Love Die

      Кабинет Кинна наполнен тишиной и глухим, раздражённым дыханием. Если бы тишина умела кричать, то она сделала бы это, погружая находящегося здесь человека в окончательное бесповоротное безумия. Потому что безумцам проще, им спускают на тормозах ошибки, от них ничего не хотят, они ничего не чувствуют. Во всяком случае Кинн думал всегда о Кхуне именно так, предполагая, что брату очень легко и просто жить в ярком мирке, наполненном извращёнными, искорёженными больным сознанием образами, и не беспокоиться об окружающих его людях. Потому что быть в своём уме Анакинну уже сложно. Ежедневно пытаться выбраться из задницы, в которую его загоняют обязанности главы основной ветви клана, бороться с Поршем и кузеном, которые поставили перед собой задачу довести его до ручки, и прятаться от собственных гложущих сомнений о том, что Вегас с Поршем могут быть правы в отношении отца. Кинну кажется, что он — самый большой и слепой дурак в этом доме, в то время как все вокруг талдычат о том, что отец монстр, что отец пытается его убить, что отец действует против него и врёт ему. Разве у этого есть смысл? Зачем ему строить козни единственному сыну, который готов вести за собой клан Терепаньякулов? Сыну, который готов пожертвовать всем, лишь бы они процветали? Вот только у него, как на зло, не получается ничего, даже сегодня сделка срывается, а на место встречи не приезжает никто из представителей Кхун’Пхано. И Анакинн не может сказать, что всегда хотел быть во главе всего этого, управлять жизнями людей, решать, кому можно дать шанс, а кто должен умереть. Но мир, обстоятельства и судьба не оставили ему выбора, делая крайним. И он правда старается, барахтается, пытается наладить связи, но вместо ожидаемого результата он получает огромное нихуя.       Кинн затягивается сигаретой, докуривая её до фильтра, и меланхолично думает, что ему хочется банально выговориться, проговорить вслух все страхи и сомнения, озвучить мысли о том, что он не может больше доверять никому, кроме отца. Хотя, при этом, в нём Анакинн тоже сомневается. И раньше был человек, на которого можно было бы вывалить всё это, совсем мальчишка, который всегда слушал внимательно и сосредоточенно, не пытаясь, как тот же Танкхун, сказать ему, что его проблемы — хрень, а он просто ноет по пустякам. Вик умел слушать, даже давать очень взвешенные, умные, не по годам взрослые советы, показывая, что у обоих близнецов мозг работал на двести процентов, вот только в отличие от Кима, у Вика было развита до такого же уровня эмпатия и способность к любви и состраданию.       Кинн иногда забывает (или делает вид, что забывает), как на самом деле ему не хватает этого взбалмошного, активного близнеца, всегда такого живого и яркого, прямо соответствующего своему прозвищу. И если Кимхана никто не рисковал называть Муншайном, боясь попасть под тяжёлый, как у отца, взгляд, то Вик почти всегда был просто Саншайном, солнечным лучом, который освещал их жизнь.       Когда Вика не стало, внутри Кинна что-то оборвалось, а чувство, что ему срочно нужно найти хотя бы кого-то, кому можно подарить свою любовь, не растраченную на брата, вылилось в отношения с Таваном, который просто воспользовался им, потоптался, как мразь, по его чувствам и посмеялся вслед, оставляя Анакинна ещё более сломленным и пустым, практически потерявшим смысл своего существования.       Наверное поэтому у него не получается довериться до конца Поршу, пойти против отца, который был рядом тогда, в той тьме, когда рядом больше никого не было. И может быть им с Кимом нужно было переживать это вместе, цепляться друг за друга, как за людей, которые до безумия любили Вика, но они были слишком невзрослыми и глупыми, чтобы понять это. И сейчас Кинн понимает, что думал и вёл себя тогда, как уёбок, потому что ещё очень долго не мог перестать винить младшего брата в случившемся, был не в силах начать думать рационально, и со злобой, глубокой тоской и болью сожалея, что в той реке нашли не Кима. И в моменты прозрения Анакинну было стыдно и противно от самого себя за эти мысли, ведь он видел своими глазами, как тух и угасал его младший брат, становясь только блёклой тенью себя прежнего. Каждым жестом, взглядом и словом Кимхан выдавал себя, показывал, насколько много боли у него внутри, и что она не становится меньше с течением времени, а только разрастается, как раковая опухоль, заставляя его медленно умирать. А потом у Кима случился какой-то переломный момент, и он уехал из особняка, пропал с радаров, закрылся в себе, чтобы через несколько месяцев выступить на сцене с первой своей песней под псевдонимом «WIK». И Кинну казалось, что он должен чувствовать злость или даже ненависть за то, что Кимхан использует имя их солнечного, любимого брата для своих завываний и несерьёзной херни. Но вместо этого он ощутил какой-то непонятный внутренний трепет: Саншайн остался с ними хотя бы в таком виде, не позволяя забывать о себе, живя вечно в их сердцах и в по-настоящему красивых песнях Кима, будто с микрофоном и гитарой в руках он действительно становился более похожим на Вика, словно в нём просыпалась частичка близнеца, который уснул вечным, беспробудным сном.       — Кинн? — Порш заглядывает в кабинет, привлекая внимание главы основной семьи, погрязшего в своих мыслях. Анакинн понимает, что он не сможет изменить прошлое, сколько бы он ни думал и как сильно ни переживал бы, ничто из этого не сможет вернуть Вика к жизни.       — Порш, ты… тебя кто-то привёз? Я собирался сегодня за тобой… — он стряхивает с плеч навалившуюся тяжёлым грузом печаль, подскакивает и быстрым шагом подходит к возлюбленному, не успевая договорить и попадая в плен его сильных рук и мягких губ, накрывших его собственные. Кинн не теряется, держит Порша за талию и вжимает в дверь, отвечая на горячий, полный любви и жажды поцелуй. Его руки скользят по бокам, сминая жилет и пытаясь вытянуть подол рубашки из брюк, когда Киттисават легонько дёргает его за пряди и прикусывает губу, отстраняя и от себя и хрипло шепча:       — Если ты любишь меня, то поверь мне хотя бы раз.       — Я… что случилось? Я верю тебе, конечно верю, Порш, — Анакинн спускается поцелуями на шею, прикусывая над воротником рубашки нежную кожу, а в следующую секунду отшатывается, смотря ошарашенно и неверяще, потому что слова его любовника звучат как бред:       — Ким работает против нас, — он поправляет рубашку, хмурится и договаривает, понимая, что причиняет своему парню боль, — и я думаю, что другие сделки тоже сорвались из-за него.       И пока Кинн пытается оправиться от шока и желания прострелить Поршу второе бедро за то, что он играет в параноика и несёт полную чушь, Корн улыбается, сидя у себя в кабинете и понимая, насколько близок розыгрыш последней партии, на кону в которой стоит всё. И раз Ким не захотел по-хорошему, не пожелал быть послушным сыном, то теперь у него не останется выбора, ведь ради этого своего сопляка он пойдёт даже против Кинна.

~~~

      Ким открывает глаза, пытаясь понять, сколько он проспал, и ощущает горячее дыхание на своей шее. Их поза, сон в обнимку и тепло тела воскрешают в его голове разного рода воспоминания от признания в любви до похищения. И последнее пугает Кимхана больше всего, заставляя его невольно обнять Чэ крепче и прижать к себе, будто кто-то может отнять у него его мальчика.       Порчэ хмурится и что-то бормочет во сне, двигая бедром по чужим коленям и задевая утренний не до конца окрепший стояк. Ким выдыхает сквозь сжатые зубы и скользит по мальчишеской талии вниз, почти невесомо оглаживает ягодицу и стискивает бедро, целуя Чэ в макушку и думая о том, что если он сейчас не встанет, то не сдержится и сделает что-то с этим красивым, ладным телом, ощущающимся рядом так правильно и нужно, будто маленькая шестерёнка находит, наконец, своё место в швейцарских часах.       Кимхану сложно себя сдерживать, особенно теперь, когда он знает, что Порчэ обязательно ответит на его поцелуй и прикосновение мелодичным, переливистым стоном, потянется к нему сам за очередной порцией немного извращённой, изломанной, но самой искренней любви. Но он останавливает себя, считает неправильным заниматься хоть чем-то отдалённо сексуальным в доме своего внезапно воскресшего близнеца. Поэтому он ещё раз ласково сжимает бедро и аккуратно выбирается из-под Чэ, выходя из комнаты и тихонько прикрывая дверь.       Как только звучит её скрип, Порчэ перекатывается на спину и мычит в ладони, пряча пунцовое от стыда лицо. У Чэ не хватило смелости попросить Кима о чём-то, как он сделал это ночью с поцелуем, но он надеялся, что принц мафии не станет себя контролировать и поможет им обоим кончить. Только вот он предпочёл поиграть в благородство и смыться в неизвестном направлении, унося с собой всё спокойствие и заставляя парня снова загрузиться десятком вопросов, главным из которых, впрочем, был: «Как им выжить?». И на него Чэ, к огромному сожалению, не знает ответа, как и не знает того, что им делать дальше, ведь если братья жили в этом мире всю жизнь, то он был новичком, который ещё совершенно не привык к законам, надиктованным мафиозным, беспощадным миром. И когда он ощущает в горле ком из внезапно навернувшихся слёз, парень бьёт себя по щекам и встаёт, решая занять себя хотя бы чем-то и дать Киму время на очередной разговор с Муном, именно поэтому Чэ поднимается с дивана и идёт на импровизированную кухню, чтобы попытаться слепить три порции еды из того, что найдёт на полочках и в холодильнике.       Кимхан сосредоточенно смотрит на лестницу, ведущую наверх, и всё же решается попытаться попасть в кабинет и порыскать там, потому что доступные для себя помещения он уже осмотрел, не находя ничего, кроме запаса голубых линз и краски для волос, сваленных под раковиной. Вик действительно очень не хотел быть похожим на прежнего себя, или на Кима. И это всё ещё приносило боль и скребло изнутри по рёбрам, хотя сыну мафии хотелось уже смириться с этой мыслью, чтобы идти дальше и не отвлекаться на проблемы, потому что у них было что-то пострашнее и поважнее того, насколько сильно изменились их с братом отношения, ведь невозможно было починить то, чему больше не суждено было работать.       Поэтому Ким подходит к комнате с компьютером и пробковой доской, но ощущает досаду, видя, что дверь приоткрыта: Вик уже внутри. И Кимхан не уверен, что морально готов к очередному витку безумно-бессмысленного разговора с вопросами, брошенными в пустоту, вот только и вернуться к Чэ он не может, ведь попасть снова в его объятия было равно тому, чтобы спустить с цепи своих жадных демонов, которые захотят присвоить Порчэ, заклеймить и оставить себе насовсем.       — А я думаю, чего это мне злобой завоняло за километр, а это братишка проснулся, — Вик скалится, отрываясь на секунду от экрана, и невольно поводит небрежно перебинтованным плечом, на котором проступили капли бордовой крови: самому бинтовать руку было очень неудобно, но Мун привык делать всё сам, давно забыв каково это — рассчитывать на кого-то ещё.       — Смотри, чтобы твоим трупом не завоняло, — огрызается Ким почти привычно, усаживаясь рядом с близнецом на соседний стул и встречаясь с его снова голубоглазым взглядом, который больше не выглядит таким пустым и безжизненным, как при первой встрече после долгих лет разлуки, будто что-то в Вике хочет выйти наружу, получить, наконец, свободу, но он не позволяет, запихивает обратно, заколачивает досками эти трещины и латает дыры.       — Ну, я думаю, что шесть лет назад им явно не пахло, — его улыбка диковатая, но видно, что даётся ему сложнее. Из-за ранения и боли ему тяжелее строить из себя психа, играть в только одному ему известную игру, в которой нет победителей, но зато все проигравшие. И Ким не выдерживает, бросает почти обречённо, звуча едва слышно:       — Я всё равно не понимаю, почему ты не пришёл хотя бы ко мне, Вик, — он сейчас не настроен на словесный обмен колкостями, выше его сил отвечать сарказмом на то, что приносит ему страдания до сих пор и кромсает, разрывает на части и так истерзанную душу.       — Я уже сказал тебе, — Мун беспечно пожимает плечами, тут же стискивая зубы и едва морщась, — когда мне нужна была помощь — ты бы не смог мне её дать, а в реке уже нашли бы наши настоящие тела. А потом я привык зависеть только от себя, нашёл способы устранять угрозу для Кинна, следил за тем, чтобы тебя на концерте никто не подстрелил и не подорвал. Даже о Солнышке узнал, потому что наблюдал за тобой, и ахуел, когда понял, насколько ты от него поплыл, — видимо морально-волевых не хватает не только у Кимхана, но и у Вика, чтобы продолжать играть в игру: «На каждый твой ёбаный вопрос я отвечу так, что ты захочешь меня пристрелить». Только если бы он знал, что немного погодя и другая правда вырвется наружу бурным потоком, никогда бы не открывал рот и не говорил бы ничего подобного.       А для Кима упоминание Чэ вкупе со вчерашним разговором служит триггером, пробуждает внутри него вспышку ревности и слова вылетают поневоле:       — Если ты знал, что он значит для меня, то почему…       — Я не склонял его ни к чему, не брал силой и даже не трахался с ним, — Муншайн пристально смотрит в тёмно-коньячные глаза близнеца, договаривая хрипло, — он хотел, чтобы я помог ему отвлечься от пиздеца, который происходил в его голове, и я помогал.       — Так ты теперь помощник? Втянул его в это дерьмо, а потом… — Кимхан сжимает кулаки и проглатывает ком желчи, подступившей к горлу, — принёс жертву, какой герой.       — Почему жертву? Я не буду делать вид, что не хотел его. И если бы он не испугался, я бы переспал с ним. Ты, Саншайн, цепляешься за того меня, которого, к счастью, нет. Того слабого, беспомощного пацана сожрали с потрохами, а выплюнули уже Муншайна, — и снова эта неестественная, полубезумная улыбка растягивается на губах, вот только Киму мерещится в ней столько боли и отчаяния, что хочется отвернуться, но он терпит, слушает дальше, будто понимает, что вот он, тот момент голой, неприкрытой правды. — Думаешь, что я, как Кхун, просто играю, а на самом деле мне не похуй? На самом деле я прячу супергеройский плащ под кроватью?       — Не продолжай, — Ким всё же оказывается неготовым, рычит, замирает в позе тигра, готового к прыжку, чтобы разорвать горло добыче, но Вика уже ничего не может остановить, когда он выходит из-за стола, опасаясь только за свою технику, и договаривает:       — Я знал, что так будет. Но правда в том, что мне действительно сейчас похер почти на всё.       — Тебе не похер на Кинна, ты сам сказал об этом, не похер на меня. И я видел, как ты защищал Чэ. Можешь сколько угодно рассказывать о том, что прежнего тебя нет, но ты всё ещё Вик, хочешь ты этого или нет. И это не изменит другой цвет волос и голубые линзы.       Ким тоже встаёт, останавливается напротив близнеца, который с каждым словом улыбается всё более безумно и дико, в конца разражаясь смехом, в котором нет ни грамма веселья — только всепоглощающая, разрушающая до основания агония боли. Он смеётся хрипло и громко, будто не может остановиться, но Кимхан, вдруг, отшатывается, когда видит, как по щекам брата текут слёзы одна за другой, горькие, жгучие и проедающие его душу, словно кислота, как и фразы, которые звучат, стоит только смеху немного утихнуть. Фразы, которые должны быть частью кошмара, безумного сна, а не пересказом того, что с Виком сделала блядская жизнь руками их отца.       — Вот именно, что я не хочу быть Виком. Не-а, нахуй, — он плачет и смеётся, ощущает, как никому ненужная душа пытается вернуться в его тело и протащить за собой то, что он пытался прятать так долго даже от самого себя, — не хочу снова собирать себя по кускам, залечивать раны на теле, наплевав к херам на душу, которую из меня вынули. Я не хочу помнить себя Виком, понимаешь, Ким, не хочу! Потому что тогда я был слабым и не мог сделать абсолютно ничего. Меня сгребли и удерживали крысы папочки, который разрешил им сделать со мной абсолютно всё. Понимаешь, Ким? Аб-со-лю-тно всё, чего бы они ни захотели, — его голос срывается, скрипит, сквозит истерикой, которую невозможно ни унять, ни остановить, потому что она слишком долго сидела внутри, накопилась, собиралась, как снежный ком. И всё, что он говорит, так не вяжется с его улыбкой, приклеенной, пропитанной ядом страданий и утраченной когда-то надежды. Ещё совсем юный травмированный мальчишка остался внутри него навсегда запертый в клетке из страданий, которые принёс тот, кто должен был их защищать, — Ким, знаешь, тогда… тогда я думал, что лучше бы они переломали мне пальцы, сломали руки и ноги, прострелили колени или изрезали ножом. Я буквально мечтал о том, чтобы они меня просто убили. Но им хотелось веселья, представляешь, хотелось вспомнить, каково быть грёбаными дикими животными, самыми низкими тварями. Им хотелось шестнадцатилетнего пацана, который не мог вырваться, только рыдал и кусался, пока его по очереди драли эти уёбки. Пока пихали в него свои грязные члены, держа руки и ноги. Я умолял застрелить меня, веришь? Я просил меня убить, Ким, потому что мне было мерзко от собственного тела, которого касались так много рук. Блядское, грязное, не достойное даже нормальной смерти тело…       — Вик… — хрипло на выдохе и изломе, после чего три шага вперёд, — Вик-Вик-Вик, тш-ш, блять, Вик… — Ким весь дрожит, ощущая, как и его глаза наполняются слезами, когда он обхватывает руками несопротивляющегося брата, рыдающего, как маленький мальчик, и цепляющегося за футболку на спине с такой силой, что кажется, будто она сейчас порвётся, а горловина впивается в кожу шеи, затрудняя дыхание. Но Кимхану совершенно плевать на это, его кроет тьмой абсолютной, огромной, как вселенная, ненависти к выродку, называющему себя их отцом. Ким знал, что с Виком произошло что-то страшное, понимал это по ответам близнеца и расплывчатым фразам, но даже не представлял, что Корн мог разрешить насиловать собственного сына. Самого ласкового, доброго и безобидного из них всех. Открытого миру, который сожрал его, не оставив от него ничего, кроме оболочки, которая теперь тонет во внезапно захлестнувших её, отвергаемых так долго, эмоциях.       Муна прорывает и он не может остановиться, смешивая истерические слёзы и смех со словами, всхлипами и рыданиями:       — И после очередного захода они думали, что я сдох или… или что у меня нет больше сил сопротивляться. А у меня и не было, у меня нихера больше не было. Я не представлял, как смогу жить дальше, зная, что со мной делали и как обошлись. Но потом… потом я вспомнил о тебе. О том, что такое может случиться с тобой, а я нихуя, совсем нихуя не предпринял, — Кимхан плачет ещё более горько, осознавая, что его Вик думал о нём даже в такой момент, когда ему нужно было думать только о самом себе, — и это дало мне сил на рывок, когда не было никого рядом, а меня уже измождённого и униженного даже не стали привязывать, и я умудрился сбежать. У меня не было плана и цели, я думал, что может быть вообще вскрыться, чтобы не жить с этим отвращением и ненавистью к себе. Но мне не давала покоя мысль о том, что со мной случится то, чего и хотел Корн, а он будет продолжать жить. Ходить опасным, смертельным палачом за вами… За тобой… Поэтому я и придумал это всё, стал для вас тенью, методично готовился к тому, чтобы стереть его с лица земли. А потом… — он немного успокаивается, ослабляя хватку, но не отходит от Кима, впервые за много лет не боится остаться в объятиях того, в чьих руках было не противно и не страшно, — потом этот мальчишка полез в документы, которые должны были обязательно дойти до Кинна, айтишник хуев. Вот так он и ввязался в это всё дерьмо, а следом за ним и ты, — и стоит Муну закончить свой мерзкий, покрытый кровью рассказ, как воспоминания накрывают с новой силой, затаскивая в Ад.       Вик смотрит вверх, на сырой, покрытый плесенью потолок, и думает о том, почему ему всё ещё так больно. Ему всегда казалось, что если ранить сразу несколько мест, то они будут болеть слабее, словно одна боль перекроет другую. Но его ладони истёрты в кровь, руки, ноги, спина, живот — всё покрыто огромными ссадинами и гематомами, нанесёнными кулаками, но внизу всё равно болит сильнее всего, заставляя его после каждого движения едва ли не выть. Хотя плакать у него больше не получается, все слёзы иссякли, выдавая только сухую истерику и хрипы, когда к нему снова кто-то заходит.       Он меланхолично думает о том, что хочет умереть. Перестать существовать в мире, где причиной твоих страданий может стать даже отец. И Вику казалось: после того, что он узнал, ненавидеть Корна сильнее не получится, но отец пустился во все тяжкие, больше не разыгрывая доброго дядюшку и выводя желание прикончить его голыми руками на новый уровень.       Вот только Вику сейчас больше не нужно ничего, кроме смерти. Разве что увидеть в последний раз Кинна и Кхуна, которые, скорее всего, побрезгуют его такого обнять, но даже просто посмотреть на них было бы уже достаточно. А ещё он хотел бы хотя бы несколько последних минуточек в своей жизни послушать голос близнеца, спеть с ним в унисон и поплакать на его груди, точно зная, что хоть Ким никогда не говорил вслух о своей привязанности к Вику, но всегда его любил и оберегал. И сейчас бы уберёг, если бы мальчишка сам не вошёл в логово зверя, с которым не смог справиться. Хотя Ким принял бы его уже и таким изломанным, помог бы отмыться, долго обнимал бы и баюкал, отгоняя кошмары детскими песенками. А потом пошёл бы к Корну и нашёл там свою смерть.       И воспоминания о близнеце отрезвляют Вика, словно наполняя его силами и мощью совершить последний в своей жизни рывок. Корн может сделать такое и с его любимым братом, со второй половиной его сердца, и он ни за что не позволит этому случиться.       Мальчишка находит в себе силы натянуть штаны и подняться, придерживаясь за стену. Он молится всем богам, которых знает, чтобы ему удалось выбраться отсюда незамеченным. И его кто-то, очевидно, слышит, пуская на его поиски людей только тогда, когда он уже уходит немного дальше и прячется в старой бочке. Осознание, что к Киму ни в коем случае нельзя идти, приходит болезненно внезапно, останавливая его от опрометчивого поступка и заставляя снова горько заплакать, утыкаясь лицом в дрожащие, израненные колени. То, что он знает о Корне, погубит их всех четверых, если он попробует связаться с братьями.       И тогда он придумывает план, который сможет воплотить в жизнь, если очень постарается, но чтобы его осуществить, Вику придётся умереть для всего мира, Кхуна, Кинна и обожаемого Кима. И он оплакивает себя, своё мерзкое тело и прошлую жизнь, когда надевает свой кулон на шею мёртвого парня, которому не повезло быть похожим с ним по комплекции, и сбрасывает в реку его труп, навсегда прощаясь с Виком, и снова умирая изнутри.       У Кима нет ни одного слова, способного хотя бы на бат отразить то, что он чувствует сейчас. Если бы он мог, то отмотал бы время назад, не дал бы близнеца в обиду, приковал бы к себе и не отпустил бы ни на шаг. Теперь принц мафии понимает, почему Вик называет Порчэ «Солнышком», хотя сам, скорее всего, этого и не осознаёт. В Чэ он видит прежнего себя, того, кого называли «Саншайн», кто любил жизнь и готов был сделать всё для своих братьев. Вот только Муншайн такой же, хоть и отпирается, говорит, что ему на всё плевать, но его поступки говорят о другом.       И Ким не рискует сказать, что ему жаль или извиниться, не уверен до конца, что Вик воспримет правильно и адекватно всё, что он будет иметь в виду, поэтому озвучивает совсем другое, приподнимая голову брата и произнося чётко, уверенно и с адски-тёмной ненавистью в голосе:       — Муншайн, мы сделаем всё, чтобы Корн сдыхал долго и мучительно. Он заплатит за то, что сделал с тобой, умоется и захлебнётся собственной кровью. Мои партнёры-якудза знают толк в харакири и пытках, — и хоть у него по позвоночнику пробегает стая мурашек от чужой жуткой улыбки, но теперь Кимхан знает наверняка, что он не имеет права проиграть. Не имеет права оступиться, потому что готов сделать всё, чтобы не пострадал Порчэ и чтобы отомстить за всю боль, которую они пережили с братом.       Они снова обнимаются, цепляются друг за друга как в детстве и успокаиваются оба как раз в тот момент, когда в дверь тихонько стучит Чэ и с опаской заходит внутрь, невольно сканируя взглядом их на наличие ссадин и травм, а помещение — на наличие разрушений. Но они молча уже что-то клацают и синхронно поворачиваются, пугая своей схожестью.       — Я приготовил лапшу, которую у тебя нашёл, добавил в неё омлет и немного острого соуса, — и стоит ему только подойти ближе, как Ким, вдруг, обхватывает его за талию, притягивая к себе и утыкаясь лицом в живот.       — Пи’… Пи’Ким, ты чего? — Чэ смущённо трёт щёку и гладит парня по волосам, стараясь не обращать внимание на сидящего рядом Муна, во взгляде которого рождается что-то непонятное даже для него самого. Мутное, странное, из прошлой жизни. Ещё Порчэ очень усердно делает вид, что не видит заплаканных покрасневших глаз у обоих близнецов, потому что понимает, что эти сильные люди не плакали бы по пустякам.       Они едят здесь же, пока Муншайн рассказывает о том, какой компромат смог нарыть на Корна и что им сможет точно помочь. Порчэ плохо понимает всё, о чём он говорит, но не перебивает, осознавая, как сильно изменилась атмосфера между братьями, насколько они стали спокойнее и уравновешеннее рядом друг с другом. И это радовало однозначно, но и немного пугало, потому что Кимхан теперь смотрел с такой глубокой, застарелой тоской, что от одного взгляда на него хотелось рыдать. Но Чэ не собирался поддаваться этому порыву, превращаясь вслух, когда настаёт очередь говорить принца мафии.       — Я понимал, что мне нужна команда и союзники, а весь Бангкок и крупные партнёры Таиланда были под Корном. И тогда я решил, что пришло время расширять горизонты. Я работаю с итальянской, русской, китайской и сингапурской мафией, вот недавно наладил отношения с якудза. Но для того, чтобы сгноить отца, нужно обезопасить Кинна и брата Чэ, а это получится только если…       — Столкнуть вас лбами, что Корн и сделал, — пока Ким говорил, Вик что-то сосредоточенно просматривал, чтобы продемонстрировать нарезку интересных кадров — обычно это всё удалялось крысами отца, но сегодня запись с «проваленной» сделки Кимхана осталась на месте и была сделана с самых удачных ракурсов.       И это не удивляет никого из них, даже Порчэ, который должен был понимать, что его мигающий маячок в студии Кима наведёт старика на какие-то мысли, но он не думал, что это случится так скоро. И ему страшно за себя, страшно за брата, но ещё страшнее за этих близнецов, которые, ни на секунду не впадая в панику, начинают обсуждать план, который Чэ прерывает тихой, но уверенной просьбой:       — Научите меня стрелять. Чтобы я мог защититься и не прятаться за вами.       Ким хмурится, прикусывая губу, и качает головой из стороны в сторону, выдавая категоричное:       — Нет. Я увезу тебя туда, где…       — Он найдёт его везде. Солнышко — твоя Ахиллесова пята, и Корн перевернёт к херам мир, чтобы его найти. Я научу тебя, — Мун кивает и сразу же встаёт, ощущая, как в его ладонь вцепляется близнец, — я могу стрелять обеими руками одинаково хорошо. Обещаю, лапать его не буду, — и вот сейчас снова ухмыляется, но в этой ухмылке нет вызова или злости, а только то, что он дразнит своего брата, который до сих пор не может уложить в голове то, что узнал. Но для этого у него найдётся время, пока Чэ будет пытаться хотя бы раз попасть в цель, которую они прикрепят к стене на кухне. Как и время для того, чтобы придумать, как сделать так, чтобы его солнечному мальчику не пригодились эти навыки никогда. И он не понимает, как Вик смог настолько быстро вернуться к состоянию, привычному для Муна, но потом Ким с агонией боли вспоминает, что его близнец существовал с этой правдой один на один все эти шесть лет, не имея возможности хотя бы на секунду забыть обо всём.       И как бы сильно Кимхану ни хотелось остаться здесь, он знает, что им нужно уйти, поэтому они покидают дом Вика уже ближе к вечеру, скованно прощаясь, уходят довольно далеко, петляя по улицам, и только потом звонят Нону.       Ким не уверен, что хочет сегодня остаться один в своей квартире после всего, что узнал, но сомневается, что имеет право просить Порчэ остаться с ним. Вот только мальчишка решает всё за него, переплетая их пальцы и укладывая голову на плечо, сидя на заднем сидении:       — Я думаю, что если брат тебя подозревает в заговоре против них, то уже увидел мой сигнал рядом с твоим и приготовил много вопросов, на которые я не хочу отвечать. Можно я останусь с тобой? — и он ласкает тонкими пальцами внешнюю сторону сильной руки, на которой видно вены и пястные косточки, краснея ушами и понимая, чем может закончиться эта ночь. И он хочет, чтобы она именно так и закончилась, потому что сейчас, в эту самую секунду он понимает, что «потом» может не наступить для них никогда.       А Кимхан осознаёт, что не хочет и не может остаться один, боится, что следующий день станет для них последним, сжимает аккуратную ладонь сильнее в своей руке и шепчет, утыкаясь носом в волосы:       — Останься со мной, — потому что он просто не сможет уснуть и не думать о том, что случилось с Виком. Что случилось с ними всеми из-за всего одного человека, возомнившего себя богом, которому разрешено управлять судьбами.