Love Die

      Корн смотрит на Вика, как на призрака, прекрасно осознавая, с какими знания явился его вроде бы мёртвый сын, и мысленно перебирает всевозможные варианты, надеясь отыскать нужный, самый верный и беспроигрышный. Хотя его надеждой всё ещё остаётся Кинн, который вряд ли поверит на слово даже когда-то любимому младшему брату, потому что он исчез, уничтожив его душу, а таких людей Анакинн не прощает и не проявляет к ним благосклонность: всё, как учил Корн. Или он очень надеется, что хоть один сын действительно оправдает его ожидания.       — О, я вижу, ты немного удивлён, — Мун подходит ближе, равняясь с Кимом, прижимающим к себе Порчэ, как самое важное существо на земле, — хотя нет, ты точно в ахуе, — и Муншайн старается, держит маску полубезумного психа, улыбается по-хищному широко и злобно, но точно знает, что не обманывает этим отца. Да и не пытается это сделать. Потому что Муну хочется, чтобы Корн видел, какую сильную, бескрайнюю, всеобъемлющую ненависть он испытывает, Мун желает, чтобы в его ледово-голубых глазах Корн узрел калейдоскоп того, что с ним хотел сделать его младший сын. Их отец не был человеком, не был простым главой мафии, Корн был порождением тьмы, зловонным выкидышем Ада, явившимся в этот мир, чтобы разрушить их жизни. И пусть сам Муншайн думает, что его жизнь больше никогда не станет прежней и не приобретёт яркие краски, но он хотя бы уничтожит это воплощение вселенского зла, называющее себя их родителем.       — В-вик… — Кинн, кажется, приходит в себя, хлопая глазами и пытаясь понять, кто перед ним. Хотя кого он обманывает, плюс шесть лет, серо-голубые волосы, голубые глаза и даже татуировки, усеивающие кожу, не смогут сделать так, чтобы он не узнал своего Вика. А тошнота подкатывает к горлу так резко, что он еле сдерживается, чтобы не выблевать внутренности. Ему остаётся только надеяться, что он сможет устоять и не рассыпаться крошевом у ног Порша, который, словно чувствуя, подходит ближе и прикасается плечом к плечу — акт поддержки, который позволяет Кинну цепляться за реальность, смотреть в спину когда-то самому важному человеку в своей жизни, который был его душой, сердцем, миром и отдушиной.       Муншайн морщится при упоминании этого имени и на мгновение поворачивается к Анакинну, ухмыляясь так, что по коже бегут мурашки:       — Прости, старший братик, я бы с тобой поболтал, но у меня тут дело к этому старому уёбку, — внутри копошится что-то из прошлого при взгляде на Кинна, который опускает дрожащую руку вниз с зажатым в ней пистолетом и сводит брови к переносице, всем видом выражая такую боль, что будь Вик собой прежним, то уже просил бы прощения у брата за всё, что ему пришлось пережить. Но он не был прежним собой, не был любящим Виком и открытым миру человеком, потому что его сломали и перекроили, причинили невыносимую боль, запечатали внутри его груди вечную агонию, вылепив нового его, с углами и неровностями, неспособного больше на светлые эмоции, но такого сильного и готового на всё ради достижения своей цели.       — Кинн, у меня сейчас в глазах двоится что ли? — Порш внимательно смотрит на близнецов и хмурится, наблюдая, как Чэ обнимает Кима обеими руками за пояс. И он, казалось бы, должен попытаться оттащить брата подальше, затолкнуть себе за спину, заставить его вообще уйти отсюда, но вместо этого старший Киттисават почему-то мгновенно расслабляется, когда Порчэ поворачивается, будто почувствовав взгляд, и улыбается уголками губ, практически незаметно кивая. Поршу немного горько осознавать: не умеют они с Чэ влюбляться в правильных, подходящих людей, выбирая тех, кого в детстве родители учат обходить десятой дорогой. Вот только у них с братом что-то обойти не получилось, вместо этого они оба буквально нырнули с головой, вцепились зубами в запретный плод и не хотели отпускать.       Порш снова смотрит на стоящего рядом Кинна и кожей ощущает, как ярко и мощно от него веет внутренней истерикой: в выражении лица, в слишком прямой спине и дрожащих руках — историю с этим странным Виком им ещё предстоит обсудить, и не только с Анакинном, но и с Кимом, присвоившим имя брата-близнеца себе как псевдоним. И пока что Порш не может ничем помочь своему возлюбленному, поэтому просто сжимает ледяную, свободную от пистолета ладонь, чтобы показать: он здесь, он всегда рядом. И единственное, что старшему Киттисавату очень понравилось в этом театре абсурда — выражение на лице Корна, такое удивлённое и ошеломлённое, если не сказать шокированное. И хоть сохранялось оно всего несколько секунд, но этого было достаточно для какого-то внутреннего ликования, ведь Поршу ещё ни разу не приходилось видеть удивление на лице этого старика, а значит этот Вик является кем-то очень интересным и способным заставить этого невозмутимого уёбка поджать хвост.       Но Корну нет дела ни до кого из его неблагополучных детей и племянников, все размываются, покрываются блюром и мутностью, потому что Вик жив и это самое непредсказуемое, что могло его сегодня ожидать. Впервые за много лет он ощущает лёгкое волнение и мандраж, а исход этой встречи становится максимально невообразимым и даже волнительным. Вот только этот сопляк переоценивает значимость своего слова после того, как исчез на шесть лет, трусливо прикинувшись мёртвым. Кинн сразу же сочтёт его предателем, без вариантов и каких-то размышлений, Кхун в лучшем случае будет нести какую-то чушь, а Ким… Ну, он, похоже, какое-то время был в курсе, что близнец не испустил дух, потому что удивления на его вечно бесстрастном лице не было совсем, зато в глазах отображалось что-то очень похожее на те эмоции, с которыми на Корна смотрел Вик: ещё один щенок, который забыл своё место. Но он, Корн, глава огромного мафиозного клана, лучший марионеточник и лидер, в любом случае, выйдет победителем из этой ситуации: он манипулирует целой империей и сотнями людей, что ему горстка сопляков, выпивших эликсира храбрости.       — Вик, сынок, неужели ты жив… — он не рискует подойти, но намеренно взмахивает якобы дрожащей от волнения рукой, отдавая сигнал телохранителям опустить оружие: Корн же добрый папочка, ему нужно продолжать играть свою роль даже тогда, когда на поле появляется новый игрок с использованием чит-кодов, — и я, и твои братья так долго тебя искали. Даже после того, как нашли труп очень похожего на тебя мальч…       — Ой, брось, папочка! — Муншайн поводит забинтованной рукой и радуется, что это не та, которую он использует, чтобы нажимать на спусковой крючок, — я думаю твои выродки в красках рассказали, что делали со мной, — Ким на этих словах морщится и прикусывает щёку изнутри, до синяков сжимая плечо Порчэ, пока близнец продолжает говорить, — так что был бы трупик чуть свежее, ты бы сразу понял, что это не я. Но я очень заботливый сын, сделал всё, чтобы убедить тебя, что тебе удалось меня уничтожить. Хотя, признаться честно, мне ещё долго приходилось прятаться от твоих рыщущих повсюду крыс, — его голос пропитан ядом и жутким арктическим холодом, от которого по коже Чэ бегут мурашки, и он боится повернуться и посмотреть на Муна, опасаясь, что не выдержит той волны ненависти, захлестнувшей его с головой.       — Ты, блять, правда думаешь, что можешь вот просто так ожить, болтать тут и не обнять старшего брата?! — Кхун смаргивает первую волну шока и перетягивает на себя внимание, заставляя телохранителей Корна вскинуть оружие и приготовиться стрелять. Но когда Танкхун делает шаг вперёд, на него направляется и дуло автомата вместе с леденящим душу голубоглазым взглядом.       — Я тоже рад тебя видеть, Пи’Кхун, но не подходи, — Мун толкает щёку языком, а с его губ не сходит улыбка. Ситуация — ахуеть какой сюр, но представление Кхуна может и подождать подходящего времени (если оно для них настанет), а пока пусть лучше стоит на месте, может быть останется целее.       — А-арм, ты это видишь?! Он… он целится в меня, Арм. А ты что стоишь? Пол, вот убьют меня, а ты так и будешь стоять. Уволю вас к хуям, сам себя буду защищать. Отдай! — телохранитель не успевает ничего сделать, когда у него выхватывают пистолет и крутят в руках, — ну и мерзкая штука, — Танкхун брезгливо держит оружие, рассматривая его со всех сторон, но Полу не возвращает, оставляя у себя и впериваясь взглядом в младшего ожившего брата, который смотрит теперь исключительно на отца, негласно поздоровавшись со всеми присутствующими. И будь он сейчас с Корном наедине, мозги отца соскребали бы уже со стены, но впервые за шесть лет Мун не был один, ощущал их взгляды, непонимание, отчаяние, злобу и осознавал, что их разделяет слишком глубокая пропасть. И прежде чем они все в неё упадут, он раскрошит эту маску на лице Корна.       — О, всё, как прежде, — Муншайн раскачивается с пятки на носок, ощущает, что его буквально штормит от ненависти, — мы тут собрались всей большой, дружной семьёй. Не хватает только дядюшки Кана, любимых кузенов Макао и Вегаса, — Вик стучит по подбородку, будто пытается вспомнить своих родственников, — а, точно. И мамы.       Он видит и чувствует, что на этом слове вздрагивают все братья, а Кимхан, стоящий рядом, своими «объятиями», кажется, делает Солнышку больно, но Мун знает, что близнец просто ничего не может с собой поделать: Ким умный, Ким понимает, что Вик сказал это точно неспроста. И от этого на душу Муншайна падает новый слой агонии, в которую его загоняет полоснувшая по внутренностям боль.       Вик всегда хотел быть полезным для своей семьи, хотел охранять и защищать своих старших братьев, оберегать близнеца, но, при этом, не брать в руки оружие. И для того, чтобы осуществить всё задуманное, пока Ким убивался в спортзале и на стрельбище, он проводит дни и ночи за ноутбуком, учился новым фишкам, что-то разрабатывал, копался в программах, разбирал имеющуюся под рукой технику, доставал технарей отца, проверял и перепроверял, доводя до идеала систему защиты, которая делала невозможным извлечение данных с устройства без их повреждения. Это было бы очень круто и ценно в их мире, где информация была настолько же важна, как и деньги. Поэтому он продолжал ещё больше работать над ней, отмахивался от любимого брата, когда он пытался вытолкать его из кресла и отправить спать. Но Вик не мог пойти спать, у него было почти всё готово, он уже установил близнецу на компьютер все необходимые программы, показал и рассказал, как ими пользоваться, и собирался то же самое сделать с устройством отца.       Наверное поэтому он уходит из комнаты, едва ли наступает утро. Кимхан уже тоже уехал из дома, хотя он сегодня снова прогуливает школу из-за занятий по вокалу, которые были под запретом. И если бы Вик знал, что этот день закончится так, он хотя бы дождался Кима, обнял его напоследок и напомнил, что очень его любит и что близнец для него самый важный человек во всём мире. Но время вспять он повернуть уже не мог, пробираясь в кабинет отца с заговорщическим выражением на лице: Вик хотел, чтобы папа лично убедился в таланте сына к программированию и перестал нагружать его ненужными тренировками и бесполезными стрельбищами, парень хотел доказать, что он может быть полезен семье не только с глоком в руках.       И Вик не знает, было бы ему лучше оставаться всю жизнь в неведении, быть рядом с братьями, проживать полную опасностей, но по их меркам счастливую жизнь, встретить кого-то, может даже влюбиться или шагнуть в кабинет отца, выбрав путь в один конец? Вот только история, как известно, не знает сослагательного наклонения, потому что он всё же пробрался в кабинет, влез в компьютер, взломал лёгкую систему защиты и чёрт его дёрнул открыть папку с пометкой «Важно». Вик до сих пор не знает, для кого это было важно и почему это хранилось вот просто так, но то, что он прочитал — не забудет никогда, просто не сможет. Даже позже, когда над ним измывались и насиловали перед глазами были буквы, которые отпечатались на сетчатке навечно:       «Господин Корн, миссия выполнена, Малли Дарика Терепаньякул устранена. Деньги за миссию получены».       Их маму, их сияющую звезду убили не враги Корна, не какие-то наёмники Кана или якудза, их любящее сердце уничтожили по приказу отца.       И хоть Вик тогда с застилающими глаза слезами пытался закрыть документы, оставить всё, как было, но он не являлся первоклассным шпионом, умеющим моментально запереть эмоции на ключ, он был просто мальчиком, у которого только что рухнуло на голову небо.       Вик помнит, как выбрался из кабинета, помнит, как быстрым шагом шёл к своей комнате, цепляясь за стены, спотыкаясь и чуть ли не падая, путаясь в собственных ногах, но не дошёл, просто не успел. Вик помнит, как пытался кричать, помнит, как вырывался и старался ударить, но их было так много. Его притащили обратно в ту злополучную комнату и поставили на колени перед чудовищем, которое он называл отцом, которое он даже любил и ругался на Кима, когда близнец нелестно отзывался о папе. Но, кажется, именно Вик был слеп и глуп, слишком добродушный и наивный, поплатившийся за своё будущее.       — Вик, мне казалось, что я с детства учил вас тому, что у всего есть последствия: у слов, у действий и даже у мыслей. Неужели ты думал, что сможешь покопаться в моих документах и спокойно, безнаказанно уйти? — мальчишка поднимает голову, смаргивая крупные слёзы, и видит, что Корн знает, какие именно файлы открывал парень. Только ему так страшно, до дрожи и онемения в руках и ногах, он думает, что должен отпираться, должен выиграть время, а потом сбежать, забрать Кима, увезти силком, через время вернуться за старшими, когда сможет их всех защитить. Главное — время.       — Па-пап, я просто хотел поставить тебе на компьютер защиту, просто хотел тебя удивить и…       — Можешь считать, что ты меня удивил. Своей глупостью и наивностью, — Корн встаёт со своего кресла, подходит к плачущему мальчику и наклоняется, хватая его за волосы и заставляя смотреть себе в глаза, в которых угольно-чёрные монстры танцуют на костях, — ты сдохнешь, как и твоя мать, которая не знала своего места. Мне немного жаль, ты был бы полезным, но поступил, как мелкая глупая тварь, — он сжимает пальцы сильнее и ухмыляется, слыша болезненный всхлип, — о, поверь, это ещё не больно. Но ты скоро узнаешь, о чём я говорю, — он брезгливо отдёргивает руку и выпрямляется, — увезите его.       Вик больше не вырывается, только плачет, уткнувшись лицом в колени, и повисает тряпичной куклой, когда его выводят из комнаты и увозят из особняка. Он так хотел, чтобы ему помогли, чтобы его спасли. «Ким, пожалуйста, братик», — и если бы Кимхан был рядом, он бы сделал всё, чтобы ему помочь и вырвать из лап этих мерзких выродков. Вот только его не было. Никого не было. Вик остался один на один со своими мучителями: людьми, которым родной отец разрешил делать со своим сыном всё, и собственными воспоминаниями, которые будут страшнее любой пытки.       — Вик, к чему ты говоришь о маме? — голос Кинна звучит надломлено, практически мёртво, Анакинн хмурится и поворачивается, пересекаясь с таким же выражением на лице Кхуна, непривычно адекватного, серьёзного и сжимающего в руке пистолет, как влитой. Внутри главы основной семьи сворачивается ком, который уже больше не позволяет игнорировать всё, что говорят окружающие об отце, — объяснись, блять!       Муншайн не реагирует, смотрит на Корна, вспоминая в очередной раз свою боль, слёзы и ненависть, к себе, прежде всего. К своей слабости, беспомощности и доверчивости, к тому, что его можно было так просто сломать и уничтожить, заставить перестать существовать.       Стоящий рядом Ким толкает Чэ себе за спину и достаёт пистолет, направляя на отца. Ему не нужно лишних объяснений, он понимает, о чём именно хочет сказать брат, но слышит выкрик позади себя:       — Ким, нет! Или я буду стрелять в тебя, — Кинн правда направляет оружие в спину Кимхана, и рычит, как разъярённый зверь, — Порчэ, отойди.       — Не отойду, — мальчишка обнимает своего возлюбленного сзади, становясь самым настоящим щитом, прикрывающим спину. Его всего колотит от того, как всё сложно и запутанно в этой конченой семье, от того, что пережили все они из-за одного человека, стоящего перед ними, но он стойко держится, не позволяя себе раскиснуть: это их общая драма и им из неё выбираться, желательно живыми.       — Опусти блядский пистолет, ты не будешь целиться в моего брата, — Порш дёргает Кинна за руку, но замирает, слыша хриплый, тихий смех.       — Какие же вы все убогие и жалкие, — маска доброго милого дядюшки и отца плавится, как воск, и сползает с искажённого сумасшедшей улыбкой лица, — я до последнего надеялся, что из вас вырастет хоть что-то путёвое. Ведь правду говорят: какая сучка, такие и щенки, — он делает короткое, еле заметное движение и звучит выстрел, а Ким хватается за рану на боку, расползающуюся красным пятном по белой футболке.       — Пи’Ким!       — Ким!       Раздаётся возглас, Чэ опускается на пол, прижимая к себе раненого Кимхана, который упорно продолжает держать наготове пистолет, но Вик ударом ноги выбивает его, отшвыривая в сторону. Близнец сжимает сильнее кровоточащий бок и хрипит:       — Мун, какого хуя?       — Отдохни, Саншайн и не рыпайся, — он пересекается с Порчэ взглядом и улыбается ему, начиная говорить, — Кинн, ты спрашивал о чём я, — Муншайн возвращает своё внимание человеку, которого искренне ненавидит, — так вот, шесть лет назад, на компьютере этой конченой мрази я нашёл отчёт от наёмников, в котором сообщалось, что он оплатил убийство нашей мамы. Интересно, а за меня ты тоже платил или они сами, бесплатно?       — Отец… — Кинн хоть и не ранен, но ему кажется, что у него так же, как и у Кима, сейчас откажут ноги и он рухнет на холодный бетон.       Чэ стискивает Кимхана, ощущает его дрожь и баюкает в своих руках, желая закрыть уши и не слышать то, что дальше произносит грязный рот Корна:       — Имели тебя по очереди, как подзаборную шлюху? Ну, это их инициатива, так что я им заплатил по стандарту, за твою смерть, — в нём не просыпается ни одна человеческая эмоция, кроме сожаления: вырастить наследника, достойного управлять целой империей, у него не вышло, — Кинн, сынок, ты лучше выйди, подыши воздухом, чтобы я разобрался с кучкой этих тупиц и продолжил лить тебе в уши всякое дерьмо. Может ещё кто-то вроде Тавана захочет поработать на меня, и тебя снова бросят, как ненужную вещь. Правда, Порша придётся пристрелить, он слишком часто лезет не в свои дела, думает, что может меня победить, — Корн берёт у телохранителя пистолет, пока другие целятся во всех присутствующих. Каждый из парней находится на мушке, но старик направляет своё оружие на Вика, — я не верил, что ты сдох. Долго не верил. Обыскал всё, что смог, потому что такие, как ты и твой близнец, так просто не сдаются, но от тебя была тишина, и я впервые подумал, что ошибся. Согласен, это мой просчёт. Но ты всё равно приблизил смерть своих дорогих и любимых братьев, подтолкнул их лично к краю. Твоя смерть была бы для них спасением, была бы путёвкой в будущее. Может быть не для всех, потому что мои дети умудрились оказаться такими слабаками и поставить чужую жизнь выше своей собственной. Кинн, ты, наверное, обидишься, но Ким выбрал не тебя, а мальчишку Порчэя, готов был ради него даже тебя убить. А Вик, твой дорогой Вик даже не удосужился дать знать о том, что жив. Больно, наверное, когда тебя снова и снова предают? Задумайся, может быть ты просто большего и не достоин? — Корн считает, что только он сможет выбраться отсюда живым, все партнёры Кинна и Кима — его партнёры, этим мелким выродкам неоткуда брать помощь и поддержку, они обречены, поэтому он измывается напоследок, говорит то, что давно крутилось на языке.       — Я не… я… почему ты убил маму? — Анакинн выпускает пистолет из ослабевших пальцев и падает коленями на пол: кажется, он от боли не может даже дышать, пока его внутренности пропускают через адскую мясорубку. Пазлы самой мерзкой в жизни картины складываются в голове. Вик узнал, что отец заплатил наёмникам за смерть мамы, и сам попал в руки людям, которые насиловали его и должны были убить. Кинна трясёт от навалившейся правды и осознания, что Порш был прав, Ким и Вегас были правы, даже Кхун пытался когда-то что-то сказать об отце, но он упорно не верил, считал, что они наговаривают, не понимают, хотят дискредитировать Корна в его глазах, но в итоге не понимал именно он. И сейчас не понимает, как можно было не замечать этой дьявольской, безжалостной ауры, которая исходит от от этого ублюдка буквально волнами, как можно было не видеть этого его ужасающе пустого взгляда и не понимать, что ему нужна только власть, только грёбаный покорённый мафиозный мир у его ног. И может быть этого самого мира он и не получил, зато у его ног теперь был поверженный сын, который больше не видел смысла жить. Вот только Корну всё равно было мало, он продолжал издевательски говорить, больше не видя смысла что-то из себя строить и продолжая направлять оружие прямо на Вика.       — Ваша любимая мамочка могла быть жива, если бы не захотела так же, как и Вик, мешать моим планам. Видите ли, она говорила, что я монстр и рядом со мной наши дети будут страдать. Пф-ф, дурость какая. Конечно будут, они и должны страдать, если хотят почувствовать мафиозный мир и научиться в нём жить. Должны пережить похищения, ранения, травмы, изнасилования и не сломаться, — он смотрит на безэмоционального, как искалеченная кукла, Кхуна, — почувствовать предательство, смерть любимых и пройти через всё это. Только так воспитываются лидеры и закаляется внутренний стержень, только так появляются сильнейшие мира сего. Но вы все оказались негодными, слабыми и тупыми. Хотя даже из-за принципа я не мог позволить ей вас увезти. Поэтому и пришлось решать проблему радикально. И я, в целом, доволен исходом. Хотя в моих планах было то, что Ким убьёт Кинна, а заодно и Порша, станет лидером всей семьи, и рядом с ним может быть был бы живой сопляк Чэ. Но ваша любовь, привязанность, жажда мести и расправы привели вас к такому печальному финалу. Отсюда живым выйду только я и мои люди, а вы все будете медленно и мучительно…       Порчэ нащупывает у Кима за поясом пистолет, всего секунду думает о том, что больше возможности может не быть, вскакивает и стреляет, целясь в Корна, но задевая только плечо.       — Чэ! — Вик закрывает его собой и выпускает автоматную очередь по телохранителям и Корну, нескольких убивая, но мычит сам, получая ранение в ногу. Вокруг гремит перестрелка и злое, безэмоциональное: «Убрать всех выродков», — а перед Муном стоит выбор: вытащить и прикрыть сейчас Кима с Чэ или пойти за отцом, пытающимся уйти? Смерть Корна — его цель на протяжении всех лет, что он был наедине с собой, его главная миссия и повод открывать глаза по утрам. Он шёл к этому, день за днём прорабатывал план, прощупывал почву, подбивал опоры этой грёбаной империи. И теперь Мун должен закончить то, что начал, должен убрать виновника всех их бед, очистить мир от его существования, но сейчас у его ног лежит почти бессознательный близнец, а к нему, как мокрый испуганный котёнок, жмётся Порчэ.       Муншайн стреляет снова и снова, прикрывая их, но видит, как один из ублюдков направляет пистолет на старшего брата, кричит ему:       — Кинн, сзади! — и сам стреляет туда, выиграв всего секунды. Вокруг разворачивается настоящая бойня, когда он принимает решение и присаживается рядом с мальчишкой, закидывая себе на плечо руку Кима, затаскивая его за бочку и дёргая Чэ за собой. — Сука, он сейчас уйдёт. Блять!!! — Вика трясёт, но он не может даже высунуться, в последний момент заметив, что Кинн, вроде, пришёл в себя, а Кхун орудует пистолетом лучше всякого профессионала и прячется в укрытии со своими телохранителями. Вот только его цель, его миссия, которая позволяла ему жить все эти годы, получается, провалена? Он облажался снова, не смог завершить её, не смог убить, уничтожить Корна, разобраться с человеком, который убил их любимую маму. И ради чего он это сделал? Чтобы рядом были мальчишки, над которыми можно было измываться? Морально уничтожать?       Муншайн высовывается сбоку, но его тащат назад, а в том месте свистит пуля. Порчэ обнимает его сзади за плечи, сжимая, что есть сил, ощущая, как мышцы невольно каменеют под пальцами:       — Он не стоит твоей жизни. Он не стоит ничьей жизни, Пи’Вик… — Чэ колотит словно от лихорадки, а Вик стреляет в воздух, громко крича. Он орёт, как раненый, умирающий зверь, который потерял всё.       — Я должен был его убить! Я должен был его уничтожить! Он сделал меня таким, блять! Я хочу, чтобы он заплатил! Я хочу, чтобы он страдал!       — Мун, он заплатит, он за всё, кх-х, заплатит, — Ким поднимается выше, опирается спиной на бочку и блёкло улыбается, когда Порчэ сжимает его ладонь. В нём сейчас нет ревности или обиды, он как нельзя чётче осознаёт, что его любимый мальчик нужен его брату, который будто теряет все силы и сидит в чужих объятиях, смотря в пустоту, но Кимхан знает, что он внимательно слушает, — склад окружили люди моих партнёров из сингапурской мафии. Корн не сможет уйти и сбежать, ему не дадут. Но его и не убьют. Я оставлю его тебе, Вик.       Потому что Кимхан понимает, что его близнец больше всех достоин этого акта возмездия за всё, что с ним произошло. Всё, что с ним сделал этот человек. И хоть маму они все любили одинаково сильно, были для неё маленькими и обожаемыми детьми, но Вик страдал столько лет в одиночестве, не имея возможности поделиться с кем-то или с помощью кого-то унять боль, поэтому Корн должен умереть от его рук.       — Все живы? Чэ? — как только утихает стрельба, первым отзывается Порш и бежит, хромая, на голос брата, падая перед ним на колени и с бешеными глазами ощупывая его, одновременно пробегается взглядом по близнецам и ляпает, — меня пиздец как пугает мысль, что ты можешь быть сразу с ними двумя, — он указывает пальцем на раненых парней и убеждается, что кровь на Порчэ чужая, — поэтому лучше уж один Ким, я смирюсь. Постараюсь. Наверное.       Бледный, напуганный, еле живой Порчэ мгновенно лихорадочно краснеет и стонет, пряча лицо в ладонях:       — Хиа-а’, ну блять.       — Нет, Чэ, лучше молчи. Пожалуйста. Я не переживу, если ты скажешь, что трахаешься с близнецами. Я пошёл. Молчи! — он вскакивает и ухрамывает к Кинну, который, вроде, не ранен, но выглядит хуже них всех.       — Если я подстрелю твоему брату вторую ногу, он сильно обидится? — Ким еле держит глаза открытыми и стонет от боли, когда вместо ответа мальчишка поднимает его на ноги и с помощью Муна ведёт к выходу.       Муншайн стойко молчит и отводит взгляд, не смотрит ни на Кхуна, ни на Кинна, а только упорно двигается к выходу, где его ждёт незаконченное дело.       Корн находится на улице на коленях в окружении трупов своих телохранителей и людей, стоящих рядом с Вегасом и Питом.       — Не только ты, Ким, работаешь с этими ребятами, — кузен салютует, криво ухмыляясь, и слышит рядом ворчание своего парня, который вообще не хотел выпускать его из дома, но ничего не смог сделать против: «Они там будут убивать этого ублюдка, а я всё пропущу?». Именно поэтому он сейчас стоит здесь и удивлённо смотрит на якобы мёртвого кузена, — это же насколько люди хотят твоей смерти, дядя, что воскресают.       Кхун непривычно молчаливый стоит в стороне, отворачиваясь и прикусывая губу. Он не может уложить в своей голове, в которой действительно не всё в порядке, события, произошедшие за последние несколько часов. Смерть мамы уже тогда казалась ему очень подозрительной, а исчезновение и самоубийство Вика тем более, но прогрессировавшие психические проблемы не давали ему сосредоточиться на чём-то одном и из-за этого он упускал суть вещей, о которых уже тогда нужно было задуматься. Танкхун чувствует себя непривычно виноватым перед Виком, которого они с Кинном должны были защищать, как старшие братья, но в итоге ничего не смогли сделать и позволили Корну сотворить такое. И да, он понимает, что Вику было шестнадцать, что он уже не считался маленьким даже в обычном мире, что уж говорить о преступном, но это не снимало с него груз ответственности и не позволяло отмахнуться от назойливых мыслей: «Их младший, самый светлый, чистый и искренний братишка пережил такое, после чего другие люди правда полезли бы в петлю или вскрыли бы себе вены». Но Вик оказался сильнее обстоятельств, сильнее их всех вместе взятых и теперь стоял впереди, не обращая внимание на кровоточащую рану на ноге: это ничто по сравнению с тем, как обливается кровью в груди сердце.       Кинну же не хочется говорить ничего, потому что перед ним был живой Вик, совсем не такой, каким он его помнит, но это был всё ещё он, а у Анакинна так всё внутри болит, что он может только обнимать Порша, держась за него, как за ускользающую реальность. Его мир перевернулся и рухнул прямо на него, раздробив кости, порвав сухожилия и залив всё вокруг ярко алым. Именно так Кинн чувствует себя, осознавая насколько слепым он был, насколько сильно доверял человеку, который сделал с ними такое.       Мун отпускает Кима, позволяя Порчэ одному его держать, и подходит к Корну, присаживаясь на корточки и смотря в тёмные, мутные от боли из-за ранений глаза, хотя своих ран Вик даже не ощущает благодаря адреналину и бушующей в груди ненависти. Во взгляде отца нет ничего: ни раскаяния, ни сожаления, ни печали, только тьма. И она не исчезла даже когда его шмотки покрылись пылью, а с лица слетело нейтральное простодушие.       — Ты как был выродком, так и остался. Вы ничего не сможете без меня, развалите всё и сдохнете!       — Даже если развалим, даже если сдохнем, мы сделаем это спокойно, потому что тебя уже не будет, — у Муна нет сил на улыбку, нет сил на сарказм и ядовитые фразы, но у него всё ещё бушует внутри желание отомстить, поэтому он встаёт и просит, не оборачиваясь, — Солнышко, закрой глаза, — потому что Муншайну не хочется, чтобы этого мальчишку травмировало ещё больше то, что парень будет делать.       И как только Порчэ жмурится, звучит первый выстрел, а тишину прорезает вой:       — Блядкое отродье, которое не имеет права на существование, — Корн хрипит, когда его поднимают с коленей, и ему в плечо прилетает пуля, выпущенная Муном.       — Это тебе за Кхуна, — и Вик не будет рассказывать, произносить в слух, хоть и знает, что по наводке его отца сделали со старшим братом, как издевались, как мучили его, доводя до сумасшествия.       — Поехавший, больной на голову, повёрнутый на рыбах щенок, которому место было на помой…       Ещё один выстрел звучит следом, а Корн орёт из-за боли, пронзившей второе плечо:       — А это тебе за Кинна, — Муншайн смотрит холодно и ни один мускул не дёргается на его лице, только в груди разливается, разгорается долгожданное удовлетворение. И пусть для многих месть — это не выход, но тогда им нужно немного пожить в его шкуре, чтобы переосмыслить это мнение.       А Корн, кажется, ставит перед собой цель, напоследок, нанести глубокие раны хотя бы своими словами каждому из присутствующих:       — Молодец, Викки, защищай человека, который не видит дальше собственного члена!       — А это тебе за Кима, — Мун выпускает две пули в живот, заставляя Корна закричать ещё громче и согнуться пополам, повиснув на руках у крепко удерживающих его парней.       — А Ким… — хрипит ублюдок, — Ким мог быть и правда полезным… полез-знее вас всех, если бы не захотел присунуть своему… своему маленькому фанату.       — Добей его, заставь его заткнуться или это сделаю я! — Порш не выдерживает, сжимает руку Кинна, по щекам которого безостановочно катятся слёзы, но в глубине души понимает, что убить Корна этот Вик заслужил больше всех.       Ким держится в сознании из последних сил, цепляется за продолжающего жмуриться Порчэ и не отрывает взгляда от Муна, который даже не думает опускать пистолет.       — А это тебе за кузенов, — ещё одна пуля пробивает ткань брюк и плоть, застревая в бедренной кости и заставляя Корна взвыть в очередной раз, но Муншайн знает, что у него уже нет сил на слова. Да и слова сейчас никому больше не нужны, — а это тебе за семью Киттисават, — никому, кроме него самого.       Ещё один выстрел и ещё одна пуля влетает в тело Корна и сопровождается болезненным стоном. Корн уже на грани смерти, а сердце вот-вот остановится из-за боли, но Мун не может позволить этому случиться, шагает вперёд, приподнимает голову отца пистолетом, упираясь дулом ему под подбородком, смотрит в подёрнутые ненавистью глаза, рассматривает лицо, искажённое от боли, следит за тем, как из уголка рта течёт кровь, произносит тихо и в то же время громко в звенящей тишине:       — А это тебе за маму и Вика, — кровавые брызги с кусочками мозга разлетаются небольшим фонтаном, когда черепную коробку пробивает последняя пуля. Лицо парня покрывается мелкими красными каплями, которые блестят в свете закатного солнца, как рубиновые камни.       Этот последний выстрел, финальный аккорд и завершающий акт должен поставить точку в их истории и дать виток новой, где каждый из братьев найдёт своё место, сможет расставить все точки над «i», решить все недомолвки и постараться быть счастливым хотя бы немного, потому что главное вселенское зло повержено. И может быть они даже смогут сесть за стол переговоров, всё обсудить, установить взаимопонимание и подобие доверия, они обязательно примут обратно Вика в семью, помогут залатать раны, найти силы сходить к специалисту, научат заново жить и даже покажут новые цели, потому что тот же Кхун знает, каково это — пытаться понять, кто ты и что тебе делать дальше. И практически каждому из присутствующих кажется, что они смогут всё, ведь Корн правда мёрт, правда смотрит в небо стеклянным взглядом, а под ним расползается лужа крови. Вот только… только Мун всё решает по-другому.       — Я проверю склад, не выжил ли кто, — он не смотрит ни на кого, бросает пистолет у трупа человека, которого он называл отцом, прижимая автомат к животу, и убегает обратно в здание, хромая на раненную ногу. Ни у кого нет сил его останавливать, а Чэ если бы и хотел, не смог бы, ощущая, как Ким вцепляется в него мёртвой хваткой.       — Держись, я люблю тебя, — шепчет он едва слышно и видит стоящую рядом карету скорой, к которой ведёт Кимхана, аккуратно придерживая и не замечая, что он сам весь в крови. Мысли Чэ не здесь, где-то далеко, и он думает, нет, надеется, что после этого Муну станет лучше. Что он сможет идти дальше, сможет вернуться к Киму, и если не станет собой прежним, то хотя бы найдёт новую цель для существования. А Порчэ наравне с Кимханом готов ему в этом помочь, готов сделать всё, чтобы прошлое осталось в прошлом.       Кима загружают на каталку, а Чэ забирается рядом с ним, собираясь уезжать. Вот только сердце сжимается от предчувствия чего-то за секунду до… взрыва. Со всех окон склада вылетают стёкла с пламенем, на крыше подлетает шифер, а повсюду на людей падают осколки и обломки, но это всё не так важно, как:       — ВИ-ИК! — звучащее пронзительно громко в наступившей гробовой тишине.