Love Die

      Муншайн смотрит вверх, разглядывая ровный гладкий потолок и пытаясь зацепиться взглядом хотя бы за что-то. В правой руке зажат телефон с постепенно затухающим экраном, а в левой, кажется, его сердце. И сейчас он продолжает меланхолично думать: вернуть ли это самое сердце себе в грудь, разрешая, наконец, в полной мере ощущать эмоции или оставить всё как есть. И он не может сказать, что за эти семь лет слишком сильно изменился, пересмотрел свой взгляд на мир или о чём-то пожалел. Но терапия, правда, помогала, теперь он мог думать о том, что с ним случилось без желания содрать на руках кожу и заглушить всё дозой алкоголя. Он научился воспринимать ту боль и те события, как дерьмовую часть своей жизни, но больше не позволял им управлять собой и своими действиями.       После встречи с Кимом и Порчэ он ощутил не досаду или злость, а какую-то странную грусть, что такие встречи не могут случаться чаще. Да, он осознавал, что никогда не сможет стать прежним собой, не наденет те розовые очки и больше не сможет игнорировать то зло, которое существует в мире. Но даже нынешний он: с заплатками, шрамами и душевными ранами, смог осознать, что ему тоже позволено любить и испытывать тепло, а привязанность к близнецу, которая, казалось, умерла в ту злосчастную ночь, на самом деле ждала своего часа, чтобы всколыхнуться в его груди, когда Мун достаточно залечит травмы и простит себя.       — Ты проголодалась, да? — парень гладит по голове трехцветную кошку, которая забирается к нему на грудь и сворачивается клубком, начиная громко урчать. — Понятно, значит, не проголодалась. Вот скажи, Сан, что мне делать? — животное реагирует на его прикосновение, подаётся к руке и тыкается носом в центр ладони, настойчиво потираясь.       Парень нашёл её год назад в подворотне практически мёртвую. Она была слабой и измождённой, но даже в таком состоянии шипела и выпускала когти, не давая себе помочь. Вся в пыли, грязи и крови, на грани смерти, но всё равно бойкая, цепляющаяся за свою жизнь. И прозвучит, наверное, странно, но тогда Мун в этом животном увидел себя. Того себя, который сучил, злил близнеца, из раза в раз прокатываясь катком по его чувствам, хотел заставить ненавидеть себя, а в глубине души так сильно хотел к нему прижаться, убедиться, что даже столько лет спустя Кимхан всё ещё его любил. И он убедился, когда его персональный ад вырвался наружу. Тогда он цеплялся за брата, словно утопающий, рыдал навзрыд и желал, чтобы его вытащили из этой агонии, потому что сам он этого сделать не мог, как бы ни старался. Наверное, поэтому Муншайн тогда не ушёл, не бросил несчастное животное, стянул с себя куртку и набросил на кошку, чтобы можно было её поднять и отнести в клинику. И даже тогда она пыталась от него отбиться, впиваясь когтями в руку и оставляя глубокие кровоточащие раны. О которых сейчас свидетельствовало только четыре тонких белых шрама. И именно эти шрамы доказывали, что на самом деле она хотела жить.       И Сан оказалась ещё больше похожей на него, чем ему показалось сначала: для того, чтобы она перестала шипеть и кусаться, понадобилось очень много времени и сил. Она не хотела самостоятельно есть и пить, поэтому Муншайну приходилось её кормить через пипетку, предварительно поймав и завернув в полотенце, но для взрослой кошки этого было преступно мало, а у парня, в какой-то момент, просто начали опускаться руки. И тогда он сгрёб её в охапку и снова помчался в ту ветеринарную клинику, чуть ли не поднимая панику прямо с порога: он не мог позволить ей умереть.       И тогда, в тот день, он, кажется, нашел ещё один смысл для того, чтобы и самому захотеть жить.       — Вы пугаете её своим криком, — спокойно, но строго проговорил дежурный ветеринар, стаскивая с лица медицинскую маску, — от того, что вы кричите, она есть не захочет.       — Поэтому я и приехал сюда, умник! — рычит Мун, прижимая ослабевшее и уже даже не сопротивляющееся животное к себе. Муншайн ощущает, как в уголках глаз щиплет от невыплаканных, навернувшихся слёз. Сан была первым живым существом в его нынешней жизни, которое он сам подпустил к себе и которое очень хотел спасти, словно таким образом спасал и себя.       — Ну, можешь продолжать голосить, а я пока помогу твоей кошке! — темноволосый парень выходит из себя, забирая животное из рук Муна, а Муншайн настолько ошарашен, что только через несколько минут понимает: ветеринар прикоснулся к его рукам, забирая Сан, а он даже не отшатнулся.       Чуть позже Мун узнаёт, когда удаётся рассмотреть имя на его бейджике, что парня зовут Макс, у него голубые глаза и милая родинка справа над верхней губой. И пока Муншайн изучает ветеринара взглядом, нервно притопывая ногой и стараясь не думать о том, что мог слишком поздно привезти Сан, Макс обращается к нему первым, повернув голову:       — Как вас зовут?       А парень зависает, толкает щёку изнутри языком и хрипло проговаривает, успев позабыть, как это имя звучит, произнесённое его собственным голосом:       — Вик.       — Вам повезло, Вик, она будет жить и с ней всё будет хорошо, — он устало улыбается, возвращаясь к уважительному обращению, ставит несопротивляющейся кошке ещё один укол (первый был снотворным, чтобы она не дёргалась и не поранила себя) и мягко гладит её по короткой шерсти, видя перебинтованную переднюю лапу и зафиксированную шиной заднюю, — вы на днях уже были, да?       — Да, — только сейчас Муншайн понимает, что это не первая их встреча, но тогда он был в таком раздрае, что не мог адекватно соображать и воспринимать реальность.       Макс стягивает с ладоней перчатки, трёт лицо и присаживается рядом с Муном, проговаривая мягче, чем в начале сегодняшней встречи:       — Извините, что повысил на вас голос, просто паника никогда и никому не помогает. Особенно, когда животное настолько напугано. Она боится людей, потому что именно люди сделали с ней это всё, и вам понадобиться время, чтобы она начала вам доверять. Но будьте готовы к тому, что этого может не случиться никогда, — ветеринар улыбается уголками губ, когда Мун к нему поворачивается, и тянется к нагрудному карману, вытаскивая оттуда визитку, — звоните мне, если будет нужна какая-то помощь.       А Муншайн забирает её, стараясь не прикасаться к пальцам парня своими, поднимает спящую Сан и думает, что не позвонит. Потому что этот Макс странный. Смотрит пристально, словно в самую душу, говорит слишком мягко, а имя «Вик» из его уст звучит дико. Таких людей нужно обходить стороной. Да и вообще любых. Потому что Мун ещё толком не научился жить в гармонии с собой, что уж говорить о том, чтобы впустить в свою жизнь кого-то ещё, кроме, разве что, кошки.       Но, в итоге, Макс не спрашивает на это разрешения, звонит ему сам, потому что в первый свой визит он почти в бреду заполнял бумаги и указал настоящий номер телефона.       «Хотел узнать, всё ли в порядке с вашей кошкой?» — звучит на том конце провода.       — Практически не ест, когда я дома, поэтому ухожу на несколько часов каждый день, — Муншайн смотрит на животное, сверкающее глазами из-под дивана, и понимает, что у него нет сил и желания грубить этому Максу.       «Попробуйте сами сесть с едой около её миски. У животных часто срабатывает инстинкт, что если кто-то что-то ест, даже непривлекательное для них, им тоже нужно поесть. Не думайте, что получится так с первого раза, но попробуйте».       И Мун пробует. День, второй, третий, пятый. И Сан каждый раз смотрит на него, даже выбирается из-под дивана, но не подходит, следит. И парню хочется уже отчаяться, разозлиться на себя, что притащил домой существо, которое скоро умрёт от голода, думает, что лучше бы до конца со своими проблемами в голове разбирался, а не придумывал новые. Но его не покидает ощущение: если бы в его жизни снова не появился Ким, и он не познакомился бы с Солнышком, то и себе помогать он не захотел бы. Иногда мы сами не можем здраво оценить ситуацию и осознать, что нам нужна помощь, пока рядом с нами не появляется кто-то, кому на нас не плевать.       И да, возможно, странно и глупо сравнивать себя с животным, перекладывать на него способность рационально мыслить, но… но предложенный Максом метод срабатывает. Через две недели и три дня Сан, наконец, подходит к своей миске, пока Муншайн пьёт кофе с сэндвичем, нюхает корм и начинает медленно есть, поглядывая на человека. А Мун замирает, боясь пошевелиться, сидит окаменевшей статуей и только улыбается, ощущая непривычное чувство в груди: возможно, это радость.       И хоть Сан уже начинает постоянно есть в его присутствии, но Муншайн упорно продолжает сидеть рядом, что-то делает в телефоне или ноутбуке, а в один из дней настолько устаёт, что засыпает, сидя прямо на полу и с телефоном в руках. Просыпается он посреди ночи из-за того, что у него болит всё тело, а коленям как-то непривычно жарко. И когда он опускает руку на бёдра, то ощущает мягкую тёплую шерсть. Кошка сразу же просыпается и убегает, оцарапав его ноги когтями даже через штаны и прячась под диван, но Мун считает это своей огромной победой, стирает неловкую, постыдную слезинку из уголка глаза и звонит Максу, забыв, что сейчас глубокая ночь. А ветеринар оказывается на смене, которая заканчивается через час.       — Могу я вас угостить кофе в знак благодарности? — спрашивает Муншайн, продолжая еле заметно улыбаться, когда слышит ответ из трубки:       — Можете. Только чаем. Ненавижу кофе.       Этой же ночью оказывается, что Макс не любит не только кофе, но и рыбу, практически все овощи и сладкое. А ещё ненавидит технику, всякие программы и считает себя просто не созданным для современного мира. И Муну смешно от того, насколько они непохожие, абсолютные противоположности, без общих интересов, с отличающимися взглядами на мир и на жизнь. Настолько разные, что говорят до самого утра, обмениваясь историями. А Муншайну так греет душу то, что благодаря психиатру и психологу он теперь может говорить о своём прошлом, обо всём, что было до шестнадцати, и не испытывать тоски и боли. Естественно, он упускает многие факты из своей биографии, сказав лишь то, что прилетел из Таиланда, но ветеринар и не пытается забраться ему в душу и что-то выведать.       И вот так, с непонятной полуночной встречи и спасения жизни кошки начинается их история. Запутанная, странная, но по-своему особенная. Мун не говорит о том, почему не переносит прикосновений, но Макс, кажется, и сам всё понимает, на первом их свидании даже не пытается дотронуться, держится на расстоянии и только солнечно улыбается, когда они идут кататься на горках. Двое взрослых парней верещат, словно дети, а потом смеются над собой же, выбираясь из кабинки. Макс оступается и чуть ли не падает, но Муншайн ловит его за талию и смотрит прямо в глаза. Тёмно-голубые, словно скрывающие в себе океаническую бездну, они притягивают и заманивают, а острые скулы, тонкие, но даже вид мягкие губы не дают отвести взгляд.       — Кхем, спасибо, Вик, что не дал мне упасть, — неловко проговаривает Макс, держа руки перед собой, но не касаясь Муна. А Муншайн думает, что как раз Макс именно тот человек, кто не дал ему упасть. Или помог подняться.       И, несмотря на взаимное притяжение, они не торопятся. Потому что Муну нужно время, чтобы окончательно разобраться в себе и своих чувствах, ведь сложно понять всё сразу, когда ты так долго запрещал себе испытывать хоть что-то, кроме ненависти и злобы. А ещё парню нужно убедиться, что он не пытается найти замену кое-кому особенному из прошлого, но в итоге понимает, что к Порчэ у него было что угодно, но не любовь. И да, его чувства могли перерасти в любовь, если бы у них было больше времени, и встретились бы они при других обстоятельствах. И хоть Муншайн так же не уверен, что к Максу у него любовь, но кроме банального желания переспать, он испытывает потребность поддержать, защитить и оберегать от всего плохого, что существует в жизни (а он, как никто другой, знает, что этого плохого слишком много). Но Мун продолжает сомневаться, разрывается между противоречиями и тем, что Максу он такой изломанный не нужен, поэтому звонит тому, кто, спустя столько лет, всё ещё был на его стороне.       — Как ты понял, что полюбил Солнышко? — интересуется он в один из вечеров после свидания с Максом, на котором они впервые поцеловались. Ким сонно что-то бормочет Чэ, а после этого слышится шуршание открывшейся и закрывшейся балконной двери. — У тебя же сейчас день. Или у вас сонный час, как в детстве, а я помешал? — Муншайн смеётся и дразнится, делает это беззлобно, потому что часть сидящей в нём агрессии он смог отпустить ещё тогда, продырявливая пулями тело монстра, а оставшаяся ушла сама, когда он отказался от жизни ненавидящего весь мир отшельника.       «Заткнись, Вик, — отзывается Кимхан больше по инерции и чиркает зажигалкой, — у меня концерт был практически до утра, участвовал в фестивале, поэтому только недавно приехали. А по поводу твоего вопроса… Я понял, что влюбился, когда его не стало рядом. Когда он не захотел видеть меня и слышать, когда блокировал мои номера и игнорировал сообщения. Вот тогда я и понял, насколько мне плохо без него», — голос Кима хриплый и тихий, но в нём так много нежности, которую, кажется, практически невозможно выразить словами.       — Звучит как-то просто, — Мун тоже закуривает и смотрит с балкона вниз на редких прохожих. Он любит этот район: тихий, спокойный, позволяющий оставаться наедине со своими мыслями, которые больше не раздирают ржавым гвоздём подживающие раны, а лишь помогают анализировать события, происходящие с ним.       «Возможно. Но, вообще, мне кажется, сложно сказать, влюблён ли ты в человека, ведь каждый из нас испытывает любовь по-разному».       — Сентиментальненько. Мне нравится, — Муншайн смеётся на ворчание брата, но замолкает, когда слышит:       «Если ты Макса, правда, любишь, то поймёшь это. И не обязательно делать так, чтобы он везде тебя заблокировал».       «И песню писать тоже не обязательно, но вариант хороший, романтичный», — из трубки доносится сонный голос Порчэ.       — Поверю вам обоим на слово и приму к сведению, как делать не нужно, — Мун хмыкает, туша сигарету, и смотрит на занимающийся над городом рассвет.       Они говорят, наверное, ещё около часа, Муншайн рассказывает о Максе и Сан, расспрашивает Кима о концертах и том, как дела в семье, слушает их препирательства на тему: «Ты сам сказал Кхуну, что он может приезжать в любое время» и «Ну, я же не знал, что ему захочется смотреть этот фильм в три часа ночи». Муншайн посмеивается себе под нос, слушая ворчание на том конце, и понимает, что ему действительно стало легче. Может быть, не настолько, чтобы не вздрагивать от чужих прикосновений и не настолько легче, чтобы прямо сейчас решиться на встречу с остальной семьёй, но настолько легче, чтобы попытаться впустить в свою жизнь не только кошку, но и улыбчивого, немного вредного, язвительного парня с глазами цвета океанической глубины, который привлёк его своей теплотой.       — Мун, если она ответит тебе человеческим голосом, тогда я пойму, что у нас проблемы, — Макс присаживается перед кроватью на корточки и укладывает подборок парню на грудь, смотря прямо в глаза. Муншайн гладит его той же рукой, которой минуту назад гладил Сан, и испытывает робкое счастье от того, что парень не ушёл даже тогда, когда узнал всю его историю, причину нелюбви к «Вику» и то, из-за чего появился «Муншайн». Макс не отвернулся от него, только сморгнул набежавшие слёзы и спросил, можно ли его обнять. И Мун разрешил, сам обнял как можно крепче, позволяя себе тихонько плакать: сколько бы он ни работал с этой травмой, как бы ни старался перестать испытывать негативные, раздирающие душу эмоции, но, как и сказала психолог, боль от неё может не уйти никогда, только стать меньше и более терпимой.       — Тогда ты мне ответь, раз на Сан надежды нет никакой, — он ухмыляется, абсолютно не испытывая веселья, чмокает парня в кончик носа и показывает ему сообщение от Кима с прикреплённым вложением.       — Огромная благодарность твоему близнецу, что он пишет на английском!       «Мун, прилетай, он будет рад».       В самом вложении уже всё, конечно, написано на тайском, но продолговатый картонный лист очень похож по оформлению на какое-то приглашение, и Макс поднимает взгляд на своего парня, стараясь считать эмоции на лице. Но Муншайн намеренно закрывается, всё ещё периодически делает, смотрит перед собой и проговаривает:       — Это приглашение на свадьбу Кинна и Порша. Теперь же в Таиланде разрешены однополые браки, поэтому они решили узаконить свои отношения, — он рассказывает, отвечает как-то нейтрально, скупо, продолжая перебирать волосы парня, который жестом просит подвинуться и укладывается рядом, нечаянно задев рукой Сан.       — Прости, малышка, — извиняется он, гладит кошку по спинке и проговаривает, не смотря на Муна, — мой ответ очевиден: естественно лететь. Ты давно хотел увидеться с братьями, снова провести время с близнецом, узнать, как там Чэ и кузены. Но если ты так реагируешь, то для тебя, кажется, ответ не настолько очевиден, да? — парень гладит Муншайна по груди, поднимает голову и целует в подбородок, привыкнув уже к тому, что когда Вик сильно задумывается, то может вздрагивать из-за прикосновений.       А Мун не знает, как выразить свои эмоции так, чтобы его поняли, но не высмеяли и не осудили, чтобы не посчитали слабым… И он тут же себе напоминает, что это же Макс, тот Макс, который не осудил его ни за убийства, ни за жестокость, который не отвернулся, когда узнал об изнасиловании и о том, что Мун иногда не может контролировать свои эмоции, тот Макс, который остался рядом даже тогда, когда узнал о нём всю мерзкую, отвратительную правду, потому что «прошлое должно оставаться в прошлом и не отравлять наше настоящее или будущее».       — Я боюсь.       — Реакции Кинна? — догадывается парень, а когда получает подтверждение своим словам в виде кивка, нависает над Муном и говорит мягко. — Я думаю, что он очень сильно хочет встретиться с тобой, что он давно тебя простил, если вообще обижался, и теперь просто ждёт момента, когда ты будешь готов. Они все уважают твой выбор и любят тебя. И если ты не можешь себя пересилить, тогда лететь и правда не нужно, но если ты хочешь их всех увидеть, только сомневаешься из-за реакции, то я думаю, что нужно рискнуть.       — Ты полетишь со мной? — Мун смотрит вверх, поднимает руку и мягко гладит длинную шею, притягивая парня к себе.       — Не в этот раз, Муншайн, — отвечает он, накрывая его ладонь своими пальцами, — но не потому что не хочу. Просто сейчас тебе нужно встретиться с ними без меня, поговорить обо всём на свете, потому что вы не говорили сколько? Тринадцать лет? А я буду только мешать.       — Нет, ты не…       — Я говорю это без обиды, Мун, — Макс ласково прикасается губами к губам и убирает с глаз пепельно-белую прядь волос. А Муншайну хочется спорить и протестовать, что это не так, но, на самом деле, он осознаёт правоту парня, понимает, что если он полетит, если он пойдёт на этот риск, то для него будут существовать только братья и, может быть, Порчэ, который сыграл действительно важную роль в его жизни.       — Будете с Сан скучать?       — Нет, мы будем спать, наконец, по ночам, а не слушать, как клацают клавиши ноутбука, — Макс тихонько смеётся, целует снова, но теперь чуть дольше и вдумчивее, и глухо мычит, когда Мун рывком переворачивает его на спину и толкается языком в рот под недовольное «мяу» кошки, которую чуть ли не придавили нерадивые хозяева.       

~~~

      — Пи’Ким, ты волнуешься, — Порчэ нежно обнимает парня за талию, укладывает подбородок на плечо и смотрит прямо в глаза через ровную зеркальную поверхность.       — Нет, не волнуюсь, — Кимхан отзывается нейтрально, пытаясь что-то сделать с волосами, и поворачивается в руках Чэ, смотря немного вверх, потому что кто-то посмел бессовестно обогнать его в росте.       — Пи’, это был не вопрос. Ты футболку наизнанку надел и даже этого не заметил. А ещё поставил на зарядку мой телефон вместо своего. Свой же положил в холодильник, а ещё…       — Ладно! — Ким закатывает глаза, щипает парня за бок, слыша тихое «ой», и одним слитным движение разворачивает к зеркалу, подхватывая под бёдра и усаживая на косметический стол. — Ладно, я согласен. Я немного нервничаю, — он втискивается между ног Порчэ и смотрит прямо в глаза, продолжая ласково сжимать и гладить упругие бёдра.       — Можно считать победой то, что ты так быстро согласился, — Чэ аккуратно поправляет тёмные длинные пряди, лезущие в глаза, и нежно гладит по высоким скулам и тёмным кругам под глазами: Ким не мог уснуть практически до утра, дожидаясь ответа от Вика, и как бы он ни отпирался, но Порчэ точно знает, насколько привязан Ким к своему близнецу, пусть они и редко созваниваются или переписываются. И хоть прошло уже столько лет после тех травмирующих событий, но в воспоминаниях каждого из них они останутся навсегда, лишь становясь не такими яркими. — Он согласился прилететь, а, значит, готов к встрече не только с нами, но и с Пи’Кинном и Пи’Кхуном. Хотя даже я к встрече с последним не всегда готов, — парень фырчит и обнимает Кимхана крепко за шею, прижимаясь щекой к щеке и скрещивая ноги на пояснице. Своеобразный кокон, который должен защитить музыканта от всех невзгод, сомнений, бередящих душу, и боли, которая всё ещё там живёт, периодически напоминая о себе.       — Чэ… — Ким не знает, что сказать, обнимает крепче, переместив ладони на спину, и прикрывает глаза, слушая размеренное дыхание над ухом. Как описать то, что он чувствует? Да, он уже давно знает, что Вик жив, знает, что он проходит курс терапии, завёл кошку и, кажется, влюбился в парня, но увидеть его рядом с Кинном и Танкхуном будет очень сложно, потому что все четверо невольно вернутся в прошлое, в тяжёлые, болезненные воспоминания о том, как они не смогли уберечь младшего брата. И сколько бы сам Вик ни говорил, что никто из них не виноват, что это всё блядское отродье Корн, разрушившее их семью, но от этой мысли не становилось легче.       А Порчэ, кажется, слышит его мысли, гладит по затылку и шепчет на ухо:       — Доверься ему. Позволь вам всем вместе стать снова счастливыми и снова обрести друг друга. Я понимаю, что будет тяжело, могу только представить, насколько, но тяжелее всех будет именно Муну, а он на это решился.       — Ты прав, Чэ. Ты как никогда прав, — Ким отстраняется совсем немного, чтобы посмотреть в лицо своему любимому мальчику, и целует в мягкие, нежные губы, понимая, что хоть его счастье и стало заметно спокойнее за эти годы, а страсть немного поутихла, но он продолжал любить Порчэ так же сильно, как и семь лет назад, когда готов был отдать за него жизнь.       Парень отвечает на поцелуй, двигает ласково губами и спрашивает, не желая отстраняться:       — Может быть, нужно предупредить Пи’Кинна? Для него это будет серьёзное потрясение.       — Если бы Вик прилетал прямо в день свадьбы, то да, стоило бы: Кинн на радостях мог бы и твоего брата бросить у алтаря, а Порш мне ничего плохого не сделал, в принципе.       — Хиа’ только обещал, — Порчэ вспоминает эти угрозы, которыми бросался Порш, когда только узнал об их отношениях, но на этом он и успокоился, видя, что его младший брат действительно счастлив и живёт ту жизнь, которую хочет. А то, что было между ними в прошлом, пусть так и остаётся в прошлом, и старшему Киттисавату не обязательно знать, что те засосы наставил не Ким.       — Во сколько Вик должен прилететь?       — В три часа ночи. Ему удалось купить билет на ближайший самолёт из Нью-Йорка до Бангкока.       — Пойдём тогда поспим, засыпаю, — и под своим «пойдём» Ким подразумевает то, что он подхватит парня под задницей и понесёт к постели, ласково прижимаясь губами к шее. Каким бы сильным не было его волнение, но он безумно рад тому, что Вик, наконец, побудет хотя бы немного со своей семьёй, которая напомнит ему, как сильно его любят и что всегда его ждут.       

~~~

      Мун забирает с ленты свой багаж, думая, что если бы не Макс, то вообще с рюкзаком бы полетел, и направляется в зал ожидания, натянув пониже капюшон и маску. Такое странное ощущение в груди… Он не был в Таиланде семь лет, улетел сразу же после смерти Корна и думал, что никогда сюда не вернётся. Но вот он здесь, вдыхает хоть и ночной, но душный воздух Бангкока, пропитанный выхлопными газами, и пытается себя понять. Ему… неуютно и иррационально страшно, кажется, что вот сейчас из-за поворота выскочит его отец, прикажет схватить, а Муншайн снова станет просто Виком: беспомощным, слабым, бессмысленно брыкающимся в сильных руках. Несмотря на жару, его тело покрывается крупными мурашками, и он судорожно оглядывается по сторонам в поисках опасности, понимает, что совершенно безоружен, поэтому сможет только драться, и цепляется за две фигуры, стоящие в углу, одна из которых активно машет ему рукой. Муна с ног до головы окатывает ощущением, растекающимся по венам жаром, и которое он, наверное, назвал бы облегчением.       — Годы идут, а ты всё так же прячешься под маской? — первое, что произносит близнец, когда Муншайн подходит к ним с Порчэ.       — Ну, что раньше, что сейчас, это жизненная необходимость, а то фанаты перепутают меня с тобой, порвут на сувениры… Не повезло мне с лицо… м, — парень запинается, давится окончанием слова, когда Ким закатывает глаза, а после делает широкий шаг и сгребает в крепкие объятия, прижимая брата к себе.       Мун расплывается в улыбке под маской, надеясь, что не видно, как у него заблестели глаза, и обхватывает Кимхана поперёк спины, только сейчас понимая, насколько он скучал. Они пережили многое, прошли через трудности и практически потеряли друг друга, но нить, связавшая их с самого рождения, пусть и истончилась, но не порвалась даже под действием всех преград. И Муншайн протяжно выдыхает, уговаривая себя не расплакаться, и отстраняется от Кима всего на какой-то десяток сантиметров, выдавая хрипло:       — Ты на пару минут старше, а я на несколько сантиметров выше, так что мы квиты, — и смеётся, когда музыкант снова закатывает глаза.       А Порчэ стоит немного в стороне, смотрит на них и понимает: эти люди так сильно привязаны друг к другу, что это связь чувствуется даже на расстоянии, в каждом жесте и взгляде, в том, как они оба сжимают кофту на спине друг друга, не желая размыкать пальцы. И если Кима с этой стороны Чэ уже удавалось видеть, то Муна таким он видит впервые. Терапия, время и новая жизнь изменили его практически до неузнаваемости, оставив в напоминание только татуировки, цвет волос и его любимое:       — А Солнышко обниматься не будет? — за что он получает несильный толчок в бок от Кимхана, который, тем не менее, отходит в сторону, позволяя теперь своему парню обнять Вика.       И они стоят так несколько минут, просто слегка покачиваясь в объятиях, и словно безмолвно благодарят за то, что помогли друг другу выбраться из той ямы, даже не осознавая этого.       — Я рад, что ты не отказался. Пи’Ким очень волновался, что ты не прилетишь, — парень проговаривает намеренно громко, чтобы услышать за спиной фырк и протестующее:       — Вообще не волновался! Это ты всё сочиняешь.       Ким поправляет маску на носу и незаметно стирает единственную слезинку-предательницу, которая решила навернуться, когда он увидел обнимающимися двоих самых любимых и дорогих для него людей. Ревность исчезла без следа, оставив после себя только воспоминания о том, что в их жизнях случилось дерьмо, но его нужно просто принять и жить дальше.       Порчэ отходит от Муна, единственный, кто не стесняется вытирать дорожки слёз, и сжимает руку Кима, расплываясь в настолько широкой улыбке, что улыбаются и сияют даже глаза.       — Сейчас едем домой спать, а днём Кхун собирает всех на праздничный, предсвадебный обед, как он его назвал, и хоть Кинн сопротивлялся, говоря, что послезавтра будет то же самое, но…       — Но Пи’Танкхун всё ещё недолюбливает Пи’Вегаса и Макао, поэтому «хочет посидеть только в кругу семьи», — Чэ заканчивает фразу Кимхана, хватает за руку Муна и тащит обоих парней к выходу из здания аэропорта.       На стоянке они подходят к новенькому Мерседесу, загружают в багажник вещи Муншайна и усаживаются в машину. Порчэ залезает за руль, ждёт, пока Ким рядом пристегнётся, и выезжает на дорогу, смотря в зеркало заднего вида, когда слышит голос Муна, который стянул с лица маску и снял капюшон:       — Можно пошутить о том, как Солнышко заработал такой подарок?       Теперь наступает очередь Чэ закатывать глаза. Он переводит взгляд на дорогу, а на эту шутку отвечает Ким:       — Ты правильно сказал, что он заработал. Порчэ пишет для меня песни, и купил машину себе сам. Хотя я давно предлагал ему подарить, но Чэ слишком упрямый.       Только Мун и так помнил об этом, но дразнить брата и его парня казалось весёлым занятием даже сейчас.       — Вот и правильно. Лучше писать песни, чем лезть в программы, в которых не разбираешься, — Муншайн не может не уколоть Чэ и не припомнить ему прошлое, но парень снова только улыбается.       — Конечно лучше, нет опасности, что кто-то на меня нападёт, — парирует он, язвит в ответ на выпад Муна, но больше не ощущает тех тяжёлых болезненных эмоций. Они все выросли и преодолели свои проблемы, похоронили их вместе с трупом Корна и его людей, стараясь забыть обо всём как о страшном сне.       — Никто, кроме сумасшедших фанатов, да?       — Это было слишком неожиданно! И меня напрягло то, что она следила за мной до самого дома, — Ким вспоминает девушку, которая налетела на него у комплекса, когда он обнял встретившего его после выступления Порчэ. — Меня так успешно не выслеживали даже прихвостни отца. А с виду такая робкая, извиняться начала. Благо, у неё все наши фотографии вышли смазанными, поэтому ей поверили единицы, — и он не стыдился их отношений, не пытался спрятать Порчэ, вот только парень сам не хотел известности, даже в списке авторов песен прячась под псевдонимом.       — А я говорил, что тихие и невинные — самые опасные! — Муншайн улыбается и толкает языком щёку изнутри: привычка, от которой ему пока что так и не удалось избавиться.       И он смотрит в окно, на мелькающие мимо дома неспящей столицы, погружаясь в уютную тишину, потому что с Кимом и Чэ она и правда уютная. С этими людьми у него такое же ощущение, как и в их маленькой квартире в Квинс, одном из боро Нью-Йорка, где они живут с Максом и Сани втроём уже на протяжении трёх месяцев. Сложно ли ему было впустить в своё пространство кого-то ещё? Очень. Но он смог преодолеть себя и свои сомнения, честно сказал о своих опасениях парню и услышал, что если у них не получится жить вместе, то Макс всё поймёт и настаивать не будет. Вот только у них получилось, словно и не было какого-то периода притирки и бытовухи, которая «уничтожает любые отношения». И Мун не знает, в чём именно причина, но точно понимает, что он счастлив и там, рядом с Максом, и здесь, в этой машине.       — Мы приготовили тебе гостевую спальню, но можешь занять гостиную, если хочешь, — Порчэ заходит самый первый, стаскивает кроссовки и направляется на кухню, — пойду, разогрею ужин, или… — он смотрит на часы и видит начало шестого утра, — или завтрак. Мун, вкусы не изменились? — парень оборачивается и внимательно смотрит на Муншайна.       — Нет, не изменились, но я поел в самолёте, поэтому мне кофе и что-то сладкое, — Чэ кивает и собирается уйти, когда слышит то, что его действительно шокирует, — Порчэ, можешь звать меня Вик, если хочешь, — Ким внимательно смотрит на близнеца, который пожимает плечами и улыбается уголками губ. — Один из этапов терапии: перестать прятаться за именем, как за стеной. Мне всё ещё нравится «Муншайн», его тебе точно не верну, но стараюсь избавиться от всех триггеров, чтобы жить нормально.       — Я рад это знать, Вик, — Кимхан не понимает, что ещё сказать, поэтому снимает обувь и тащит разувшегося Муна за собой, чтобы показать квартиру. Она большая, просторная, но обставленная… явно не по вкусу Кима. Об этом говорят всякие безделушки по углам, мягкие подушки на диване, выбивающиеся из общего стиля, и гирлянды, горящие тёплым светом и подсвечивающие прикреплённые к ним маленькими деревянными прищепками полароидные снимки. На них Ким с Чэ. Весёлые, сонные, с гитарами и в чём-то испачканные.       — Чэ захотел полепить из глины, утверждая, что талантливый человек талантлив во всём, — Кимхан останавливается рядом с близнецом и прослеживает его взгляд, прикасаясь плечом к плечу: ему нужно физическое подтверждение того, что Вик жив, потому что ему всё ещё периодически снятся кошмары о том, как из реки достают парня с пепельными волосами и татуировками на груди. Кажется, терапия нужна была и ему, но он постоянно отбивался от Порчэ, уходил на балкон и долго смотрел в никуда. А после этого звонил брату только чтобы услышать его голос. Мафиозные дети, травмированные собственным отцом. Какая умора.       — Не, ну вы очень талантливо оба обмазались глиной, — Вик ухмыляется, просматривает другие снимки и поворачивается к брату, легонько его толкая, — не привидение, не беспокойся.       А Киму нечего на это ответить, поэтому он показывает оставшиеся комнаты, их домашнюю студию и гостевую спальню, оформленную в светлых тонах. Музыкант оставляет Муна здесь, а сам уходит помочь Порчэ на кухне. Где Вик застаёт их за горячим поцелуем.       Минут двадцать спустя они ужина-завтракают, обсуждая то, во сколько им нужно встать, чтобы попасть к Танкхуну, который теперь живёт с Ноном, и расходятся по комнатам. Вик здесь всего на три дня, поэтому они должны много чего успеть.       Муншайну кажется, что он не уснёт на новом месте ещё и с тысячей и одним опасением в голове, но его в итоге накрывает пелена сна, как только он касается головой подушки.       

~~~

      — Кинн, давай, помогай накрывать на стол! Мне что, это одному надо?!       — Да! — отзывается сразу три голоса из разных уголков комнаты. И если Порш и Кинн в ответ получают только цоканье, то Нона ещё и одаривают тяжёлым взглядом. — Ну, а что? Это тебе захотелось собрать всех на обед за день до свадьбы Кхун’Кинна, чтобы посидеть без кузенов.       — Пи’Нон, ты на чьей вообще стороне?! Нет, ну кошмар, ну ужас! И ещё этот проныра Ким с моим любимым Чэ где-то ходит. Никакой помощи в этом доме. Никакой! Пойду я от вас, буду пить в одиночестве! — он хватает бутылку, свободной рукой поправляет полы пёстрой накидки и преувеличенно шумно топает в коридор, откуда через несколько секунд сначала слышится звук открывающейся двери, а затем разносится звон бьющегося стекла.       — Танкхун, ну аккуратнее же ну… жно… — Кинн замирает рядом со старшим братом и неверяще смотрит на гостей, за которыми закрывается дверь. Точнее, сейчас его внимание привлекает один конкретный гость, который неловко переминается с ноги на ногу, криво улыбается и, кажется, хочет провалиться сквозь землю. Анакинн больно щипает себя за руку, чтобы проснуться, подняться со своей постели и понять, что прошел очередной месяц, в течение которого он узнал от Кима, что у Вика всё хорошо, и он проходит терапию. И как бы сильно он себя ни уговаривал, как бы ни повторял, словно мантру, что Вику просто тяжело общаться с кем-то, кроме близнеца, но обида в нём не утихала ни на секунды. Не только Ким дорожил Виком и любил его, не только Ким страдал, когда в той реке нашли труп, и не только он сбился с ног, объезжая все заброшенные места Бангкока. И Кинн старался, правда старался быть понимающим, давал время и ни на чём не настаивал, но обида в груди росла и разъедала, оставляя после себя глубокую рану. И вот сейчас, когда он видит перед собой живого, здорового младшего брата, он не может вымолвить ни слова, разворачивается на пятках и уходит на открытую террасу. Глупо и по-детски? Да. Это так, но чувств внутри чересчур много, и Анакинн боится, что не справится с ними, что его разорвёт на миллион маленьких острых кровавых осколков, оставляя от него только груду костей.       — Вик! — Кхуну же вообще плевать на всё и на всех, он топчется ногами в домашних тапках прямо по разбитому стеклу в луже рома и налетает на младшего брата, сжимая его в объятиях и разражаясь безудержными громкими рыданиями. И если Киму и Кинну казалось, что он переживал потерю Вика проще всех, то им действительно казалось. Он старался быть сильным для своих младших братьев, пытался взбодрить их, сделать так, чтобы Ким не чувствовал вину, а Кинн не навешивал на него ещё больший груз. И только тогда, когда он оставался один на один с собой, своими мыслями, чувствами и эмоциями, его прорывало. Он плакал так горько и безутешно, прижимая к груди фотографию, на которой они были вчетвером и искреннее улыбались, даже Кимхан. И хоть тогда к нему, Танкхуну, уже относились как к психу, но он старался оставаться самым нормальным, чтобы удержать на плаву своих любимых младших братьев. А потом, на том злополучном складе раскрылось так много гнилой, отвратительной правды, они услышали, что их отец сделал с мамой, какую боль причинил их солнечному прекрасному младшему брату, и в тот день сердце Танкхуна снова разбилось. Чтобы собраться вновь из осколков, потому что Вик был жив. Травмированный, изменившийся до неузнаваемости, озлобленный, но живой. И Кхуну хватало этого знания, чтобы продолжать существовать, потому что он верил, что однажды Вику станет настолько лучше, что он сам придёт к ним, добровольно примет их объятия и поддержку.       И вот сегодня этот день, наконец-то, наступил, Вик переступил порог их дома, не вырывался из объятий, а только утешающее гладил по спине, проговаривая тихо:       — Прости, Хиа’, что мне понадобилось так много времени.       А Танкхуну было всё равно, потому что он пришёл, он был рядом, а остальное… остальное было просто мелочью.       — Главное, что ты здесь, малыш, — всё, на что хватает Кхуна, когда он отстраняется и смотрит Вику в глаза. С него на время слетает его образ эмоционального психа, потому что младший брат, в отличие от близнеца, не отстраняется и не язвит, а только блестит тёмными глазами. — Ким говорил, что ты не очень любишь, когда используют твоё имя, поэтому как тебя называть?       — «Вик» будет нормально, Пи’, ну, или Муншайн. Как тебе больше нравится.       А Порш стоит неподвижно в дверном проёме и кусает губу. Он не знает, как чувствовал бы себя на месте Кинна, если бы что-то подобное случилось с Чэ, но… нет, ладно, он знает, что повёл бы себя как Танкхун, забывая за секунду все обиды и радуясь тому, что его любимый брат просто пришёл, переступил через демонов и прошлое, решился снова быть рядом. И его так накрывают эти тяжёлые эмоции, что хватает одного лишь взгляда на Порчэ, чтобы парень молча подошёл и прижался к нему, крепко обнимая. А Киму, который смотрит на дорогих для себя людей, кажется, что он должен найти своего старшего брата-придурка, который занимается хуйнёй. Он кивает Нону, чмокает Чэ в затылок и идёт на балкон вправлять Кинну мозги.       Анакинн сидит на диванчике, нервно курит третью сигарету и стряхивает пепел прямо на пол. Он не может заставить себя вернуться, хоть и понимает, что ведёт себя иррационально, убегая от того, кого так сильно любит и о встрече с которым мечтал так много лет.       — Собираешься поучать меня, Ким? Ну, давай, скажи, что я веду себя как уёбок, если тебе станет от этого легче, давай…       — Я же врезал ему при нашей первой встрече. А ещё наорал и сказал, что мёртвое должно оставаться мёртвым, — Кимхан подходит к краю террасы, опирается локтями на перила и смотрит перед собой. — Естественно, я потом пожалел об этих словах, а когда узнал его историю, то и обо всех других своих действиях тоже пожалел. И я знаю, что мы только один раз говорили на эту тему, но понимаю, насколько тебе было тяжело, я помню, что ты был очень к нему привязан, и его смерть травмировала тебя так же сильно, как и меня. И он сейчас здесь, прилетел к тебе на свадьбу, поэтому… не отталкивай его, Кинн, — Ким сжимает руку на плече старшего брата, оборачивается и уходит, столкнувшись глазами с родным взглядом.       — Хиа’… — Анакинн слышит хриплый голос, выбрасывает сигарету на пол и нервно трёт лицо, остервенело уничтожая следы слёз. А Вик подходит медленно, пытаясь унять дрожь в ногах, смотрит на излом позы старшего брата и опускается перед ним на колени, чтобы перехватить взгляд, — Хиа’, я…       — Ты дурак! — выпаливает Кинн, обнимая парня за шею и прижимая к себе. — Самый настоящий идиот, который ехал ко мне целых семь лет! — он больше не может сдерживать эмоции, до боли сжимает Вика в своих руках и думает, что нужно постараться его не задушить. И хоть они оба понимают, что того прежнего Вика всё равно уже никогда не будет, что некоторые вещи невозможно залечить ни временем, ни медикаментами, но Анакинн принял бы его абсолютно любым: изломанным, агрессивным, злым, ненавидящим весь мир, но живым. Самое главное живым. И Вик понимает это, понимал все эти годы, но не мог заставить себя явиться к Кинну, как и сейчас не может заставить себя разжать объятия. От старшего брата пахнет так же, как и тринадцать лет назад, потому что его брат был человеком привычек, от которых даже и не пытался избавляться.       И они сидят так, просто обнимаясь, Кинну приходится согнуться в неудобной позе, чтобы прижимать к себе Вика, но младший любимый брат в его руках, а остальное пустяки. Мун же, в свою очередь, понимает, что его ждали и любили все эти годы, хотели видеть хотя бы изредка и ни за что не осуждали, хоть первая реакция Анакинна и была такой. Он не знает, как бы сам отреагировал, зато теперь знает, что он дома.       — Если ты меня задушишь, Максу придётся самому нянчиться с Сани, — усмехается Вик, елозя лицом по рубашке брата и стирая слёзы, — это кошка, если что, не ребёнок.       — А вот возьму и задушу, — практически капризно звучит голос Кинна, когда он немного отстраняет от себя Вика и внимательно смотрит на него. Их удивительная схожесть с Кимом никуда не исчезла, они даже взрослели одинаково, и это не могли скрыть ни другого цвета волосы, ни татуировки, рассыпанные по всем видным частям тела, но глаза, взгляд… В них было самое сильное отличие. Несмотря на те эмоции, которые сейчас испытывал или демонстрировал их младший брат, было видно, насколько непросто ему это даётся, и, возможно, если бы их разлука не была такой долгой, то Анакинн и не увидел бы ничего подобного.       Когда они, наконец, могут отлипнуть друг от друга и перемещаются в гостиную к накрытому столу, Муншайн замирает на пороге, окидывая взглядом всех этих людей. Когда-то их было четверо, они праздновали дни рождения и Новый год, поступление Кхуна, а потом и Кинна в университет, вместе смотрели дорамы или играли в игры, или в очень редкие случаи слушали, как Ким поёт. И это всё было так давно, в той жизни, которую уже невозможно было вернуть, потому что они все повзрослели, встретили любимых людей, а Кинн даже завтра собирается жениться.       — Поверь, хоть я никуда и не уезжал, но мне тоже немного дико вот так всем вместе собираться, — Ким, как всегда, чувствует его, вставая рядом, — ещё более странно, когда приходят кузены и Пит. И мне такие посиделки не особо нравятся, я…       — Тебе нужно уединение, гитара и Солнышко под боком, да? — Мун толкает близнеца плечом в плечо и хмыкает, получая толчок в ответ.       — Да. Но Чэ нравится проводить время со своим братом и с нашими, а я могу и потерпеть.       — Так ты теперь, получается, терпила? — Вик бессовестно смеётся, уворачиваясь от тычка под рёбра. — Когда-то протестовал, чтобы тебя вообще никто не трогал, а сейчас готов разрешить ему всё, если благодаря этому он будет счастлив.       — Потому что я тоже счастлив. А ты, Вик… — Кимхан не знает, как правильно закончить вопрос, боится испортить такой важный момент, напортачить, сказать что-то, что расстроит брата. Но Мун только поднимает уголки губ, глядя на мелкую ссору Кхуна с Поршем, и проговаривает едва слышно:       — Мне кажется, что да, — и хоть его эмоциональный фон безвозвратно изменился из-за того, что он запрещал себе чувствовать на протяжении целых шести лет, и иногда он не может описать словами свои ощущения, но тёплый взгляд Кинна с другого конца комнаты, крепкое плечо близнеца рядом с его собственным, слегка истеричный голос Кхуна и широкая улыбка Солнышка заставляют что-то в груди Вика шевелиться и ворочаться, просыпаться от долгого глубокого сна. Он думает, что здесь, для полной идиллии, не хватает Макса, но в следующий раз он обязательно это исправит, потому что этому следующему разу точно быть.       Обед проходит за официальным знакомством с Поршем, шумными разговорами, возгласами Танкхуна и смешками Нона, который даже не пытается остановить своего парня. Вик и Ким переглядываются, но ничего не говорят, потому что им обоим сейчас хорошо.       На следующий день они все едут на церемонию, Чэ с боем заставляет Муна надеть хотя бы рубашку и джинсы, а не идти в майке, и после уходит переодеваться сам. Церемония проходит скромно, без лишнего пафоса и прочей мишуры, Кинн и Порш обмениваются кольцами и клятвами, целуются и обещают любить друг друга до конца жизни. Порчэ и Кхун дружно вытирают слёзы, вцепляясь в своих партнёров, а Вик просто ждёт момента, когда можно будет подойти к Кинну и пожелать счастья лично. Но Анакинн даже его не дослушивает, снова сгребает в объятия и шепчет:       — Твоё присутствие для меня ценнее любых слов, Вик, — и хоть бывший глава мафиозного клана никогда не был таким сентиментальным, но младший брат, буквально вернувшийся из мёртвых — веская причина для эмоций. И он порывается перенести или отменить свадебное путешествие, чтобы побыть ещё с Муном, но здесь протестует уже он:       — Я всё равно через день улечу, потому что в Нью-Йорке меня ждут, но обещаю прилететь снова и уже не один.       А Кинн смотрит ему прямо в глаза и безоговорочно верит, снова обнимая.       На следующий день молодожёны уезжают под преувеличенно громкие возгласы Кхуна о том, что они и сами отлично проведут время. Но Вика очень быстро утомляет шум, кузены и общение, поэтому он буквально сбегает с этой вечеринки в сад, чтобы немного побыть наедине с собой. Кажется, он действительно счастлив здесь быть, но после стольких лет затворничества ему тяжело даётся общение с большим количеством людей, и он перестаёт слышать свои мысли из-за внешнего шума.       — Ким послал меня найти? — тихо спрашивает он, узнавая парня по шагам.       — Нет, я просто сбежал от Пи’Кхуна, который решил, что мы с Пи’Кимом должны сыграть дуэтом, — Чэ присаживается на лавочку рядом с Виком и смотрит на татуировки, украшающие предплечье и внешнюю сторону ладони. Ему всегда было интересно, что они значат, но спрашивать об этом он не хочет. Во всяком случае, не сейчас. — Я давно хотел сказать тебе спасибо.       — Да ты, я погляжу, мазохист, Солнышко, — Муншайн ухмыляется, боковым зрением замечая, что Порчэ на секунду замирает с поднятой рукой, прежде чем шлёпнуть его по плечу.       — Я не это имел ввиду. Пусть и жестоко, но ты помог мне не сойти с ума тогда, когда рядом со мной не было никого, а Пи’Киму я не мог довериться. Я не знаю, куда бы я ввязался, если бы ты тогда меня не остановил, и не знаю, в порядке ли был бы брат, выжил бы он вообще в этой заварушке. Вот за это спасибо, — Чэ помнит, что между ними было много всего: он боялся Муна, ненавидел, желал сбежать от него, а ещё цеплялся, словно за единственный оплот настоящего в этой, ускользающей сквозь пальцы, реальности. И сейчас он ощущает искреннюю радость за него и безмерную благодарность, ведь в том, что они все могут собраться вместе, была именно его заслуга, которую он выстрадал, пройдя через невероятную агонию боли.       А Вик поворачивается теперь к действительно взрослому, возмужавшему, ставшему ещё красивее парню и просто улыбается, немного диковато, так, как делал это прежний Мун. С единственной разницей в том, что теперь ему больше не хотелось делать никому больно.       — Ты был тогда полезным и во многом помог, хоть и не понимаешь этого. Но я рад, что после смерти Корна ты бросил затею с программированием и вернулся к музыке, она тебе больше к лицу.       Порчэ отвечает улыбкой на улыбку и медленно обнимает, прикрывая глаза, когда Вик сжимает его в ответных объятиях. За эти несколько дней он со столькими обнимался и стольким людям разрешал к себе прикасаться, но ни одно касание не вызвало в нём отторжения. До конца ли он оправился? Вряд ли. Больше ничего не может стать триггером? Может. Но прямо сейчас он наслаждается тем, что позволил себе дать второй шанс на нормальную жизнь.       — Спасибо, Мун, что прилетел, мы все очень хотели с тобой встретиться.       — И ты? — Вик намеренно подначивает, отстраняясь, но получает честный и совершенно серьёзный ответ:       — И я.       Между ними в прошлом произошло много дерьма, но именно они стали друг для друга спасательным кругом, позволившим выбраться и продолжить существовать, поэтому сейчас каждый из них испытывал безмерную благодарность, которую было действительно сложно выразить словами.       Они возвращаются уже под конец вечеринки, смотрят на Кхуна, уснувшего на диване под пение Кима, оглядывают комнату, которая находится в полной разрухе, и забирают Кимхана, чтобы поехать домой. Но Вику приходится, всё же, разбудить Танкхуна, чтобы попрощаться, потому что самолёт рано утром, и Мун не очень хочет, чтобы его провожали целой толпой.       — Я обещаю, что ещё прилечу. Честно, — проговаривает парень, а Кхун сначала осоловело моргает, чтобы после взять с Вика обещание привезти с собой Макса. — Хорошо, приеду с ним.       В квартире Кима и Порчэ этой ночью спит только один человек, пока близнецы просто сидят рядом прямо на полу на балконе и даже не разговаривают. Общения им хватает и онлайн, сейчас же парням хотелось восполнить недостаток физического контакта, который на расстоянии был просто невозможен. Кимхан сомневается в том, что хочет сделать, думает, не станет ли после этого хуже, но он хранил эту вещь так долго, и сейчас она должна была вернуться к её обладателю.       — Вик, у меня для тебя кое-что есть, — Ким запускает руку в карман и достаёт два предмета, которые Мун узнаёт сразу. Его глаза округляются, а пальцы начинают дрожать, когда он забирает с раскрытой ладони брата две подвески.       Муншайн, на самом-то деле, вспоминал когда-то о них, думал, что его подвеска пропала, а Кимхан свою тоже где-то потерял. И он представлял, как бы в теории мог отреагировать на эту вещь, станет ли она напоминанием о тех событиях или так же и будет связывать его с близнецом и мамой. И вот он сейчас видит два этих кулона, рассматривает их и молча отдаёт солнце Киму, а на свою шею надевает луну, окончательно и бесповоротно присваивая «Муншайна». А Кимхан не перечит и не спорит, забирает вторую себе и тоже надевает.       Вик ведёт пальцем по металлу на своей груди, обводит контур луны и выдыхает практически беззвучно:       — Спасибо.       «Спасибо, что сохранил это для меня. Спасибо, что помнил. Спасибо, что искал и любил меня все эти годы. Спасибо тебе, Ким», — именно это слышит бывший сын мафии в единственном сказанном вслух слове. И это даже больше, чем он наделся получить, ведь Вик лишний раз подтвердил, что они останутся друг для друга такими же важными, как и были когда-то.       Утром им снова приходится разойтись, но никто из них не прощается, потому что они скоро обязательно снова встретятся. И пусть Вик не захочет полноценно вернуться обратно в Таиланд, несмотря на уговоры Кхуна, но он будет знать, что там его ждёт семья. Люди, которые приняли его обратно со всеми травмами и простили то, что он так долго решался, чтобы сделать этот шаг. Шаг к счастью, которое, по мнению Кима, он заслужил больше всех. А ещё шаг к любви, которая самому Муну казалась недоступной.