Никакого спокойствия

После ссоры и драки с Птицей Серёжа чувствовал себя разбитым. Даже при подготовке к предыдущему обновлению сети, когда он спал часов пять за неделю не было такой усталости, а «лечебный» секс с Тряпочкой принёс только временное облегчение. Складывалось ощущение, что на грудную клетку давит бетонная плита. Возможно, нужно было снова самому посмотреть записи с видеокамеры из квартиры Птицы, или хотя бы попросить Марго, но сил ещё раз увидеть Птицу попросту не было. Когда Тряпочка наблюдал Птицу без сознания, у него случилась форменная истерика, он вообще был готов Диму на британский флаг порвать. К счастью, Олег Тряпочку оттащил, порекомендовав экономить силы и думать, как привести этих двоих в чувства. — Может, я осмотрю Птицу, мало ли… — Пожалуйста, осматривай. Олег пожимает плечами. Серёжа лежит на диване, Птица на кушетке, которую прикатили из другого офиса. Шмыгая носом, Тряпка вытирает слёзы тыльной стороной ладони, садится на колени рядом с кушеткой, склоняется над Птицей. Затем аккуратно осматривает его голову, шею, слушает сердце. Потом на секунду замирает, обнимает Птицу и целует. Тот распахивает янтарные глаза и слегка отталкивает Тряпочку. — Всё лицо теперь мокрое и перья хоть выжимай, — ворчит Птица. Лежащий на диване Разумовский вздыхает и поворачивает голову, глядя на источник ворчания. Волков чуть ли не подпрыгивает, тут же подбегая к айтишнику, чтобы обняться. — Получилось, — бормочет телохранитель с тихой радостью. Тряпочка сидит на коленях у Птицыной кушетки и утирает набегающие слёзы, которые катятся в три ручья. Птица, поднимая под подмышки на кушетку, крепко обнимает, шепча на ушко слова благодарности, откидывает прилипшие к лицу волосы Тряпочки и целует. — Мда, как в сериале, получается, — думает Олег вслух. А что думает Дима, неизвестно, потому что мысленно он вычеркнул статью «убийство по неосторожности» из своей биографии, однако теперь не знал, что делать с местью дальше. Вдоволь наобнимавшись, Серёжа попросил остаться только Птицу и Тряпку, чтобы обсудить проблемы личного характера, а Дима и Олег отправились к Игорю. — Котёночек мой, ты мой герой. То, что ты сделал, неоценимо! —говорит Разумовский громким, восторженным шёпотом, видя, как смущается и краснеет Тряпочка. Птица сидит, как в воду опущенный, терзаясь мыслью, что не будь причины драки и геройствовать не надо было бы. Закашлявшись, Серёжа выразительно смотрит на него. Встрепенувшись, Птица понял: нужно заверить Тряпку, что он всецело поддерживает мнение айтишника. — Я давно собирался это сказать, но всё как-то не получалось. Котёнок, ты выйдешь за меня? — всё ещё находясь под впечатлением, Серёжа и сам не замечает, как встаёт на одно колено перед удивлённым Тряпкой с заветной коробочкой в руке. Птица таращится на внезапных потенциальных мужей. Похоже, и Тряпка, и Птица думали об одном и том же — у них произошли слуховые галлюцинации. Словно очнувшись, Тряпка кивает и шепчет тихое «да». Лучезарно улыбнувшись, Серёжа торопится надеть кольцо на палец новоиспечённому жениху. Драгоценные камни на кольце переливаются всеми цветами радуги. Внезапно на одно колено бухается Птица, тараторя «Тряпавыходизаменязамуж». Теперь настала Серёжина очередь удивляться. Если бы кто-то сказал, что Птица на такое способен, Сережа бы просто рассмеялся ему в лицо. Тряпочка снова краснеет и вопросительно смотрит на Серёжу, который неопределённо пожимает плечами. Наконец, тот решается на лёгкий кивок в сторону Птицы и оба сияют от радости. «Кто этих хтоней разберёт. Сколько лет вместе, а я их так до конца и не понимаю», —думается Разумовсокму. — Тряпочка, можешь идти похвастаться кольцом к Олегу и Игорю. А хотя нет, стоп. Серёжа притягивает Тряпочку к себе, страстно целует и отпускает. — Вот теперь иди. Когда дверь за «котёнком» захлопнулась, айтишник повернулся к Птице. — Зачем ты это сделал? — А почему бы нет, я Тряпочку люблю не меньше тебя. — Ой ли? Все твои предыдущие поступки доказывали, что ты любишь только себя. — Серёж, — Птица выдерживает паузу и проглатывает подступивший к горлу ком, — я когда-нибудь делал тебе больно? — Физически нет, ну, — он мешкается, — если я не просил, а морально - да. Вся эта ситуация —из-за тебя. У нас под окнами целый день скорые дежурят, психолог на связи 24/7. Какая любовь, о чём ты? — Не веришь? — Птица нервно кусает губы. — Не верю. — А так? — Птица снова встал на колено и достал обручальное кольцо из кармана брюк. — Серёж, я люблю тебя. Правда. Я хочу, чтобы мы были вместе… Во всех смыслах. Я клянусь тебе, что буду бесоёбить, но в пределах нормы. — Ах у тебя ещё и пределы нормы есть? — Разумовский вспыхивает, но мерно успокаивается. Всё же ответственный момент. — Это значит «да»? — Да, ты же заебёшь этим вопросом. — Почему? — Потому что ты не только бесоёб, но и душнила. — Я душнила? — Да, ты! — А ну повтори! — требует Птица, и, повалив Серёжу на диван, придавливает собой. — Всё с тобой ясно, — шёпотом произносит Птица и целует своего уже второго за последние десять минут жениха. Птица лежит на Серёже и думает о том, что всё, что ему нужно сейчас — доказать, что он не такой отбитый, как все привыкли думать в последнее время и что оставаться с ним наедине не опасно в принципе. Разумовский всё это понимает, но чувствует, что Птице неуютно без некоторой грубости. — Серёж, я хочу, — сладко шепчет рыжая хтонь, поглаживая по голове и очерчивая коготками абрис лица. — Птица, я тебя понимаю. Давай как раньше, только без перебора. И совсем шею и руки сильно не кусай. Он согласно кивает, что не очень в его характере, но последние разбирательства сильно вымотали этого «кровавого тирана». Птица привстаёт и тянет Серёжу за копчик на себя. Коготки обласкивают лоб, скулы и щёки, очерчивают губы, заставляя их чуть дрогнуть в улыбке. — Я могу растянуть себя, — таинственно подсказывает Птица, мусоля губами мочку Серёжиного уха. Разумовский возбуждённо вздрагивает. Птица и отпускает, и не отпускает контроль. «Сегодня я буду в пассивной роли, но всё сделаю сам» — в этом весь он. — Да, милый, сделай это, — айтишник целует мягкие губы, чуть втягивая их. Постанывая ему в лицо и отвечая на прикосновения, он прячет коготки и спускает с плеч тонкий халат, расшитый лиловыми страстоцветами. Серёжа подаёт Птице бутылёк лубриканта со вкусом сахарной ваты, о котором, кажется, Олег спросил «не слипнется?» — Спасибо, — хтонь улыбается уголком рта, лаская себя сквозь кружевное бельё, — дорогой, — зовёт он Серёжу, опуская руку на запястье, — как ты думаешь, мне пойдут чулки? Разумовский шумно сглатывает. — Определённо. — Прикупим к свадьбе? — он гладит себя по животу, время от времени скользя ладонью ниже, — представь, как в нашу первую брачную ночь ты будешь вцепляться в застёжку зубами, стоя передо мной на коленях, а Тряпочка всё это снимет на видео. — Это же никуда не попадёт? — уточняет айтишник, поглаживая руку Птицы. — О, нет, мой золотой, не волнуйся, это будет материал для нашего семейного архива, — целует в губы ласково, едва касаясь и постепенно вылезает из белья. Птица лениво ласкает свой член, сверкая янтарными глазами, провоцируя в Разумовском новые и новые всполохи возбуждения. Затем открывает бутылёк лубриканта, смазывая фаланги и подносит его к заинтересованно привставшей плоти, наклоняя. Тяжёлая вязкая капля неоново-розового геля приземляется на возбуждённо поблескивающую пунцовую головку. — Хочешь попробовать? — лукаво интересуется Птица, гладя Серёжу тыльной стороной ладони по щеке. Предложение более чем соблазнительное, страсть распирает, но быть псом, сорвавшимся с цепи, сейчас не подобает. Разумовский осторожно разводит колени Птицы в стороны, ложится ближе и мягко говорит «конечно». Серёжин язык медленно очерчивает вены, проходится по стволу, задевает венчик, а потом переходит к самому сладкому, исследуя самым кончиком широкую щёлку, разделяющую плоть. Птица изумлённо вздрагивает и несильно удерживает Разумовского за волосы. — Ещё? — уточняет он, когда хватка ослабевает, заглядывая в янтарные глаза. — Нет, дорогой, сейчас я хочу, чтобы ты наблюдал за мной. Он начинает проникать в себя первым, указательным пальцем, капризно поджимая губы. Свободная рука гуляет по телу, время от времени задевая багровые соски, распалённо твердеющие. Постепенно к указательному добавляется средней, провоцируя Птицу на учащённые стоны. Внимательно глядя на то, как податливо тянется трепещущее розоватое углубление, Разумовский начинает гладить себя сквозь одежду. — Лучше тебе поторопиться, иначе я сейчас трахну сам себя, — хтонь облизывает блестящие от слюны губы, начиная расширять эластичное колечко уже тремя пальцами — безымянный входит без каких-то усилий, двигаясь слаженно. В голову Серёжи ударяет коктейль из смеси возбуждения, страха и какой-то неконтролируемой нежности к Птице. Разумовский берёт Птицу за свободную руку, переплетая их пальцы, целует каждую фалангу. — Иди ко мне? Птица постепенно извлекает пальцы и устраивается поудобнее, все ещё продолжая играться с собой, растягивая лунку двумя пальцами наподобие ножниц. Кидая на него взгляды, Серёжа раздевается до боксеров и окидывает кровать в поисках лубриканта. — Я помогу, — заверяет Птица, забираясь коготками под боксеры. Разумовский помнит: это срабатывало всегда. Ощущение чего-то буквально нереального на своей коже заставляло его просто сочиться. Птица помогает раздеться, а потом «работает кулачком», как это у них называется, глядя, как влажная головка то исчезает, то появляется. — Милый, тебе хорошо? Может, ты хочешь побыстрее или наоборот помедленнее? — он чуть потряхивает каменеющую плоть в своей умелой руке, отдавая всё своё тепло. — Продолжай, — выдыхает Разумовский, целуя его в блаженно распахнутый рот. Прервав своё волшебное занятие, он наклоняется, погружая член в рот примерно до середины, обволакивая слюной и грея. — Расслабь горлышко, — просит Серёжа, заправляя за уши выбивающиеся медные пряди. Вдоволь наигравшись и смазав член Разумовского естественным образом, Птица раскидывает ноги, призывно глядя на айтишника. Чуть подталкивая Птицу к себе, Серёжа улыбается своим мыслям и начинает покачивающие движения с небольшой амплитудой. Разумовский скользит в этой растянутой бездне свободно. Они оба расслабляются, концентрируясь на ощущениях, и кажется, что Птица полностью поглощает его. — Поговори со мной, - шепчет хтонь на грани просьбы и требования. Собственный член хлопает его по животу, заливая смазкой. — Красивый, — выдыхает Серёжа, — ну что, нравится, когда тебя растягивают ещё больше? — он наклоняется и прикусывает нежную кожу ключиц. В ответ Птица мычит что-то неопределённое. — А ты знаешь, ведь это не предел, — продолжает Разумовский, ускоряясь, — он начинает стимулировать его член рукой, чуть сжимая мошонку, — ты ведь примешь не только член, о, сколько игрушек у меня есть для тебя, если бы ты знал... — Серёж... - выстанывают в ответ испуганно. — Тщщщщщ, - с болезненной нежностью айтишник поглаживает по щеке, — вот так, моё сокровище, всё в порядке, какой ты открытый, откровенный, как ты легко принимаешь меня... — Двигайся, прошу, — обессиленно хнычет Птица. — Да, моя радость, я сделаю, как ты хочешь, - вильнув бёдрами, он поглаживает по животу, время от времени возвращаясь к члену, — Птица, я тебя люблю, — выдаёт вдруг, заглядывая в янтарные глаза. Оба уже на пределе. Хтонь удивлённо приоткрывает губы, чувствуя, как в уголках глаз скапливается солёная влага и списывает это на реакцию от фрикций и спазмов. — Серёж? Разумовский отвечает не сразу, сначала замирая, корчась и изливаясь внутрь Птицы, а потом стискивает его руку и повторяет: — Я тебя люблю. И хочу быть вместе. Перед глазами всё плывёт, Птица чувствует, как щёки щекочут солёные дорожки и кончает вслед за Разумовским, трепеща всем телом, а потом приподнимает таз, давая Серёже выйти из себя. Птица обожает грязные словечки. И обожает, когда его хвалят. Но больше всего ему всегда хотелось такой простой и такой всеобъемлющей нежности...