Disconnect

— Ты не боишься, что Кесслер зароет тебя, Джон? Рыжая редко задавала вопросы, но если задавала, то очень некстати. Может быть, это куда лучше рассказов о детях — на них Хэнкоку нечего и незачем отвечать. Однажды он сказал, что в лицах крошечных мулатов можно рассмотреть негодующую гримасу Уэзерби, и женщина этого не поняла. Схватилась за биток, махнула пару раз, но вдруг обмякла. Что Билли, что Бобби — вылитый папаша. Спорить бессмысленно. — Пусть попробует, — наконец ответил Джон и даже не повернул головы. Она слишком мягко утоплена в подушку и почти не гудит. Сегодня у него будет выходной. Давно он не устраивал себе выходных. Если точнее, то их не было с того самого момента, как пастор Клементс не без помощи прихожан пересчитал бюллетени из тринадцати урн и объявил, что у мистера Хэнкока 47 процентов голосов. Ронни тогда шла второй, а Кесслер… Чёрт, да он уже не помнил, сколько голосов собрала Кесслер. До последнего всем казалось, что выборы ничего не изменят, и чеканить бюллетени — это зря напрягать печатный станок Пайпер. Но в эту бредовую идею почему-то поверили сами люди, и Джон в какой-то момент даже испугался, не зашла ли слишком далеко его наивная идея баллотироваться. — Ты думаешь, что дебаты нужны тебе? — снова рассёк тишину грубоватый голос с ирландским акцентом. — Нет, Джон. Они нужны им. Кейт сидела к нему спиной на краю кровати. Розовые ягодицы в предрассветном сумраке были похожи на перевёрнутое сердце, которое бороздят отпечатки складок на простыни. — Кому? — Им, — ответила она слишком быстро для праздного разговора без ноток противостояния. — Людям внизу. Они хотят тебя слышать. В лицо будто пахнуло Добрососедством. Колючей прохладой, которая тут же проникала в Капитолий, когда Джон распахивал двери на балкон. Прохладой, которая гоготала и рычала, а потом повторяла каждое сказанное мэром слово. В Даймонд-Сити думающих людей было больше, а поэтому Джону почти никто не поддакивал просто так. Едва ли кто-то поверит, если Хэнкок скажет, что его это вполне устраивает. Были места и повеселее. Например, Альянс — там выборы не признали сразу же, как стало ясно, что Джейкоб Орден остался в аутсайдерах. — Когда дебаты? Календарь висел правее, но видит Бог, голова была как колокол — нельзя ею двигать, иначе зазвенит. — Послезавтра. Куда ты дел листок с тезисами? Он сложил его в пять раз и заткнул под ножку шатающегося стола в минувший вторник. Или среду. — В ящике. Хэнкок упёрся локтями в простынь, напряг лопатки и отлепил вспотевшее тело от ткани. Спину похолодило. Пружины кровати лениво скрипнули. Джон оторвал от подушки голову и зажмурился, ожидая вхождения в виски невидимых свёрл, но ничего не произошло. Легкое головокружение — это нормально, с этим можно жить и даже выйти в люди. Кейт натянула на ноги варёные джинсы и уже застёгивала ремень с массивной пряжкой. Прошлой ночью он был единственным аксессуаром на её теле, и это выглядело так… смело и вызывающе, чёрт возьми. Наверное, браслеты и пояса напоминали мужикам о цепях, кандалах и тех бородатых столетиях, когда женщинам полагалось подчиняться и молчать. Славное, наверное, было время. — Где на этот раз дебаты? — снова спросил губернатор. — На площади, — фыркнула Кейт. — Я не твоя секретарша, Джон. Кейт была права, она действительно не секретарша. Но, вероятно, стоило достать из сейфа мешок крышек и поделиться с ней, вот только Кейт ошивалась рядом с Джоном не ради денег. Они просто качались на одной волне, а ещё с ним ей не грозило очередное пополнение. Это, наверное, даже в чём-то перевешивало для Кейт все остальные причины зависать с Хэнкоком. — А я бы нанял тебя, наконец. Для твоего же спокойствия. — Я и так спокойна. — Нет, сейчас ты напряжена. — И что? Даже если и так? Одному дьяволу известно, как я не хочу возвращаться к… Она резко замолчала, но её силуэт между кроватью и столом остался неподвижным. Лишь худая грудь слегка вздымалась от тяжёлого дыхания. Джону хотелось бы как-то ослабить это напряжение сейчас, но что он мог ей предложить? Кресло секретарши она отвергла, а это было лучшее кресло в городе для бывшей наркоманки, которая почти ничего не умела. — Пойдёшь со мной в Старую северную церковь? — вдруг спросил гуль. Кейт покосилась на Джона, и впервые за последние сутки её взгляд стал серьёзным. Она не была там с того момента, как не стало Дез. Кейт даже не ходила с остальными хоронить её — просто скатилась в затяжной запой и вылезла оттуда, когда траур уже кончился. Примерно то же самое сделал и Том, но вместо вина был винт. К нормальной жизни они возвращались одновременно, лежа на соседних койках под капельницами с детоксином в клинике Даймонд-Сити. Так, наверное, всё у них и началось. — Когда? — тихо, намного тише привычного спросила Кейт. — Сегодня. Сейчас. *** Рубежом стало пепелище Добрососедства. Обживать кусок земли за пределами Кросс-стрит никто не решался. Наверное, все, кто был с ним когда-то связан, хотели оставить эти руины в истории. Утро выдалось туманное, а потому поганое. Джон сжал дробовик крепче. Будь он хоть губернатором всего мира — рейдерам на это начхать. Они стали осторожнее, тише, скромнее в выборе целей для разбоев, но не исчезли совсем. Идти по набережной было бы куда приятнее, чем по горе мусора под названием Бэк-стрит, но Хэнкок хотел, чтобы эта прогулка осталась в тайне ото всех. Особенно от часового на вершине монумента в Банкер-хилл. Кесслер до сих пор не знала слабые места соперника, и такой расклад Джона устраивал. — Стой, — Кейт вцепилась в руку друга. — На десять часов. — Твою мать. Оба присели за багажник ржавой «Корвеги», но уже через пару мгновений Хэнкок выпрямился. — …вот уже семь лет тысячи британских солдат живут на этой самой земле в ровных рядах палаток! — пророкотал протектрон, перешагивая через поваленный забор. — Отбой, крошка. Это свои. Несчастный робот-экскурсовод до сих пор цел. Кажется, это пока лучший показатель того, что закон возвращается в Бостон. — Я бы отдала его Ронни. В замке, конечно, Пути Свободы нет, но им сойдут любые патриотические бредни, — усмехнулась Кейт. — Слушай, мне не совсем нравится твоя идея бродить здесь в разгар губернаторской гонки. — Опыт предшественников показывает, что безвылазно сидеть в Капитолии и протирать кнопки терминала тоже не слишком хорошо. — Если тебя грохнут, то я буду настаивать, чтобы вместо тебя заявился Бобров. Выборы будут хоть и бесполезными, но весёлыми. — Зря ты так про него, — нахмурился Джон. — Он неплохой хозяйственник. Но его нужно толкать в мэры. — Не смешно. — Я и не шутил. Генри Кук ни черта не делает на посту. Да, они оба спаивают город, но у Вадима хотя бы есть огонь в глазах. Шпиль Старой северной церкви стилетом надсёк сухожилия на ногах Джона, едва очертания здания выплыли навстречу из фиолетовой дымки. Гуль ощутил, как его шаги стали слабыми и невнятными, будто он брёл по неровному льду. — Ты давно был здесь последний раз? — спросила Кейт тихо, будто они уже внутри, а там вовсю идет служба. — Не могу сказать. — Врёшь. — Просто учусь не помнить этого. Дорожка из сухих листьев, плотная и тускло-жёлтая, гасила шаги визитёров до едва слышного шороха. Джон и Кейт убрали оружие за спину и какое-то время топтались у входа. Хэнкоку эта заминка не понравилась, и он положил ладонь на дверную ручку. Дверь со скрипом отошла от косяка, и листья перед ней собрались в кучу, обнажая под собой бетонный веер. Джон первым исчез внутри. Живи он до войны, то вряд ли пришёл бы сюда за спасением. Он так и не понял бы, зачем ему Иисус и вечная жизнь. Он не мог бы тратить каждое воскресенье своей и без того бесполезной жизни на долгие службы. Не нашёл бы в себе сил удержаться от того, чтобы не перебить язвительно старого пастора. Он бы не смог каждый год искренне переживать жертвенную смерть Христа и с трепетом в душе ждать его воскресения. Но сейчас всё было иначе. Хэнкок хотел для души Дез чего-то лучшего, чем затхлая крипта. Но если он, Джон Хэнкок, в этом бессилен, то, может быть, в силах Господь? Внутри всё ещё было темно, но щели в крыше постепенно набирались яркости и бросали рассеянный свет на горы мусора внизу. Орган и деревянные скамьи покосились в разные стороны, и эта асимметрия казалась явлением более чуждым церкви, чем весь послевоенный хаос. Джон и Кейт остановились, глядя сквозь разруху куда-то в сторону алтаря. Вспыхнули огоньки сигарет. Джон знал, что даже со свободным ртом Кейт не стала бы нарушать эту тишину зря, и снова почувствовал, как ему повезло с… с кем? Кто она ему? Кто она ему сейчас, когда он пришёл к Каталине? Кейт, кажется, было плевать. Мужчин такое раздражало, да и Джона, признаться честно, тоже слегка кололо. Если Кейт найдёт себе другого любовника, то он многое потеряет. Всегда терял. Ирландка разбавляла тьму серым мутным дымом, когда Джон спросил её: — Пойдёшь со мной вниз? — Не знаю. Мне как-то страшно. Может, сначала по глотку, а? И она достала из мешковатой дорожной сумки бутылку «Бобровской». Джон смахнул слой пыли с самой ровной скамьи из тех, что ещё были целы. Пили по очереди, не глядя друг на друга. Не глядя вообще никуда, кроме скорбной дорожки из щепок и гвоздей, которой когда-то прошла Дездемона. Тишина. Бульканье переворачиваемой кверху дном бутылки, три жадных глотка. Бутылка перешла из худой бледной руки в немногим более крупную и шершавую. Бульканье. Глоток. Из руки в руку. Тихий кашель. Что-то хрустнуло под ботинком Джона — наверное, кусок цемента. Хриплый гортанный звук — брага попала Кейт не в то горло, и она согнулась, уложив лицо между коленей. — Мне здесь хреново, — промычала она через копну отросших волос. Джон похлопал ей по спине, хотя не был уверен, что надо. — Понимаю. Теперь вся эта церковь — склеп, — удручённо сказал он. — А я ведь тоже могла тут лежать, — вдруг вспомнила Кейт. Так много лет не вспоминала, и вдруг — «могла тут лежать». Джон ухмыльнулся. Да, заражение крови — не шутка, и Каррингтон, наверное, очень усердно молился, чтобы её вытащить. Чёрт, он снова думает о молитвах и Боге. А надо бы об избирательной кампании. — Ты всегда была сильной. Даже когда не верила в это. У тебя были самые крошечные шансы, но ты выкарабкалась. Острый веснушчатый нос дёрнулся. Что-то блеснуло на розовой щеке. — А я очнулась и сдала тебя Каррингтону, когда увидела, как ты ушёл с винтом за колонну. — Правда, что ли? Хэнкок покосился на неё, и девушка повела плечами. — Да, чёрт возьми. Ты ширялся как не в себя, а я пила вонючую тёплую воду из трубочки и мечтала о таблетке ментатов под язык. Гадство. — Надеюсь, тебе стало легче после этого. — Когда Каррингтон на тебя наорал — да. Вот сука эта Кейт, скажешь ты. — Вот сука эта Кейт. И Джон впервые изобразил на лице некое подобие улыбки. Солнце ударило в крышу, и золотые лучи тугой проволокой повисли над захламлённым залом. Джон молчал, и Кейт тоже поняла, что снова пора помолчать. Не ради того, чтобы навострить уши, как они делали это раньше. Джон откликался на каждый чёртов шорох, даже когда спал на матрасе в крипте — чёрт его знал, кто там шуршал: рейдер, Братство стали или дух достопочтенного сэра Уильяма Шиппарда — Ты это слышал? Голос Кейт прозвучал где-то в подсознании, и Джон вспомнил её худое лицо в бисеринках пота, едва уловимое движение сухих губ и пронзительный взгляд из-под тонких бровей. — Джон, там кто-то есть. И он потряс головой, поняв, что Кейт говорит это наяву. Тоже услышал: голоса, негромкие, но резкие, неприятные. Непонятно откуда идущие, но точно не снаружи. Эту границу он прощупал уже давно, и научился отличать здешнее от внешнего. Его взгляд упал на вход в крипту. — Стой тут, — отрезал Хэнкок. — Но Джон… — Стой. Тут. В этот раз он не будет прикрываться женщиной. Дуло дробовика уставилось в темноту, следом шагнул сам Джон. Этот путь он мог пройти с закрытыми глазами, и даже ощутить спустя тридцать два шага небольшой холмик вдоль левой стены. Там обязательно нужно поздороваться со стариной Каррингтоном, но сейчас этот жест был отложен до обратного пути. Теперь Джон отчётливо слышал улюлюканье и смех. А спустя ещё минуту увидел, как на стенах пляшет свет керосиновой лампы. Ко входу в бывший штаб «Подземки» он подобрался бесшумно, словно призрак. Лишь кирпичная крошка глухо шуршала под подошвами его ботинок, но даже он, идущий на ублюдочный гогот, этого не слышал. Первым Джон увидел мусорщика с щербатым лицом, который что-то соскребал с решётки для гриля, сидя на корточках. Справа от него болтался тучный женский силуэт. А потом взгляду гуля открылась сцена, от которой и в без того смоляных глазах его потемнело. Он моргнул пару раз. Если это галлюцинация, то она исчезнет. Но вонь немытых тел, смешанная с перегаром, ненавязчиво напомнила Джону, что давно у него не было приходов. Бах. Дробинки россыпью вонзились в серую куртку мусорщика, брызнула кровь. Его смело с гробовой плиты, и теперь из-за саркофага торчали только стоптанные ботинки. В воздух взметнулись пыль — от выстрелов, от спешных шагов по крипте, от внезапного огненного хаоса, который ворвался в тесное нутро усыпальницы. Бах. Хэнкок выстрелил снова, и кожаные ботинки мусорщика разошлись на лоскуты. Мясо вылетело из решётки для гриля. В углу, прикрывая голову масляными пальцами, сидела та самая тучная баба, ещё недавно поедавшая ножку таракана. Джон не слышал, как она воет, но видел частокол жёлтых зубов в её распахнутом рту. Отвернувшись от неё, Хэнкок устремил взгляд вперёд. Бетонный саркофаг был исписан какой-то похабщиной. Наверное, ею было исписано всё в этой крипте, но остального он не видел. — Дез… Ватная куртка выскочила из-за колонны, и Джон вскинул дробовик, нажал на спусковой крючок, зажмурился на мгновение, а потом увидел, как револьвер вылетает из руки молодого окровавленного парня. Монотонный вой за спиной оборвал хлопок. Грязно выругалась Кейт — сначала в адрес незнакомцев, а потом и в адрес гуля. Он окинул взглядом матрасы с огромными жёлтыми пятнами, опустевшие ящики пива и ведро, гнусно поблёскивающее в углу, где когда-то возился с колбами док. И у Хэнкока не было слов, кроме… — Дез? — Джон, мы всё тут исправим, слышишь? — как-то надломлено пробормотала Кейт, выбежала в центр крипты, будто собиралась начать тут генеральную уборку, и замерла, не зная, за что браться. Хэнкок опустился на одно колено и прислонился лбом к краю холодной плиты. Рукой провёл по неровной поверхности, нащупал пальцами рельеф им же высеченных букв.

Каталина «Дездемона» Пинкертон

2249 — 2288