Мальчик с третьей парты

      Не отвечая на вопрос сестры о том, куда он собрался, Гоголь выбежал из дома, намереваясь как можно скорее добраться до остановки. Каждый вдох обжигал горло, а сердце, казалось, сейчас разорвется от боли, но он всё равно не останавливался. Добежать до Фёдора, извиниться перед ним за свою ошибку, вернуть дневник и отдать настоящий конспект — вот, что сейчас по-настоящему важно. Мальчик мёртвой хваткой вцепился в тетрадь, чувствуя, как отчаяние нарастает с каждой секундой.       Он пробежал мимо школы, а затем пронёсся по дорожке, по которой они с Достоевским вместе ходили к нужной остановке. Дышать становилось всё больнее и тяжелее, но мысль о том, что Фёдор может прочитать его записи, придавала ему сил. Гоголь предпочёл бы умереть, чем увидеть лицо Достоевского после того, как тот обо всём узнает. Впрочем, вряд ли бы Коле хватило сил даже посмотреть на него. Наконец, он увидел вдалеке остановку.       — Федя! — Гоголь чуть не расплакался от радости, когда увидел, что тот всё ещё стоит на остановке. — Подожди!       Внутри как будто что-то оборвалось, когда мальчик обернулся в его сторону. Это был не Федя. Это был кто-то другой, просто похожий на Достоевского со спины. Девочка испуганно посмотрела на Колю, который, казалось, был напуган ещё больше, чем она. Опоздал. Всё-таки опоздал.       Даже если сейчас Гоголь дождётся автобуса и вновь попробует догнать Фёдора, будет уже слишком поздно. Оставалась ещё небольшая надежда в то, что он не возьмётся за записи, как только придёт домой, но если он вдруг всё-таки прочитал, то меньше всего на свете Коле хотелось с ним пересекаться. Всё. Всё пропало. Конец их только-только зарождавшейся дружбе, можно её похоронить.       Гоголь опустил руки и поплёлся обратно. Нет, не в сторону дома — туда идти тоже не хотелось, потому что сёстры наверняка начнут обо всём расспрашивать, а Коле сейчас совсем не хотелось никого видеть, поэтому он побрёл в каком-то случайном направлении. Подул холодный ветер, и только сейчас мальчик понял, что он выскочил из дома, даже не взяв с собой куртку. Но сейчас это не имело абсолютно никакого значения.       Коля почувствовал, как к горлу подступает ком. Он уже даже не пытался сдерживать слёзы, потому что понимал, что это попросту бесполезно. Но к тому моменту, как он отошёл на приличное расстояние от остановки, тихий плач вылился в настоящую истерику, а вскоре, словно желая этим окончательно добить беднягу, на улице пошёл дождь, который, как будто подражая слезам Гоголя, постепенно усиливался, превращаясь в самый что ни на есть ливень.       Кончено. Всё кончено. Он точно подумает, что я сумасшедший. Возненавидит меня и будет держаться подальше. А всё потому, что я додумался завести две одинаковые тетради для разных нужд. Блеск, просто блеск.       В порыве гнева на самого себя, Гоголь изо всех сил швырнул тетрадь в лужу. Она тут же намокла и размякла. Коля не стал её подбирать, а нарочно оставил мокнуть под дождём. Всё равно Фёдор больше никогда не попросит его о помощи.       Гоголь не помнил, как дошёл до этого дома. Может, потому, что зачастую он искал поддержки именно у этого человека, ноги сами принесли его к дому Осаму. В любом случае, Коля стал под козырёк подъезда, хотя от этого было мало пользы — мальчик уже насквозь промок и сложно было сказать от чего его трясло больше: от слёз или от холода.       И всё же краем сознания Гоголь понимал, что ему срочно нужна поддержка, возможно, именно поэтому он и начал набирать код на домофоне. Коля даже не задумывался над нужными цифрами, он нажимал на кнопки на автоматизме — слишком уж часто бывал здесь в детстве.       К счастью, на звонок ответил именно Дазай. Правда, ответить на вопрос «кто это» Гоголь так и не смог, потому что никак не мог перестать судорожно всхлипывать. Он попытался что-то сказать, но не смог выдавить из себя даже собственного имени, лишь расплакался ещё больше. Осаму всё равно понял, что это был именно Коля, потому что никто другой не мог бы заявиться к нему домой плачущим, так ещё и посреди такого сильного ливня. Он впустил Гоголя в подъезд и вышел в коридор, чтобы его встретить.       Вид у мальчика был, мягко говоря, неважный. Он вымок настолько сильно, словно только что вышел из озера, в котором плавал в одежде. Глаза покраснели, судя по всему, от слёз, а самого Гоголя трясло от холода. Несмотря на то, что с него струилась вода, Осаму потащил Колю в дом. Он дал ему полотенце и отыскал сухую одежду, после чего велел переодеться и идти к нему в комнату. Гоголь не стал возражать. На автомате снял с себя насквозь мокрую одежду, вытерся полотенцем и переоделся, после чего поплёлся к Дазаю. Тот укутал гостя в одеяло и сел рядом.       — Ты с ума сошёл в такую погоду без куртки разгуливать? — больше с беспокойством, нежели укором, проговорил Осаму. — Что случилось?       Гоголь попытался что-то сказать, но вместо этого лишь судорожно всхлипнул. Дазай понял, что пока мальчик в таком состоянии, он точно не сможет ничего объяснить, поэтому обнял его, ласково поглаживая по спине. Коля уткнулся в плечо друга. Он никогда не осуждал его за слёзы, поэтому сейчас Гоголь мог позволить себе выплакаться.       31 октября       16:48       «Я жутко нервничаю. Не планировал делать это так скоро, но… а что, если он всё-таки прав? Ведь, как говорят, лучше маленькое действие, чем больше бездействие, правильно? Я должен хотя бы попробовать, а дальше… будь что будет. Я уже давно понял, что невозможно спланировать всё наперёд, как бы мне этого ни хотелось.»       Достоевский закрыл свою тетрадь и, глубоко вздохнув, сделал глоток уже остывшего чая для уверенности. Затем он взглянул на тетрадь Коли. Фёдор провёл рукой по гладкой обложке, а затем взял её в руки и, закрыв глаза, вздохнул. Возможно, Достоевский просто себе надумывал, а, возможно, от неё действительно пахло им. Мальчик невольно улыбнулся, после чего открыл тетрадь.       Почерк у Коли был жутко неразборчивым, поэтому Фёдор с трудом разбирал слова. К его удивлению, здесь было довольно много записей, видимо, Гоголь действительно очень кропотливо относится к своим конспектам. Но кое-что всё же насторожило Фёдора: в тетради не было ни одной формулы, что довольно странно, это ведь конспект по физике, а не по какой-нибудь истории. Мальчик слегка нахмурился и пригляделся. А потом просто не поверил своим глазам, когда в кривых буквах смог разобрать слово «Достоевский».       — Послушай, ну с чего ты взял, что он будет его читать? — Дазай ласково погладил Гоголя по мокрым волосам, а после прижался щекой к белобрысый макушке.       Коля всхлипнул и только сильнее прижался к уже давно мокрой футболке Осаму. Тот тяжело вздохнул, обняв мальчика чуть крепче. Вот уже полчаса Гоголь непрерывно плакал, но, из его попыток объяснить, в чём дело, Дазай смог разобрать лишь слова «физика», «дневник» и «Достоевский». Этого ему хватило, чтобы хотя бы примерно представить себе ситуацию.       — Коль, вряд ли Фёдор станет читать твои записи, скорее всего, он заметит, что это вовсе не конспект, и просто вернёт их обратно. Ты же его знаешь.       — А… а если…       — Хватит, — Дазай отстранился и положил руки на плечи Гоголя. Тот снова всхлипнул, вопросительно и даже как-то испуганно глядя на Осаму. Последний же был преисполнен уверенности. Ему было известно гораздо больше, чем Коле, однако обещание, данное Фёдору, мешало рассказать об этом, хоть и очень хотелось. — Послушай, даже если он прочитает твой дневник и узнает о твоих чувствах, — не смотри на меня так, бесполезно выкручиться, я же вижу, как ты на него смотришь — тебе нужно будет с ним поговорить. Да, ты не сможешь избегать Фёдора вечно, вы, чёрт возьми, учитесь в одном классе.       Осаму заметил, что Гоголь был готов разреветься ещё больше, поэтому смягчился и снова обнял его за плечи.       — Просто поговори с ним. Доверься мне.       Коля молча кивнул, то ли согласившись, то ли просто отмахнувшись, чтобы не продолжать эту тему. Дазай поправил одеяло на Гоголе, после чего сунул в его руки чашку с какао, которое приготовил ещё полчаса назад. Оно уже давно остыло, но Осаму был уверен, что сладкое поможет Гоголю успокоиться. И он оказался прав: через какое-то время Коля постепенно перестал плакать, лишь изредка тихонько всхлипывая.       — Знаешь, я признаюсь ему в своих чувствах. Даже если он не читал дневник, — почти шёпотом проговорил Гоголь, поджав колени к груди. — И будь что будет.       Дазай ласково улыбнулся и похлопал мальчика по плечу. Как же с этими двумя сложно.