Если бы не меч, то...

Я стою над телом Квирелла и смотрю на свои руки. Они дрожат. Нет, не так. Мои руки дрожат. Хотя чьи они — мои? Тонкие, мальчишеские пальцы с обкусанными ногтями, царапина на большом пальце, костяшки, испачканные кровью. Это руки Гарри Поттера. Но чувствую я ими, как своими. Потому что теперь это мои руки. Её звали Инга. Инга Козлова, двадцать шесть лет, менеджер по продажам, любит читать фанфики и пить кофе с молоком. У неё — у меня — была мама, которая ругалась по утрам, и папа, который научил кидать палку плашмя. У неё была жизнь. А теперь у меня нет ничего. Только это тело, этот меч и гулкая тишина в голове, где чужие воспоминания перемешались с моими. Твоя мама умерла, когда тебе был год, — шепчет что-то внутри. Это не мой голос. Это голос Гарри, настоящего Гарри, того, кто лежит сейчас где-то в шахматном зале с пробитой головой. Ты жил в чулане под лестницей. Дурсли били тебя ремнём, когда ты не слушался. А Хедвиг ты получил в подарок на одиннадцатый день рождения, и это был первый подарок в твоей жизни. — Заткнись, — вслух говорю я. — Заткнись, пожалуйста. Я не хочу это помнить. Но память не слушается. Она льётся в голову мутным потоком — лица, запахи, боль. Чулан. Зелёная молния. Холод. Длинная рука дяди Вернона, замахивающаяся для удара. И мальчик, маленький, тощий, который зажмуривается и терпит, потому что плакать нельзя — будет только хуже. Это не мои воспоминания. Но они теперь мои. Я падаю на колени. Меч с грохотом ударяется о каменный пол. Всё тело трясёт — то ли от холода, то ли от того, что я только что убила человека. Убила. Своими руками. Вогнала меч в живого человека. Он хотел убить тебя, — шепчет мой собственный голос, голос Инги. Он бы не остановился. Это была самозащита. Ты убийца, — шепчет голос Гарри. Ты хуже Дурслей. Ты хуже Волан-де-Морта. — Я не хотела, — говорю я в пустоту. — Я просто... я просто хотела выжить. Никто не отвечает. Я поднимаюсь. Меч тяжелый, но я не могу его бросить — он единственное, что у меня есть. Единственное, что делает меня не просто мальчиком в мантии, а тем, кто может защитить себя. Я иду к выходу. В комнате с зельями я слышу плач. Тихий, надрывный, какой бывает у детей, когда они уже выплакали все слёзы, но остановиться не могут. Я обхожу каменный выступ и вижу её. Гермиона. Она сидит на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрит перед собой пустыми глазами. Щёки мокрые, губы дрожат. Рядом валяется палочка. — Гермиона, — говорю я. Она поднимает голову. Смотрит на меня. Не узнаёт. Потом её глаза расширяются. — Гарри? — голос у неё тонкий, ломающийся, как у маленькой девочки, которой она и есть. — Гарри? Ты... ты живой? Она хочет встать, но ноги не слушаются. Я опускаюсь рядом с ней на корточки. — Живой, — говорю я. — Более или менее. И тут она замечает кровь. Мою мантию, мои руки, моё лицо. Всё в крови. Чужой крови. — Гарри... — шепчет она. — Что это? Что случилось? Где... Она замолкает. Смотрит на меч у меня в руке. На лезвие, которое всё ещё влажное и тёмное. — Гарри, — её голос становится тише, почти не слышным. — Это кровь? Чья это кровь? Я не знаю, что сказать. Правду? Сказать этой маленькой девочке, что я только что убила человека? Что профессор Квирелл мёртв, потому что я вогнала в него меч? — Квирелл, — отвечаю я. — Он хотел украсть камень. Он хотел убить меня. Я... Гермиона начинает трястись. Сначала мелко, потом всё сильнее. Её лицо становится белым, как пергамент. — Ты... ты убила... — её голос срывается на фальцет. — Гарри, ты убил человека? — Я защищался, — говорю я, но слова звучат глупо, жестоко, неправильно. Гермиона закрывает лицо руками. Её плечи ходят ходуном. Она плачет — не тихо, как раньше, а в голос, взахлёб, как плачут дети, когда мир рушится у них на глазах. — Ты не мог... — всхлипывает она. — Ты же Гарри... ты не мог... он же профессор... — Он слуга Волан-де-Морта, — говорю я, но она меня не слышит. — Я думала, ты умер! — кричит она сквозь слёзы. — Я видела кровь в шахматном зале! Я думала, ты умер, Гарри! Я оставила Рона и побежала, потому что думала, что если найду камень, то смогу... смогу тебя вернуть... а ты... а ты... Она не договаривает. Сворачивается в комочек, обхватывает колени руками и раскачивается вперёд-назад, как делают маленькие дети, когда им очень страшно. Я хочу её обнять. Хочу сказать, что всё будет хорошо. Но не могу. Потому что не знаю, будет ли. И потому что внутри меня сейчас два человека — Инга, которая хочет утешить девочку, и Гарри, который никогда не умел этого делать, потому что его самого никогда не утешали. Вместо этого я просто сажусь рядом. Молча. И жду. Не знаю, сколько мы так просидели — минуту, десять, час. Время потеряло смысл. В голове шумело — обрывки чужих воспоминаний перемешивались с моими, и я уже не понимала, где кончаюсь я и начинается Гарри. Ты любишь яблочный пирог, — вспоминает Инга. Ты ненавидишь тётушку Петунью, — вспоминает Гарри. Твой первый поцелуй был в шестнадцать лет с Сашей из параллельного класса. Твой первый поцелуй был никогда, потому что Дурсли не пускали тебя к девочкам. У тебя был кот Васька, он любил спать на твоей подушке. У тебя была сова Хедвиг, она любила спать на твоей руке. Я закрываю глаза и прижимаю ладони к вискам. — Кто я? — шепчу я. — Где я? Кто я, чёрт возьми? Гермиона поднимает голову. Смотрит на меня красными, опухшими глазами. — Гарри? — тихо зовёт она. — Ты в порядке? Я хочу сказать «нет». Хочу сказать «меня зовут Инга, я не знаю, как здесь оказалась, я не хотела никого убивать, я хочу домой». Но вместо этого слышу свой голос — его голос, мальчишеский, ломающийся — который говорит: — Не знаю. Наверное, нет. Гермиона замолкает. А потом, очень осторожно, протягивает руку и берёт меня за ладонь. Её пальцы холодные и тонкие, как спички. — Мы выберемся, — говорит она. — Мы найдём Рона. Мы позовём на помощь. И всё... всё будет хорошо. Я смотрю на неё и думаю: ей одиннадцать лет. Она только что узнала, что её друг убил человека. И она всё равно пытается меня утешить. Настоящий Гарри, тот, который мёртв, заслуживал таких друзей. — Идём, — говорю я, поднимаясь. — Нужно найти выход. Но я не знаю, куда идти. Воспоминания Инги говорят, что Хогвартс — это школа, которую она видела только в фильмах. Воспоминания Гарри — это запутанный лабиринт лестниц, коридоров и подземелий, где он сам ориентировался только с помощью Рона. Мы бредём наугад. Гермиона держит меня за руку, как маленькую. Я не возражаю. Каждый шаг даётся с трудом — ноги ватные, голова кружится, в ушах звенит. Я даже не помню, как мы прошли мимо тролля. Наверное, он уснул. Или его не было. Или мне просто повезло. Мы выходим в какой-то коридор. Я не узнаю его. Гермиона тоже молчит — она потерялась так же, как я. Вокруг тишина, только эхо наших шагов и моё дыхание, тяжёлое, прерывистое. Я уже думаю, что мы будем брести вечно, когда в конце коридора вспыхивает свет. Факелы зажигаются один за другим, освещая две фигуры. Альбус Дамблдор и Северус Снейп. Дамблдор идёт впереди — высокий, спокойный, с серебряной бородой, которая мерцает в свете факелов. Снейп — чуть позади, с лицом, которое невозможно прочитать, и палочкой наготове. — Мистер Поттер, — голос Дамблдора звучит мягко, но в нём нет удивления. Он знал, что найдёт нас здесь. Или что-то вроде того. — Мисс Грейнджер. Я рад, что вы целы. Я открываю рот, чтобы ответить, но из горла вырывается только хрип. Гермиона сжимает мою руку сильнее. — Профессор, — говорит она, и её голос дрожит. — Там... внизу... Квирелл... и камень... и Гарри... Она не может говорить. Слёзы снова текут по её щекам. — Всё в порядке, мисс Грейнджер, — Дамблдор подходит ближе. Его глаза за половинчатыми очками смотрят на меня — внимательно, изучающе. Они останавливаются на моей мантии, на мече, на крови. — Вы ранены, мистер Поттер? — спрашивает он. Я качаю головой. Потом киваю. Потом снова качаю, потому что не знаю. — Это не моя кровь, — наконец выдавливаю я. — Это его. Дамблдор понимает. Я вижу это по его лицу — лёгкая тень пробегает по нему, но он быстро берёт себя в руки. — Северус, — обращается он к Снейпу. — Будьте добры, проводите мисс Грейнджер в больничное крыло. А мы с мистером Поттером... — Нет! — Гермиона вскрикивает и вцепляется в мою руку мёртвой хваткой. — Нет, я не оставлю его! Я уже один раз его оставила, и он... я думала, он умер! Я не оставлю его! Она дрожит, маленькая, испуганная, но стоит на своём. Дамблдор смотрит на неё долгим взглядом. Потом кивает. — Хорошо. Идёмте все вместе. Снейп ничего не говорит. Он просто поворачивается и идёт вперёд, освещая путь палочкой. Мы следуем за ним — Гермиона всё ещё держит меня за руку, Дамблдор идёт сзади, и я чувствую на себе его взгляд. Он знает, — думаю я. — Он что-то знает. Он чувствует, что я не тот, за кого себя выдаю. Но сил бояться уже нет. Больничное крыло оказывается большим, светлым помещением с высокими окнами, сквозь которые льётся серый утренний свет. Кровати с белыми простынями стоят ровными рядами. В одной из них уже лежит Рон — бледный, с перевязанной головой, спит. Мадам Помфри, школьная медсестра, суетится вокруг, готовя зелья. — Садитесь, — командует она, указывая на две свободные кровати. — Оба. Немедленно. Я сажусь. Гермиона садится рядом со мной — на мою кровать, не на свою. Она не отпускает мою руку. Мадам Помфри осматривает меня, морщится при виде крови, но быстро понимает, что ранений нет. Она даёт мне какое-то зелье — успокаивающее, наверное — и я пью, не думая. Снейп стоит у двери, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать. Дамблдор садится на стул напротив. — Мистер Поттер, — говорит он тихо. — Что случилось в подземельях? Я смотрю на свои руки. Кровь уже начала смываться — мадам Помфри принесла тёплую воду и тряпку. Но мне кажется, она никогда не отмоется. — Квирелл хотел украсть камень, — начинаю я. Голос чужой, деревянный. — Он... он прошёл все ловушки. Он убил... — я запинаюсь. — Он хотел убить меня. — Но вы его опередили, — это уже не вопрос. Дамблдор смотрит на меч, который я положила рядом с кроватью. — Я защищалась, — говорю я. И вдруг понимаю, что сказала «защищалась», а не «защищался». Женский род. — Защищался, — поправляю себя, но поздно. Снейп приподнимает бровь. Дамблдор не меняет выражения лица. — Вы использовали меч, — говорит он. — Против профессора Квирелла. — Он был... он был не один, — я вспоминаю шипящий голос из-под тюрбана. — Там был Волан-де-Морт. На затылке. Он приказывал Квиреллу убить меня. Гермиона рядом со мной вздрагивает. Дамблдор медленно кивает. — Я так и думал, — говорит он. — Зеркало Еиналеж послало сигнал, когда тёмная магия коснулась его. Мы с профессором Снейпом прибыли в подземелья, как только смогли. — Он делает паузу. — Но мы нашли только тело Квирелла. И вас, бредущих по коридору. — Я не знал, куда идти, — признаюсь я. — Я... я потерялся. Это звучит глупо. Мальчик, который живёт в Хогвартсе уже полгода, потерялся в собственном замке. Но Дамблдор не смеётся. — Вам пришлось пережить тяжёлое испытание, мистер Поттер, — говорит он. — Вы проявили мужество. И, возможно, совершили то, чего никто другой не смог бы. Я хочу сказать ему правду. Хочу сказать, что я не Гарри. Что настоящий Гарри мёртв, лежит где-то в шахматном зале или исчез, потому что магия не знает, что делать с мёртвым телом Избранного. Что я самозванка, случайно занявшая чужое место. Но вместо этого я смотрю на Гермиону — она заснула, уронив голову мне на плечо, и впервые за всё это время перестала дрожать. Смотрю на Рона — он спит, и его лицо больше не бледное, а просто усталое. Я не могу им сказать. Не сейчас. — Профессор, — говорю я. — Камень. Он остался в зеркале. Или Квирелл его забрал, я не знаю. Я... я не стал его трогать. Дамблдор смотрит на меня долгим взглядом. — Вы не захотели взять камень, — говорит он. — Даже зная, что он дарует бессмертие и богатство? — Мне это не нужно, — отвечаю я. — Я просто хочу... я хочу, чтобы это закончилось. Дамблдор кивает. Встаёт. — Отдыхайте, мистер Поттер, — говорит он. — Мы поговорим завтра. А пока... — он поворачивается к Снейпу. — Северус, присмотрите за ними. Снейп кивает — один короткий, едва заметный кивок. Дамблдор уходит. Снейп остаётся, отходит к окну и замирает там, глядя на рассвет. Я смотрю на его спину и думаю: он знает. Он тоже что-то чувствует. И когда придёт время разговора — он будет спрашивать. Но сейчас я слишком устала. Гермиона теплая и живая у моего плеча. Рон тихо посапывает. За окном светает. Я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту без снов.