Если бы не меч, то...

Я просыпаюсь от того, что кто-то плачет. Сначала я думаю, что это Гермиона. Или Рон. Или мадам Помфри кого-то лечит. Но потом понимаю — это я. Щека мокрая, подушка мокрая, в горле стоит ком, который невозможно проглотить. Я лежу в больничном крыле Хогвартса, в теле одиннадцатилетнего мальчика, и плачу. Тихо, в подушку, как в детстве, когда боялась, что мама услышит и расстроится. Но мамы нет. И никогда не будет. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не завыть в голос. Рядом спит Гермиона — она так и не ушла, свернулась калачиком на соседней кровати, подтянув колени к подбородку. Рон тоже спит. В палате темно, только лунный свет пробивается сквозь высокие окна. Это реально, — думаю я. — Всё по-настоящему. Машина. Больница. Смерть. Этот мир. Тело. Кровь на руках. Я смотрю на свои ладони. Мадам Помфри отмыла их, но под ногтями всё ещё темнеет — то ли грязь, то ли то, что не смывается. На большом пальце царапина. На указательном — мозоль от пера. Школьная мозоль. Гарри Поттер писал домашние задания, и у него от этого болела рука. Где ты теперь? — думаю я. — Твоё тело здесь, но тебя нет. Ты вообще что-то чувствуешь? Ответа нет. Только тишина и мои всхлипы, которые я стараюсь сдерживать. Мама, — думаю я, и сердце сжимается так, что становится трудно дышать. — Мама, прости. Я не хотела умирать. Я не хотела оставлять тебя одну. Ты там, наверное, с ума сходишь. Папа... папа не плачет, но он тоже. А я здесь. В чужом мире. В чужом теле. И я не могу вернуться. Я зарываю лицо в подушку и позволяю себе плакать — по-настоящему, в голос, как плачут, когда никто не видит. По маме. По папе. По своей старой комнате с книжными полками и засохшим кактусом на подоконнике. По коту, который спал у меня на ногах. По работе, которую я ненавидела. По утреннему кофе с молоком. По всему, что я потеряла. Как мне жить дальше? — спрашиваю я себя. — Я даже не знаю, кто я теперь. Инга или Гарри? Девочка или мальчик? Двадцать шесть или одиннадцать? Я смотрю в потолок. Там темно, только слабое свечение откуда-то сбоку. Может, ответы где-то здесь, — думаю я. — В этом мире. В Хогвартсе. В магии. Может, если я останусь здесь, я пойму, почему это случилось. Может, смогу вернуться. Или хотя бы найти способ связаться с ними. Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. Подушка мокрая, но мне всё равно. — Я выживу, — шепчу я в темноту. — Я разберусь. Я найду ответы. Это звучит как клятва. Или как заклинание. Если повторять его достаточно долго — можно поверить. Утром я просыпаюсь от голосов за дверью. — ...не могу объяснить, — это голос мадам Помфри, тихий, встревоженный. — Он несколько раз переходил на женский род. Я подумала, последствия удара. — Удар по голове? — это Снейп. Его голос низкий, ровный, без интонаций. — Меч упал на мальчика. Черепно-мозговая травма, лёгкое сотрясение. Но память... он путается в деталях. Не помнит, где находится его комната в башне. Не помнит некоторых заклинаний. И местоимения... — Частичная амнезия, — голос Дамблдора спокойный, почти мягкий. — Это бывает после тяжёлых травм. Мозг защищается. Мальчик пережил сильнейший стресс — он убил человека, столкнулся с тёмной магией. Естественно, что его сознание ищет опору. — Вы хотите сказать, профессор, что он считает себя девочкой? — Снейп. В его голосе проскальзывает что-то похожее на насмешку. — Я хочу сказать, Северус, что мы не будем торопить события. Мальчику нужно время. И покой. — Дамблдор делает паузу. — Мадам Помфри, что рекомендуют целители? — Покой, режим, мягкое восстанавливающее зелье. И наблюдение. Я попросила коллег из Мунго прислать рекомендации, но в целом... он здоров. Физически. Психически — это вопрос времени. Голоса стихают. Я слышу шаги — кто-то уходит. Я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок. Частичная амнезия, — думаю я. — Удар по голове. Они сами придумали объяснение. Никто не знает правды. Никто не догадается. Это должно меня успокоить. Но почему-то не успокаивает. Через час приходит мадам Помфри с завтраком. Каша, чай, тост с джемом. Я ем механически, не чувствуя вкуса. — Мистер Поттер, — говорит она, убирая поднос. — Профессор Дамблдор сказал, что вы можете сегодня вернуться в башню. Ваши вещи собраны. Если хотите, я провожу вас. — Спасибо, — отвечаю я. — Я сам. Она смотрит на меня с сомнением, но кивает. Выхожу из больничного крыла и понимаю, что не знаю, куда идти. Воспоминания Гарри подсказывают — башня Гриффиндора находится в седьмом этаже, но путь туда запутанный. Я бреду по коридорам, сворачиваю налево, потом направо, поднимаюсь по лестнице, которая вдруг начинает поворачиваться, заставляя меня перепрыгивать с одной ступеньки на другую. Картины на стенах шепчутся, провожая меня взглядами. Какая-то толстая дама в розовом платье делает мне замечание, что я «не выспавшийся и не причесанный». Рыцарь в доспехах, стоящий в нише, вдруг оживает и громко желает мне доброго утра, отчего я подпрыгиваю на месте. Наконец, после трёх лестниц, двух движущихся портретов и одного тайного прохода, который я нашла чисто случайно, споткнувшись о статую горгульи, я оказываюсь у портрета Полной Дамы. — Пароль? — важно спрашивает она. Я зависаю. Воспоминания Гарри говорят, что пароль меняется каждую неделю. И я его не знаю. Стою, хлопаю глазами, чувствуя, как к щекам приливает кровь — то ли от стыда, то ли от того, что внутри паника. — Капибара? — наугад говорю я, вспоминая, что Рон любит странные слова. — Не-а, — качает головой Дама. — Мандрагора? — Нет. — Снейп — дурак? — уже от отчаяния. Портрет хихикает, но не открывается. В этот момент за моей спиной раздаётся голос: — Фортепиано. Я оборачиваюсь. Невилл Лонгботтом стоит с пакетом в руках и смотрит на меня с удивлением. — Ты чего пароль забыл? — спрашивает он. — Голова болит? Помфри говорила, что тебя стукнуло. Сильно? — Да, — выдыхаю я, когда портрет наконец открывается. — Спасибо, Невилл. Внутри гостиная Гриффиндора оказывается совсем не такой, как в фильмах. Она — живая. Камин занимает целую стену — огромный, каменный, с резными горгульями по бокам. Огонь в нём не просто горит — он танцует, меняет цвет от золотого до багрового, и иногда из пламени вылетают искры, которые кружатся по комнате, как светлячки, прежде чем исчезнуть. Над камином висит огромный портрет — женщина с рыжими волосами и пронзительными зелёными глазами. Она смотрит на меня с лёгким любопытством, и когда я прохожу мимо, я клянусь, что она мне подмигивает. Стены украшают гобелены с изображением львов и сцен битв. Нити на них переливаются — если присмотреться, можно увидеть, как фигуры двигаются, взмахивают мечами, гарцуют на лошадях. В углах стоят доспехи — не просто декоративные, а настоящие, рыцарские. Один из них, когда я прохожу мимо, вдруг скрежещет и поворачивает голову в мою сторону. Я замираю. Он смотрит на меня пустыми глазницами шлема несколько секунд, а потом отворачивается обратно. Окна в гостиной высокие, до самого потолка, и сквозь них видно небо — сейчас оно серое, дождливое, но где-то далеко проглядывает луч солнца. На подоконниках стоят цветы, которые шевелятся без ветра — наверное, магические. Мебель мягкая, потёртая, но уютная — кресла, диваны, пуфики. Некоторые из них, я замечаю, меняют цвет, когда кто-то садится. На столиках разбросаны журналы «Придира» и «Вещунья», стоит шахматная доска с фигурами, которые сражаются сами с собой, не дожидаясь игроков. Всё это похоже на сказку. На тёплую, живую, дышащую сказку, которая пахнет дымом, воском и чем-то сладким. Я сажусь в кресло у камина и просто смотрю на огонь. Впервые за последние дни мне становится чуть спокойнее. Но ненадолго. Я сижу в кресле у камина и просто смотрю на огонь. Впервые за последние дни мне становится чуть спокойнее. Пламя танцует, искры взлетают вверх и гаснут, не долетая до потолка. Где-то наверху часы бьют шесть вечера. Я даже не заметила, как прошёл день. В гостиную заходит Гермиона. Она уже переоделась в чистую мантию, волосы расчесаны, но под глазами всё ещё тени. — Гарри, — говорит она тихо. — Ты не в Большой зал? Пир вот-вот начнётся. Профессор Дамблдор будет речь говорить. — Я не голоден, — отвечаю я. — Всё равно надо идти, — она садится в кресло напротив. — Ты же знаешь. Последний день. Все будут там. Она права. Я не хочу, но она права. Рон спускается сверху — уже одет, волосы кое-как зачёсаны. Увидев меня, кивает. — Пошли, Поттер. Перетерпишь. Мама говорила, что на такие дела надо ходить с каменным лицом и думать о чём-нибудь приятном. — А ты о чём думаешь? — спрашиваю я. — О еде, — честно отвечает Рон. — Я ж голодный как собака. Это почти смешно. Большой зал выглядит как в первый день — свечи парят в воздухе, потолок отражает вечернее небо, золотые тарелки блестят. Но сейчас здесь пахнет не волшебством, а чем-то горьковатым — то ли дымом от свечей, то ли моей собственной усталостью. Мы садимся за гриффиндорский стол. Слизеринцы бросают на нас косые взгляды, но никто не шипит — наверное, ещё не знают. Или знают, но боятся. Дамблдор поднимается с преподавательского стола. Его мантия сегодня синяя, с серебряными звёздами, которые мерцают, как настоящие. — Ещё один год подошёл к концу, — говорит он, и его голос разносится по залу, мягкий и чуть грустный. — Мы пережили потерю. Мы пережили страх. Но мы выстояли. Он делает паузу. Кто-то кашляет в тишине. — В конце каждого года я имею честь вручать дополнительные баллы тем, кто отличился. И этот год не исключение. По залу проносится шёпот. — Мисс Гермиона Грейнджер, — Дамблдор улыбается в её сторону. — За необыкновенное хладнокровие, логическое мышление и верность друзьям в самый трудный час. Пятьдесят баллов Гриффиндору. Гермиона краснеет. Рон хлопает её по спине. — Мистер Рональд Уизли, — продолжает Дамблдор. — За самопожертвование, смелость и умение быть надёжной опорой, даже когда это стоит тебе здоровья. Пятьдесят баллов Гриффиндору. Рон открывает рот, потом закрывает. Он явно не ожидал. — И, наконец, мистер Гарри Поттер, — голос Дамблдора становится тише, серьёзнее. — За невероятное мужество. За способность сделать то, что не под силу взрослому волшебнику. И за защиту того, что дорого каждому из нас. Шестьдесят баллов Гриффиндору. За гриффиндорским столом начинают аплодировать — сначала тихо, потом громче. Кто-то свистит. Я сижу, глядя перед собой, и чувствую, как горят щёки. — Итого, — Дамблдор обводит зал взглядом, — Гриффиндор набирает четыреста семьдесят два балла и становится победителем школьного чемпионата. Слизеринский стол взрывается возмущёнными криками. Малфой что-то кричит, но я не слышу — гриффиндорцы уже вскочили с мест, хлопают, обнимаются. Гермиона смеётся — впервые за несколько дней. Рон поднимает кубок с тыквенным соком. — За Гарри! — кричит он. — За самого везучего ублюдка в этой школе! — Рон! — возмущается Гермиона, но тоже поднимает кубок. Я улыбаюсь. Кажется, в первый раз по-настоящему. — За Гарри, — повторяет кто-то за соседним столом. — За Поттера! Крики сливаются в общий гул. Я сижу, слушаю, как меня называют героем, и думаю: Если бы вы знали. Если бы вы только знали. Дамблдор смотрит на меня с преподавательского стола. Его глаза за очками блестят — то ли от свечей, то ли от чего-то ещё. Я отвожу взгляд. После пира мы идём в башню. Рон всю дорогу обсуждает, как круто, что нам дали баллы. Гермиона молчит, но выглядит довольной. — Ты как, Гарри? — спрашивает она, когда мы поднимаемся по лестнице. — Нормально, — вру я. — Устал просто. — Это нормально, — говорит она. — Ты много пережил. Я киваю, хотя внутри всё кипит. В спальне я ложусь на кровать и смотрю в потолок. Рядом возится Рон — собирает вещи, что-то бормочет про мамины пирожки и про то, как он соскучился по своей сове. — Рон, — говорю я. — М? — А Дурсли... они правда такие ужасные? Рон замирает. Поворачивается ко мне. — Ты что, не помнишь? — Я... — я запинаюсь. — Голова болит. Помню не всё. Он смотрит на меня долгим взглядом, потом вздыхает. — Они уроды, Гарри. Чулан под лестницей, еду не додают, орут постоянно. Ты сам рассказывал. Как-то даже сказал, что они тебя заперли на две недели только за то, что ты спросил, почему тебе нельзя сидеть за общим столом. Я закрываю глаза. — Понятно, — говорю я. — Спасибо. — Ты только пиши, — серьёзно говорит Рон. — Если что — мы приедем. Честно. Мама сказала. — Спасибо, — повторяю я. Он выключает свет. В комнате темно и тихо. Я лежу и думаю о Дурслях. О чулане под лестницей. О том, что мне придётся туда вернуться — в тело мальчика, которого били, морили голодом и запирали. Как ты выжил, Гарри? — думаю я. — Как ты не сошёл с ума ? Ответа нет. Только тишина и ровное дыхание Рона на соседней кровати. Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон без снов. Через два дня профессор Макгонагалл сообщает, что меня отправляют к Дурслям на лето. — Дамблдор настаивает, — говорит она сухо, но в её глазах я вижу что-то похожее на сочувствие. — Защита, мистер Поттер. Старая магия. Вы должны вернуться туда раз в год. — Я понимаю, — отвечаю я. На платформе 9¾ мы стоим втроём — я, Рон и Гермиона. Вокруг суета — родители обнимают детей, кошки мяукают в переносках, совы ухают. — Ты как? — тихо спрашивает Рон, поглядывая на меня. — Голова не болит? — Нет, — вру я. — Пиши нам, — говорит Гермиона. — Хотя бы раз в неделю. Если Дурсли будут притеснять — сразу скажи. Мы что-нибудь придумаем. — Придумаем, — кивает Рон. — Мама сказала, что если что — она сама приедет и наведёт порядок. А она умеет. Я почти улыбаюсь. — Спасибо, — говорю я. — Правда. Гермиона обнимает меня — быстро, крепко, по-взрослому. Рон хлопает по плечу. Потом они уходят — Гермиона к своим родителям (я вижу их издалека — обычные люди, улыбаются, машут), Рон — к своей огромной рыжей семье, которая занимает полплатформы. Я остаюсь один. Дурсли появляются через десять минут. Я вижу их сразу — они не вписываются в эту толпу волшебников. Слишком обычные, слишком сердитые, слишком чужие. Дядя Вернон — красное лицо, усы, маленькие глазки, которые бегают по сторонам, будто он ожидает нападения. Тётя Петунья — длинная шея, поджатые губы, взгляд, который обещает неприятности. Дадли — ещё толще, чем в фильмах, с пакетом чипсов в руке, жуёт и не смотрит по сторонам. — А, это ты, — говорит дядя Вернон вместо приветствия. Голос низкий, ворчливый. — Ну что, наколдовал там чего? Опять от вас неприятности? — Здравствуйте, дядя Вернон, — говорю я ровно. Без эмоций. Как учила мама — «с такими людьми надо говорить спокойно и холодно, тогда они теряют почву под ногами». — Ничего не наколдовал. Я в порядке. Тётя Петунья окидывает меня взглядом. Её губы кривятся, когда она видит мою сумку и мантию. — Ты что, в этом домой собрался? — спрашивает она ледяным тоном. — Чтобы соседи видели? Переоденься. Быстро. Я молча киваю, отхожу в сторону, стягиваю мантию, засовываю в сумку. Остаюсь в джинсах и футболке. Всё равно чужих. И слишком больших — вещи Гарри, которые ему отдавали когда Дадли из них выростал, чтобы реже тратиться. — Садись в машину, — командует дядя Вернон. — И без фокусов. Понял? — Понял, — отвечаю я. Дадли даже не смотрит в мою сторону. Он жуёт чипсы и крутит в руках портативную игровую приставку «Nintendo Game Boy» — толстую, серую, с зелёным экраном, на котором прыгает какой-то человечек. Судя по всему, он играет с самого утра и не собирается останавливаться. Тётя Петунья бросает на меня короткий взгляд, поджимает губы и отворачивается. — Ты, главное, не отсвечивай, — говорит тётя Петунья, не оборачиваясь. — У нас соседи приличные. Не нужны нам разговоры про твою... школу. — Я понял, тётя Петунья, — отвечаю я. Она замолкает. Дядя Вернон включает радио. Я смотрю в окно на Лондон — серый, мокрый, чужой. Магазины, люди, автобусы. Светофоры. Всё такое же, как в моём мире. Но не моё. Мы едем на север, в пригород, к Тисовой улице, к номеру 4. К чулану под лестницей. К жизни, которая никогда не была моей, но теперь стала. Я сжимаю сумку и смотрю в окно, пока дома не сменяются полями, а поля — дождём. Впереди — лето. Лето, которое я не знаю, как пережить.