Если бы не меч, то...

Чулан под лестницей оказался хуже, чем я помнила по книгам. Он был маленьким — настолько, что, лёжа на кровати, я мог достать ногами до противоположной стены. Пахло пылью, старой краской и чем-то сладковато-тошнотворным — возможно, гниющими яблоками из подвала. Стены когда-то были белыми, но теперь покрылись жёлтыми разводами. На полу — драный линолеум. Единственное окно, зарешеченное и выходящее прямо на заросший бурьяном сад, пропускало так мало света, что днём приходилось включать лампу. Я лежал на продавленном матрасе, смотрел в потолок и считала трещины. Первые три дня Дурсли меня почти не трогали. Дядя Вернон только бросал косые взгляды за ужином — я сидела за маленьким столиком в углу, отдельно от них, и ела остывшую кашу. Тётя Петунья делала вид, что меня не существует. Дадли играл в свой Game Boy и демонстративно жевал чипсы, чавкая так громко, как только мог. Я был благодарен за это молчание. Оно давало мне время подумать. Но на четвёртый день всё изменилось. — Ты чего такой кислый? — рявкнул дядя Вернон за завтраком. Я сидел над своей тарелкой с кашей и ковырял её ложкой. Аппетита не было. Не было вообще ничего — ни сил, ни желания делать вид, что я нормальный ребёнок. — Я просто не голоден, — тихо ответила я. — Не голоден? — он прищурился. Маленькие глазки впились в меня, как буравчики. — Ты всегда голодный. Вечно орёшь, что тебе мало. А теперь — не голоден? Я промолчал. — Я с тобой разговариваю! — Вернон стукнул кулаком по столу. Тарелки подскочили. — Что за фокусы? Опять наколдовал что-то в своей этой... школе? — Нет, — сказал я. — Ничего я не наколдовал. — Не груби! — Я не грублю. — Ты мне перечишь?! Я подняла на него глаза. Усталые, безразличные. Сил на страх уже не осталось. — Я просто ответил на ваш вопрос, — сказал я ровным голосом. — Я не голоден. Я не колдовал. Я сижу здесь и ем кашу. Чего вы ещё хотите? На секунду в кухне повисла тишина. Тётя Петунья замерла с чайником в руках. Дадли перестал жевать. А потом Вернон поднялся из-за стола. — Ты, — сказал он, нависая надо мной. — Ты, ничтожество, будешь говорить со мной с уважением. Ты понял? — Понял, — ответила я, потому что спорить было бессмысленно. — Что ты понял? — Что нужно говорить с уважением. — И что ты скажешь? — Простите, дядя Вернон. Я больше не буду. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом хмыкнул и сел обратно. — То-то же. Тётя Петунья поставила чайник на стол, бросила на меня короткий взгляд — в нём не было жалости. Только лёгкое презрение, как к чему-то липкому и неприятному, что застряло на подошве туфли. — Вытри слёзы, — холодно сказала она. — Слабакам тут не место. Я не плакала. Но она, кажется, видела то, что хотела видеть. После того завтрака всё покатилось под откос. Дядя Вернон словно почувствовал во мне слабину. Раньше Гарри боялся его — настоящий Гарри, который рос с этим страхом и знал, что любое неповиновение закончится болью. А я не боялась. Не так, как он. Я была просто уставшей, раздавленной и апатичной. И это бесило Вернона больше, чем крики или слёзы. — Ты чего ходишь как пришибленный? — рычал он, когда я мыл посуду. — Живее! — Ты почему не играешь с Дадли? — шипела Петунья, хотя мы оба знали, что Дадли не хочет со мной играть. — Эй, — Дадли толкнул меня в плечо, когда я проходил мимо гостиной. — Ты чё такой вонючий? Помойся уже. Я не помню, чтобы в книгах Дадли был таким. Толстым — да. Избалованным — да. Но активным агрессором — не особо. Здесь же он словно получал удовольствие от того, что может надо мной издеваться. Однажды я поднимался по лестнице с ведром воды и тряпкой — тётя Петунья отправила меня мыть окна на втором этаже. Дадли стоял наверху, жевал мармелад и смотрел на меня. — Дадли, отойди, — сказал я устало. — А что будет? — Я упаду. — Ну и упади, — он ухмыльнулся и толкнул меня ногой в плечо. Я потеряла равновесие, ведро вылетело из рук, и я полетел вниз по лестнице, ударяясь спиной о ступеньки. Боль была острой, но не сильнее той, что я уже чувствовал внутри. Внизу, у подножия лестницы, я лежал на спине и смотрел в потолок. Вода из ведра вылилась на пол. Рядом валялась тряпка. — Дадли! — крикнула сверху тётя Петунья. — Ты в порядке? — Ага, — ответил Дадли. — А этот упал. — Сам дурак, — сказала я тихо, но она услышала. — Что ты сказал? — Ничего, тётя Петунья. Она спустилась вниз, посмотрела на меня, на лужу воды, на мокрый ковёр. — Прибери за собой, — сказала она и ушла. Я сел, растирая ушибленный бок. В голове гудело. На руке — свежая ссадина. Ничего, — подумал я. — Бывало и хуже. Но в тот вечер, лёжа в чулане, я впервые позволила себе подумать: А зачем мне всё это? Зачем терпеть? Чтобы выжить? Чтобы потом сражаться с Волан-де-Мортом? Ради чего? Я не знал ответа. --- А потом я заметила первое изменение. Я сидел на подоконнике в чулане (единственное место, куда попадал хоть какой-то свет) и читал старый учебник по зельям, который случайно сунул в сумку. Шрифт был мелкий, и я поднёс книгу ближе к глазам. И вдруг понял: я вижу. Чётко. Резко. Без размытости, без напряжения, без привычного прищура. Я опустил книгу. Поднёс руку к лицу — пальцы, царапины, мозоль от ручки. Всё видно. И далеко, и близко. Как в детстве. Как в моей прошлой жизни, когда у меня было стопроцентное зрение. — Что за... — прошептал я. Я вскочил, подошёл к маленькому мутному зеркалу, которое висело на стене. Всё та же худая бледная рожица. Тёмные круги под глазами. Взъерошенные чёрные волосы. Но глаза... Я раньше не обращал внимания. У Гарри Поттера были зелёные глаза — яркие, как у мамы Лили. А сейчас? Я приблизился к зеркалу. Зелёные. Но не просто зелёные — в них появились мелкие золотистые крапинки, которых раньше не было. И форма глаз чуть изменилась — стали чуть больше, чуть более раскосыми. Как у Инги. Как у меня. Я отшатнулся от зеркала. — Нет, — сказал я вслух. — Нет, этого не может быть. Я потрогал лицо. Кожа — всё ещё бледная, тонкая. Скулы — острые. Нос — прямой, не мой. Всё чужое. Но глаза... глаза становились моими. Я не знал, что это значит. Магия? Тело подстраивается под душу? Или это просто моё воображение, потому что я так хочу? Но когда на следующий день я поймал себя на мысли, что вижу всё вокруг так же чётко, как в прошлой жизни, сомнений не осталось. Зрение вернулось. Полностью. Я больше не нуждался в очках. — Где твои очки? — спросила тётя Петунья за ужином. — Сломались, — соврал я. — Неси сюда, починю. — Я сам. — Ты ничего не умеешь. Неси. Я принёс очки. Она взяла их, покрутила в руках, поднесла к свету. — Они не сломаны. — Значит, зрение улучшилось, — сказал я. — Бывает. Она посмотрела на меня долгим, подозрительным взглядом. Но спорить не стала. Только бросила очки на стол. — Не строй из себя умника. В ту ночь я лежал в темноте и думал. Тело менялось. Зрение вернулось. Кто знает, что изменится дальше? Может, магия внутри меня тоже становилась сильнее? Я вспомнил, как в Хогвартсе чувствовал себя беспомощным. Без палочки — никто. Просто девочка в чужом теле. А теперь... Я сел на кровати. Оглядел чулан. Темно, сыро, тихо. Дурсли спят. Дадли храпит на втором этаже. В доме ни звука. — Люмос, — прошептал я, поднимая руку. Ничего. — Люмос, — громче. Тишина. Я стиснул зубы. В Хогвартсе у меня была палочка — палочка Квирелла, которую я сунул за пояс перед тем, как выбежать из подземелий. Она лежала в сумке, завернутая в мантию. Я боялся доставать её при Дурслях — мало ли что. Но сейчас... Я нащупал сумку в ногах кровати, достал палочку. Обычная, тёмного дерева, с едва заметными царапинами. Чужая. Но моя. — Люмос, — сказал я, чётко выговаривая каждую букву, как учил Флитвик. Кончик палочки вспыхнул мягким золотистым светом. У меня перехватило дыхание. Свет был тёплым, живым, он танцевал на стенах, отбрасывал причудливые тени, делал чулан почти уютным. Я поднёс палочку ближе к лицу — свет скользнул по пальцам, по одеялу, по старой треснувшей кружке, стоящей на полу. — Потухни, — прошептал я. Свет погас. Я сидел в темноте, чувствуя, как колотится сердце, и улыбался. Первая улыбка за много дней. Настоящая. — Люмос, — снова сказал я. Свет зажёгся. — Потухни. Погас. — Люмос. Потухни. Люмос. Потухни. Я повторял это снова и снова, как заклинание, как молитву, как доказательство того, что я не беспомощен. Я могу. У меня получается. Я — волшебник. В ту ночь я выучил своё первое заклинание. Не самое сильное, не самое полезное. Но оно было моим. С каждым днём я тренировался всё больше. Днём — пока Дурсли были заняты своими делами — я читал учебники. Трансфигурация, зелья, заклинания. Ночью — практиковался. «Люмос» давался легко. «Нокс» — тоже. Потом я попробовал «Вингардиум Левиоса» — и на третью ночь заставил старую кружку парить в воздухе целых три секунды, пока она не грохнулась на пол, разбудив Дадли. — Чё там? — донёсся сверху сонный голос. — Мышь, наверное, — крикнул я. Дадли что-то пробормотал и затих. А я сидел в темноте, сжимая палочку, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то тепло, которое бывает от огня. Другое. Магическое. Я мог это делать. Я — обычная девчонка из Москвы — могла колдовать. Это был единственный лучик света во всей этой чёрной дыре, которую называли моим новым домом. Но свет не мог затмить тьму. Чем больше я замыкался в себе, тем агрессивнее становился дядя Вернон. Моё молчание бесило его. Моя отстранённость — выводила из себя. Он кричал. Угрожал. Однажды схватил меня за шиворот и прижал к стене так, что ноги оторвались от пола. — Ты. Будешь. Меня. Уважать, — прошипел он, брызгая слюной. — Я уважаю, — ответил я, глядя ему в глаза. Спокойно. Без страха. — Нет, не уважаешь! — он тряхнул меня. Голова мотнулась, и я ударился затылком о стену. Перед глазами поплыли круги. — Ты смотришь на меня, как на пустое место! — Вернон, — голос Петуньи раздался откуда-то сбоку. Спокойный, ледяной. — Отпусти его. Замараешься. Он разжал пальцы. Я сполз по стене и сел на пол, потирая шею. — Убирайся в свой чулан, — сказала Петунья. — И чтобы я тебя до ужина не видела. Я поднялся и пошёл. Не оглядываясь. За спиной услышал шепот Дадли: — А можно я ему подзатыльник дам, пока он идёт? — Не сейчас, — ответила Петунья. — Мамочка устала. В ту ночь я не спал. Я сидел на кровати, сжимая палочку, и смотрел в стену. Почему никто не замечает? — думал я. — Я выгляжу на девять, хотя мне скоро двенадцать. Я хожу в обносках, которые велики на три размера. У меня нет нормальной еды. Меня бьют. И никто... никто не приходит. Я вспомнил Дамблдора. Его мягкую улыбку. Его уверенный голос. «Вы проявили мужество, мистер Поттер». А почему ты не спросил, как я живу у Дурслей, Альбус? Почему не заехал проверить? Почему оставил меня здесь — в этом аду — на всё лето? Ответ пришёл не сразу. Но когда пришёл — стало холодно. Потому что ему выгодно. Ему нужны были Дурсли. Кровная защита. Старая магия, которую наложила Лили. Пока у меня есть кровная родня — герой в безопасности. Волан-де-Морт не может меня тронуть. И Дамблдору плевать, что они со мной делают. Главное — я жив. Главное — я защищён. А остальное — мелочи. Я закрыл глаза и почувствовал, как внутри разрастается что-то холодное и тяжёлое. Не обида. Не злость. Понимание. Дамблдор был не добрым дедушкой. Он был политиком. Стратегом. Человеком, который видел в людях пешки. А я был самой ценной пешкой на доске. — Серый кардинал, — прошептал я в темноту. — Не тёмный лорд. Но и не спаситель. Я открыл глаза. В темноте чулана было тихо. — Я тебя раскусил, — сказал я пустоте. — И теперь... теперь я буду играть по своим правилам. Прошло две недели. Я тренировался каждый день. С палочкой получалось всё лучше. «Люмос» и «Нокс» стали привычными, как дыхание. «Вингардиум Левиоса» — теперь кружка парила в воздухе целых полминуты, прежде чем я осторожно опускал её на место. «Репаро» я выучил после того, как случайно сломал единственную ложку, которой мне разрешали пользоваться — склеил её обратно, и тётя Петунья ничего не заметила. Но палочка была чужой. Она принадлежала Квиреллу, и я чувствовала это — лёгкое сопротивление, будто дерево не хотело слушаться до конца. Как будто оно помнило своего прежнего хозяина и не доверяло мне. — Ладно, — сказала я палочке. — Я докажу. Но однажды ночью случилось то, чего я не ожидал. Я сидел на кровати, уставившись на пустую кружку, и думал: А что, если без палочки? В книгах же были волшебники, которые колдовали без неё. Дети, у которых магия вырывалась сама. Я — ребёнок. По крайней мере, тело. Может, и у меня получится? Я сосредоточился. Представил, как кружка поднимается в воздух. Не палочкой — просто силой мысли. Просто желанием. Ничего. Я попробовал снова. Сжал кулаки, зажмурился, представил до мельчайших деталей — вот кружка отрывается от пола, вот она плывёт в воздухе... Ничего. — Глупо, — сказал я себе. — У детей магия вырывается случайно, когда они злятся или боятся. А я сижу тут и стараюсь, как на экзамене. Многое зависит от эмоций, может если попытаться пробудить сильное воспоминание, то что-то получится. Я вспомнил как кипела кровь во время нападения Квирелла, какой страх я тогда испытывал, как скрипели зубы от натуги, как кровь с ускорением бежала по венам. За этими урывками эмоций мне показалось, что я что-то почувствовал. А может, и не показалось. Я встал, подошёл к двери чулана. Приложил ладонь к дереву. — Откройся, — прошептал я. Ничего. — Откройся, чёрт возьми! Ничего. Я ударил кулаком по двери. Бесполезно. И вдруг — вот оно. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, будто разгорался маленький огонёк. Тёплый, живой, непокорный. Я не звала его — он пришёл сам. Я выдохнул — и дверь чулана медленно, со скрипом, открылась. Я замер. — Ну надо же, — прошептал я. Выглянул в коридор. Никого. Дурсли спали. Я вышел, притворил дверь за собой, и сел на нижнюю ступеньку лестницы, прямо в темноте. Беспалочковая магия, — подумал я. — Существует. Просто нужно не стараться, а... чувствовать. Я закрыл глаза и попробовала снова. На этот раз — не заставляя, не приказывая. Просто представила, как на моей ладони загорается маленький огонёк. Как тот, что внутри, только снаружи. Сначала ничего. Потом — лёгкое покалывание. Потом — тепло. Я открыл глаза. На моей ладони горел маленький золотистый шарик. Не люмос — совсем не так. Люмос был светом палочки, холодным и ровным. А это — живое. Пульсирующее. Оно дышало вместе со мной. — Охренеть, — прошептал я. Шарик погас. Но я уже знал — получится снова. В ту ночь я не спал до утра. Сидел на ступеньках, зажигал и гасил огонёк, заставлял его перетекать с одной ладони на другую, пробывал сделать его ярче или тусклее. Получалось не всегда, но каждый успех отдавался в груди эйфорией, сравнимой разве что с первым полётом на метле. Я — волшебница. Настоящая. Без палочки, без учителей, без школы. Просто я. А потом пришла Хедвиг. Сова Гарри. Я нашла её на чердаке через неделю после возвращения — Дурсли заперли её там, в старой клетке, без нормальной еды и воды. Бедная птица выглядела так плохо, что у меня сжалось сердце. — Тихо, тихо, — прошептал я, открывая клетку. Хедвиг устало моргнула, но не клюнула. Я насыпал ей хлебных крошек и налил воды в крышку от банки. — Я тебя выхожу, обещаю. Хедвиг слабо ухнула. С тех пор я тайком подкармливал её тем, что удавалось стащить с кухни — корочки хлеба, обрезки колбасы, иногда сухарики. Дурсли не замечали — или им было плевать. Именно Хедвиг принесла мне весть о внешнем мире. Однажды ночью она вернулась с газетой. Не «Ежедневным пророком» — простой маггловской газетой, которую кто-то выбросил, а сова подобрала. Я развернул её, ожидая увидеть обычную хронику происшествий. И замер. На второй странице, в углу, была небольшая заметка: «ТАИНСТВЕННАЯ СМЕРТЬ В ДОЛИНЕ: пожилая пара скончалась при странных обстоятельствах» Я пробежал глазами текст. Дом в Долине Годрика. Пожилые мужчина и женщина. Никаких следов насилия. Соседи говорят, что они были «очень старыми» и «всегда держались особняком». Имена не назывались — полиция их не разглашала. Но я знала. Долина Годрика. Дом, который был виден только волшебникам. Пожилая пара. Фламели. Я перечитал заметку три раза. Никто не сказал мне. Дамблдор не написал. Макгонагалл не прислала сову. Рон и Гермиона — тоже молчали. Может, они сами не знают? — подумала я. — Может, это совпадение? Но глубоко внутри, там, где жило холодное понимание, я знала — не совпадение. Дамблдор знал. И молчал. Я скомкал газету и засунул под матрас. — Серый кардинал, — прошептал я снова. — Ты думаешь, что я — твоя пешка. Но ты ошибаешься. Я взял палочку, вышел из чулана, сел на ступеньки и зажгла на ладони маленький золотистый огонёк — без палочки, без слов, просто силой желания. Он горел ровно и тепло. — Я буду сильным, — сказал я. — Сильнее, чем ты думаешь. Сильнее, чем они все. Я погасил огонёк и вернулся в чулан. Завтра предстояло много работы.