Knocking on Heaven’s Door

Hold on to My Heart – W.A.S.P

There's a flame, flame in my heart

And there's no rain, can put it out

And there's a flame, it's burning in my heart

And there's no rain, ooh can put it out

So just hold me, hold me, hold me...

* * * Бокалы были пусты. Распив один по всем правилам, Чуя плюнул на всё, выпивая прямо из бутылки. После еще пары глотков оба поняли, что для полного счастья не хватает лишь избавиться от отвратительной боли. Потому «на закуску» они раздобыли из недр чемодана заветный пакет и с ювелирной аккуратностью рассыпали примерно по нескольку грамм на крышку кейса. Небрежно выровняв белую дорожку ребром мизинца за не имением банковской карты, они по очереди втянули носом наркотик через свернутую в трубочку купюру. Неприятненько. В первые секунды хочется очень крепко чихнуть. Но это ощущение быстро проходит и спустя пару минут сменяется каким-то лёгким помутнением, словно от алкоголя, только усиленного в несколько раз. Голова приятно плывёт и пустеет, а после вокруг словно взрываются фейрверки. Хочется одновременно и пробежать кросс, и лечь на кровать, не шевелясь несколько часов. Что-то очень странное, но, несомненно, до одури расслабляющее и приятное. По телу разливается легкий жар... И самое-то главное. Боль отступает. Они переглянулись. Глаза темнели от медленно расширяющихся зрачков. И если глаза Осаму и так были темны, то сейчас напоминали бездонные черные дыры. Голубая радужка глаз Чуи тонким ободком виднелась вокруг зрачка едва-едва. Они не стали принимать много на первый раз, что бы с непривычки не унесло к хуям собачьим. У них не было времени проваляться в бессознанке несколько часов. Так что эффект не был настолько сильным и должен был скоро пройти. Когда парни повалились обратно на кровать, улегшись поудобнее и закурив, все тяжелые мысли, наконец, покинули их голову, оставляя приятную пустоту и эйфорию. Какой кайф. Ничего не болит. Никакого напряжения. Только пелена удовольствия и расслабленности, красное вино, терпкий табак и горячее тело под боком. Прекрасно. – А если серьезно, без последующих избиений, какой у тебя рост? – наклонил голову Осаму, расплываясь в улыбке. С бутылкой дорогого вина в руке, Чуя его точно не побьёт за такие вопросы. Они устроились рядом на кровати, слегка навалившись друг на друга в горе подушек и смятого покрывала, расслабленно куря в потолок и смакуя напиток. Удобно, хорошо. – Сто шестьдесят, – отозвался Чуя. Ему было лень злиться. А Дазай нашёл в себе силы умолчать. Двадцать один сантиметр разницы их роста его очень забавил... Накахара прикрыл глаза, чувствуя, как длинные пальцы приятно гладят его по волосам, перебирая рыжие пряди, а после скользят по плечам и талии к бёдрам. Им обоим было глубоко плевать на смущение и какие-то нормы. В голове не осталось ничего, кроме всепоглощающего удовольствия. От вещества в крови, физические ощущения и чувствительность к касаниям как будто немного усиливались. Мысли не сильно путались. Всё осознавалось неплохо, но нереалистично и сквозь туман. – Давай-ка вот что, – внезапно подал голос Чуя, чувствуя желание поболтать. – Готов поделиться несколькими фактами о себе? А я о себе. Что угодно. Из личного. Или того, что считаешь личным конкретно ты, – он пожал плечами, подставляясь под мягкие ласки рук и слегка жмурясь. – Я хочу знать всё. Дазай усмехнулся. – Хорошо, – согласился он. – Дай мне подумать, – попросил брюнет. Господи, у него не болела голова! Как же легко было. И думалось проще. – Ну, допустим. День рождения у меня девятнадцатого июля. Любимое время года осень, – перечислял Осаму, загибая пальцы. – Я не умею плавать. Я домосед и не люблю выходить из дома без крайней необходимости. Жить не могу без кофе. Обожаю кошек. И до жути боюсь собак. – Ты боишься собак? – удивился Чуя. Он и представить себе не мог, как можно бояться этих пушистых существ с умными и преданными глазами. – Ужасно, – подтвердил Дазай, пожимая плечами. – А ты что расскажешь? – Хм, – Накахара задумался, приложившись к горлышку бутылки и сделав крупный глоток. – День рождения у меня двадцать девятого апреля. Я жить не могу без музыки. Немного умею играть на гитаре. Раньше профессионально занимался карате, периодически хожу в спортзал. Дазай присвистнул, выпуская сигаретный дым, и невозмутимо скользнул рукой по чужому животу, чувствуя крепкие мышцы пресса. – Заметно, – согласился он, вызывая у Чуи хриплый смешок. Дазай, затушив сигарету в пепельнице на тумбе, потянулся, уронив голову на чужую грудь, слушая стук его сердца. – А ещё ты обожаешь собак... – прошептал Осаму, прислушиваясь к чужому хрипящему дыханию. Чуя улыбнулся и нежно погладил его по голове. – Где ты учишься или работаешь? – поинтересовался Чуя, перебирая темные волосы. Вероятно, стоило говорить в прошедшем времени. Больше ни учиться, ни работать они не будут. Дазай прикрыл глаза, обхватывая его руками, как большую подушку и вздыхая. – Я учился на реставратора, – отозвался он. – Серьёзно? – удивился Чуя. – Редкий выбор профессии. Очень странный и неожиданный ответ. Он даже не думал о том, что кто-то выбирает подобное. Но в действительности дазаевские руки вполне походили на руки человека, занимающегося такой кропотливой и творческой работой. Они не дрожали, все движения были мягкими и плавными. И, судя по всему, Осаму не был любителем какой-то работы, связанной с общением, явно предпочитая ей просидеть в одной позе несколько десятков часов над реставрацией какого-то старинного предмета. – И ты работаешь по специальности? – уточнил рыжий, получив утвердительное мычание. – Что обычно реставрируешь? – Я художник-реставратор. Обычно занимаюсь картинами, – задумчив объяснил Дазай. – Правда действительно стариные шедевры попадаются редко. Слишком серьёзная с ними работа, что бы доверять её новичку... – Ты где-нибудь обучался рисованию? – поинтересовался Чуя, улыбаясь и представляя кисть или карандаш в тонких пальцах Дазая. В мыслях выглядело очень гармонично. – Не-а. Самоучка. Еле-как смог добится достаточного уровня в академическом рисунке и живописи... Моя работа ведь связана с этим на прямую. Требования были высокие. – Это впечатляет, – восхитился Накахара. Осаму пожал плечами. – Да уже не важно. А ты чем занимался? – Учился на физмате, – Накахара дёрнул плечом. – Я всегда любил физику. Но в школе просто ненавидел математику. Ее вела одна препротивная крикливая сука, которая всегда думала, что самая умная, а дети вокруг неё дегенераты. Да и свой предмет она вела хуёво, – Чуя скривился, вспомнив эту старую каргу так ясно, словно она только вчера на него орала. – А к старшей школе сменился учитель, и математика стала интересной. Вот я и решил попробовать поступить... Пока учился, часто подрабатывал личным репетиторством по физике... Когда-то хотел стать учителем, но понял, что я скорее убью детей, чем научу их чему-то. А быть таким же крикливым ублюдком, как наша математичка, не хотелось. – он фыркнул. На что Дазай рассмеялся. Он и не сомневался в нервах Чуи. Тот бы и двух дней не протянул, и его бы уволили за избиение особо непослушного ребёнка. Впрочем, это всё шутки. Чуя был вспыльчивым, но при этом, когда надо, очень серьёзным и сосредоточенным. Дазай подумал, что тот неплохо сумел бы держать внимание класса и интересно бы объяснял. И, возможно, стал бы неплохим преподом. – И куда ты пошёл после учёбы? – уточнил Дазай. – Барменом, блять, – проворчал Чуя. Дазай в удивлении приподнялся с него и пораженно хлопнул глазами. А после расхохотался. Человек с техническим образованием, за стойкой в баре. Красота, да и только. Тут в прямом смысле начнёшь использовать корочку о высшем образовании, как подстаканник... – Ты серьезно? – сквозь смех выдавил Осаму, перекатываясь на живот и укладываясь рядом с Чуей, сложив подбородок на руки. – Да, серьёзно! – возмутился Накахара. – И, знаешь ли, место было неплохое. Платили прилично. Заведение с действительно дорогим и качественным алкоголем... Там требовалось отлично в этом разбираться... – Так вот где ты натаскался на винного сомелье? – добродушно улыбнулся брюнет, склоняя голову на бок. – Именно там, – кивнул Чуя, сделав еще глоток вина и протягивая бутылку Дазаю. Тот благодарно кивнул, тоже прикладываясь к горлышку. – Ну а вообще, я планировал начать работать по специальности... Просто позднее. А сейчас вот думаю... Столько времени убил на эту учебу... И зачем, спрашивается? – парень вздохнул. – Так, с этим разобрались? – посчитав тему закрытой, заявил Накахара, вопросительно глядя на парня. Дазай кивнул и ободряюще улыбнулся. – Что по личному фронту? – поинтересовался Чуя, слегка наклонив голову. Осаму фыркнул. Это его прерогатива - задавать такие вопросы! Он до сих пор помнит их разговоры в тёмной кладовке с бутылкой виски. Вспомнив, как спокойно Чуя поделился тем, что занимался сексом втроём, Дазай внезапно почувствовал укол ревности. Он не имел на это права, да и смысла в этом не было никакого, но... Легкая ревность к совсем неизвестным людям неприятно кольнула под кожей. – Ничего особенного, – пожал плечами Осаму. – Романтических отношений у меня не было. Мне как-то всегда было на это плевать. Иногда секс на одну-две ночи без обязательств. Вот и весь личный фронт, – хмыкнул он. – У тебя там в разы веселее, так понимаю? К его удивлению Чуя усмехнулся. – Почти то же самое, – отозвался он. – Ничего серьёзного не было. В старшей школе я кое с кем встречался... Но все закончилось не очень хорошо... Но это ничего, – отмахнулся он. Дазай прищурился, поглядывая на него. Кажется, он что то не договорил про эту историю. Но Осаму давить не будет. Сам расскажет, как будет готов. – Зато в постели тренировки что надо, а? – усмехнулся брюнет, на что Чуя дёрнул плечами и легко рассмеялся. – Не жалуюсь, – улыбнулся он. Они отпили по ещё одному глотку вина. Пачка сигарет уже опустела на половину. – Какая твоя семья? Друзья? – наконец задал так интересующий его важный вопрос Чуя. Он догадывался, что не услышит ничего хорошего, но ему было важно это знать. Расслабленный и весёлый взгляд Осаму мгновенно потускнел. Он бы готов был замкнуться и не отвечать, слишком не любил эту тему... Но Чуе он мог и хотел рассказать всё. Первый и последний раз в его жизни. Пусть кто-то знает о нем всё. О нём настоящем. Он глубоко вздохнул. – Я с раннего детства был сам по себе. Мама пропадала на работе. Надолго оставляя меня дома одного. Отца я и вовсе не знал. Кажется, он умер, когда я был совсем маленьким. А может и просто ушёл, не знаю. Я не спрашивал, а она не говорила... – начал рассказывать Дазай, перевернувшись на спину и вновь закурив, выпуская изо рта дым. Чуя ждал и не торопил, впитывая каждое слово. Завеса, скрывающая тайну прошлого Осаму Дазая потихоньку приоткрывалась. Перед ним был одинокий с детства маленький мальчик. – Мою мать звали Акеми Дазай. Она была замечательной женщиной. Работала на износ, что бы мы жили в достатке, что бы я ни в чем не нуждался. У неё было не так много времени на меня, но она уделяла его столько, сколько могла. Она была доброй и любящей матерью. Вечерами читала мне книги вслух. По выходным временами мы выбирались на прогулки... Она много смеялась и играла со мной, даже если и чувствовала себя уставшей... Когда я пошёл в школу, у нас с ней стало ещё меньше общего времени, но я старался помогать ей делами по дому, готовил ужин и занимался учебой. Обед я обычно всегда пропускал, хотя мама и просила меня есть... Но мне не хотелось садиться за стол без неё. Когда мама возвращалась измученная и уставшая, я всегда встречал ее на пороге. Мы вместе ужинали и болтали. Иногда она отключалась прямо на диване в гостиной, и так как я был слишком слаб, что бы отнести её в спальню, я приносил подушки и одеяла и укладывал её там поудобнее, и сам спал рядом. Дазай немного помолчал, собираясь с мыслями. Чуя уже знал, что он услышит дальше. Понял после того, как услышал «была». Он видел, как Осаму тяжело говорить об этом. Наконец он продолжил после длинной паузы. – Постоянная изматывающая работа, стресс и слабое с детства здоровье очень сильно ударили по ней, – негромко произнёс Осаму, все так же глядя в потолок. – В какой-то момент у неё начала сильно болеть и кружиться голова. Её часто тошнило. Она падала в обмороки. Мама обратилась ко врачу, её положили в больницу, и я жил в квартире один. Всё так же исправно ходил в школу, а после неё бегал к маме в больницу. Она встречала меня с всё той же ласковой улыбкой. Даже если ей было больно, она не показывала мне этого. Говорила, что ей легче, что ей помогут. «Ничего серьёзного» – говорили врачи и под вечер выпроваживали меня из больницы, – Дазай опять замолчал. Между его бровей пролегла складка. Чуя сдерживал порыв крепко обнять его, прижать к себе, не вынуждая договаривать всё это. Заново переживать... Но понимал, что выслушать его историю необходимо. Как и самому Дазаю необходимо договорить. Осаму хорошо справлялся с голосом. Выглядел так, словно ему вовсе не больно об этом вспоминать... Словно ему всё равно. Но его взгляд был отчаянно тоскливый и несчастный. Как будто он из последних сил говорит. А глаза совсем сухие. – В один из таких дней я пришёл к ней после школы... А кровать была пуста. Мне сказали, что моя мать умерла от рака. От опухоли мозга... – все-таки его голос дрогнул, и Чуя мягко сжал его ладонь, чувствуя, как она подрагивает. – Я... Как вчера помню, как стоял в пустой стерильно-белой больничной палате, смотрел на заправленную кровать и понимал, что я совсем один. Больше я не увижу её добрых глаз, не услышу звонкий смех... Она не взъерошит мои волосы и не похвалит... И до сих пор помню, как её лечащий врач похлопал меня по плечу и пробормотал: « Мне жаль, парень». У меня во всем мире не было никого, кроме неё. А всё, что я получаю после её смерти: « Мне жаль». – Чуя пораженно замер, увидев, как по чужой щеке скатилась слеза. Он не видел и не мог представить, как Осаму плачет. Это было больно. Почти на физическом уровне. Если бы в его крови не было наркотика, он бы точно почувствовал, как ему проломили грудную клетку и голой рукой сжимают всё ещё бьющееся сердце. Он протянул руку и стёр обжигающую пальцы влажную дорожку. Дазай прижался к его руке щекой, прикрывая глаза. – В тот же вечер я пришёл домой и отыскал в шкафу её любимое платье. Жёлтое, в маленьких белых цветах... И уснул на диване в гостиной, обнимая его. Оно сохранило запах её духов... – Дазай перешёл на шёпот, чтобы было не так заметно дрожь голоса. – Мне было десять лет. На следующий день я проснулся, надеясь, что всё это дурной сон. Но это была реальность. Реальность, в которой я был совсем один. Тогда я на негнущихся ногах встал, взял с кухни нож и сидя на кафеле в ванной и боясь посмотреть в зеркало, потому что увижу её глаза, резал себе руки, что бы хоть как-то выпустить боль. Он свистяще выдохнул через нос, крепче сжимая руку Накахары. Тот серьезно слушал, сев на кровати. Перед глазами стояла картина худого темноволосого мальчика, забившегося в угол ванной комнаты. По бледным тонки рукам стекала тёмная кровь, пачкая полы. В ослабших пальцах лежал кухонный нож. Дазай все еще лежал на спине, не шевелясь. Бычок сигареты дотлел до самых пальцев, обжигая. Только сейчас он почувствовал жжение и кинул его в пепельницу. Останется крохотный ожог. – К вечеру за мной пришли из органов опеки и, буквально сняв с петли, забрали. Я не знаю, каким совпадением они пришли именно тогда... Но, кажется, только из-за этого совпадения я остался жив. – Чуя молчал, но сердце пропустил удар, когда он подумал о том, что Дазая сейчас могло не быть рядом... Ужасно страшно... Ребёнок в петле... – После этого меня на какое-то время отправляли на приемы к психиатру и определили в детский дом, – продолжил он севшим голосом. Тёплая ладонь помогала говорить дальше и успокаивала. – Психиатры – жуткие люди. Я ненавидел своего. Я так с ним и не заговорил за всё время... В школе у меня никогда не было друзей. Я не знаю, от того ли, что я был странным сам по себе, от того ли, что мне самому не хотелось ни с кем общаться. Мама была моим единственным другом. После того, как её не стало, меня перевели в школу при детском доме, и больше я со старыми одноклассниками не виделся. В детском доме было ужасно. За любые провинности воспитатели могли в лучшем случае дать пощечину и наорать. В худшем – пороли и запирали в темной кладовке на ночь. Впрочем, я отсвечивал нечасто, старался быть максимально незаметным. Делать вид, что меня нет. Образование в приюте давали среднее, но, по сути, не отличающиеся от обычной школьной программы. Но был там и один единственный плюс... Ребята оказывались там по разным причинам и слишком быстро взрослели. Они не требовали от меня откровений или разговоров. Там у меня появились люди, которых я мог назвать своими друзьями, думаю. Они принимали меня таким, какой я был. Ацуши, светлый и добрый мальчик, по характеру очень напоминал мне мою мать. Благодаря ему, её частичка будто была со мной, – он печально и ласково улыбнулся. – А Акутагава вечно молчал. Был даже более тихим, чем я. Но он всегда был готов помочь и смотрел так, будто всегда тебя понимал и всегда был на твоей стороне. Эти двое были не разлей вода. А я был рядом с ними. Они были со мной, когда мне было трудно. Однажды Акутагава, желая немного поднять мне настроение, подарил набор карандашей и блокнот с белыми листами, которые отыскал где-то среди своих вещей. У меня неплохо получалось рисовать, кажется. Многим ребятишкам в детском доме я рисовал картинки, которые они просили. Благодаря этому я и подумал, что мог бы пойти учиться куда-то в сферу искусства. Но это уже позднее. Когда мне было особенно плохо, я вредил себе, что бы облегчить боль моральную, физической. Словно... через кровь уходила эта боль в сердце. Как через слёзы у обычных людей, – тихо объяснил он и, внезапно сев на кровати и отчаянно глядя ему в глаза, закатал рукава водолазки по плечи. Все запястья и предплечья покрывали полоски шрамов. – Я не мог плакать, Чуя... – испуганно прошептал он, запустив руки в свои волосы и сжимая их, только сейчас осознавая ужас этого. – Почему я не мог плакать?! – внезапно Осаму перешёл на крик, заставляя рыжего вздрогнуть всем телом. Бутылка, пустая больше чем на половину с начала рассказа Осаму стояла на широкой тумбе около кровати. Оба начисто забыли про алкоголь. И Накахара всё-таки притянул к себе брюнета, крепко прижимая в объятии и зажмурившись. Чужое тело сотрясалось в дрожи. Кажется, Дазай рыдал. Впервые со смерти матери он по-настоящему плакал. Он совсем не помнил ощущение этой жгучей влаги на глазах... Сердце то болезненно сжималось в тисках, то отпускало. Он вцепился в чужие плечи, комкая алую рубашку до хруста ткани, и, словно ребёнок плакал навзрыд. Он не плакал, когда мама умерла. Не плакал и после, думая об этом, страдая от одиночества и резав руки. Но только произнеся это в слух и рассказав Чуе о ней, о том, что он тогда чувствовал, жгучие слёзы покатились по щекам. Когда мама умерла, он словно потерял эту важную способность – плакать. У него словно атрофировалось проявление чувств и эмоций. Он начал неосознанно закрывать их глубоко внутри, без возможности выпустить... Потому что некому было слушать. И некому было помочь. Но рядом с Накахарой он чувствовал себя живым, даже находясь в шаге от смерти. А все живые люди плачут, когда им больно. Он чувствовал несказанное облегчение и даже радость от того, что теперь груз прошлого не только на его плечах. Чуя всегда казался ему сильнее... Но, словно отметая все его мысли, Чуя хрипло шептал: – Ты такой сильный, Осаму... Такой сильный... Тише... Я с тобой. Я с тобой. Накахара хаотично гладил его по волосам, спине и плечам. Он держал его так крепко, словно может защитить от всего мира. Словно давая ему почувствовать, что он, наконец, не один. Дазай всё ещё плакал, но дрожь больше не сотрясала всё тело. А вместо острой боли в сердце он чувствовал щемящую нежность и всепоглощающую благодарность к этому рыжему парню, чьи руки так мягко гладили его по волосам. Он почувствовал прикосновение теплых сухих губ к своему виску. Зажмурился, полностью расслабляясь в объятии, положив голову на плечо Чуи. Тот осторожно отстранил брюнета от себя, вглядываясь в заплаканное лицо, сцепил руки на его талии и мягко коснулся губами солёной щеки, лба, с лёгкой улыбкой поцеловал в кончик носа. Дазай чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Он никогда не ощущал таких прикосновений. Чувствовалась... безопасность, тепло и нежность. Осаму, наконец, успокоился и, глядя в чужие глаза, слегка улыбнулся, осторожно придвигаясь ближе, и невесомо поцеловал Накахару в уголок губ. Тот пораженно распахнул глаза, не шевелясь и, кажется, лишившись дара речи на несколько минут. А Дазай отстранился, словно ничего такого и не сделал, и, поднырнув под чужие руки, обвил его за талию, прижимаясь к груди и ластясь, как огромный кот. Он вытянулся на кровати, прижимаясь крепче и укладывая лохматую голову на ноги Чуи, утыкаясь лицом ему в живот. Тот мягко улыбнулся, погладив парня по плечам. Дазай вздохнул. Уже было совсем спокойно и не страшно продолжить рассказ. К тому же самую ужасную часть он уже прошёл. – Если тяжело, можешь не говорить дальше, – напомнил Чуя. Дазай вздохнул. Действие наркотика потихоньку сходило на нет. Голова уже слегка гудела. Особенно после такого напряжения и эмоционального всплеска. Ну почему так мало...? Он только успел насладиться отсутствием головной боли... Может принять ещё...? Нет. Нельзя. Так наркоманами и становятся. А он не хочет проваляться в передозе последний день своей жизни. Они ведь ещё не добрались до моря... – Мне нормально. Уже нормально, – честно ответил Дазай. – Благодаря тебе. Они еще немного помолчали. Чуя, задумчиво смотря в одну точку, а Дазай, собираясь с мыслями. Он перевернулся на спину, всё ещё лёжа на коленях парня. – После приюта наши пути с моими единственными друзьями детства разошлись. Ребята поднакопили денег и вскоре уехали в Японию, на родину. А я поступил на реставратора. Вступительный конкурс был пиздец сложным,– пожаловался Осаму, – Каждый отправился своей дорогой. В дальнейшем я периодически списывался с Акутагавой и Ацуши. Эти двое так и осели в Японии и, кажется, были более чем счастливы. Я рад за них. Всегда было в радость получать письма Ацу. Он с годами ни капли не изменился... – Дазай с грустью улыбнулся. – Я вернулся в нашу с мамой квартиру, поскольку всё это время за не имением других родственников, она была моей. И когда мне стукнуло восемнадцать, я смог туда переехать. Это было ужасно. Всё в этой квартире напоминало мне её. Я просыпался от кошмаров каждую ночь. Но не переезжал оттуда... сам не до конца понимаю почему. Я полностью ушёл в учебу, шлялся по улицам, стараясь реже появляться дома. К университету я научился носить маску, что бы не вызывать лишних вопросов, нравится людям. Лицемерил, лгал. Ради того, что бы получать хоть какое-то общение... Не чувствовать такого одиночества хотя бы где-то. Но никого я не подпускал к себе достаточно близко. Удачно увиливал от вопросов о себе, о чём-то привирал... Никому из своих новых «друзей» , – Осаму изобразил пальцами кавычки, – я никогда не доверял. Они и не особенно стремились к доверию, им это было не нужно. Просто поверхностное общение по общим интересам. На учёбу я ходил в бинтах. Что бы скрыть эти ужасные шрамы от посторонних глаз, – он вздохнул. – Это почти вошло в привычку, но закончив университет, я перестал их носить. То ли просто повзрослел и мне стало все равно, то ли просто некому было задать мне вопрос про их происхождение. Некому было интересоваться моим состоянием. Тогда и начались беспорядочные связи на одну ночь. Я и раньше порой занимался таким. Но в университете были люди, благодаря которым одиночество было не таким острым. Но после учебы такие связи участились. Я нравился девушкам. Было легко понравится. Это всё помогало отвлечься, почувствовать рядом с собой хотя бы кого-то... Когда я занимался сексом, чтобы не доставлять проблем ни партнёрше, ни себе, я оставался в одежде или по старой привычке обматывал тело бинтами, что бы скрыть увечья и избежать лишних прикосновений к ним от чужих людей. Я ненавидел прикосновения к своей коже, к шрамам в особенности. Было слишком интимно и слишком неприятно от чужих рук... Но в целом в тот период секс и лезвие были моими главными спутниками. Девушки в кровати немного помогали справляться с одиночеством, а глубокие порезы – попытка глушить моральную боль, которая с годами почему-то никуда не уходила... У меня вечно болели руки, раны кровоточили, бинты пропитывались кровью и присыхали. Отрывать их было пыткой! При этом мне нужно было брать заказы и работать, что бы не помереть с голода... Реставрация требовала огромной сосредоточенности и аккуратности, а у меня дрожали руки... То было максимально хуёвое время... в которое как нельзя вовремя появился он. Мой единственный друг. Чуя пораженно замер. Как он хотел услышать эти слова... Как он хотел, чтобы Осаму тогда не был один, что бы хоть кто-то был рядом. Но больше всего он хотел бы сам быть рядом с ним... Как бы он хотел встретить его раньше...! Тогда всё было бы по-другому. Обязательно. Всё было бы хорошо... – Тогда я периодически заходил в бар и напивался. Мог просидеть там до самого закрытия. Там я и встретил Одасаку. Он приходил туда каждую пятницу в одно и то же время. Молча садился поодаль от меня, заказывал виски со льдом, и мы пили вместе. Я даже не знал, кто он и почему приходит. Но пить с кем-то было лучше, чем одному, – Дазай улыбнулся. – Мы заговорили первый раз только спустя месяц наших встреч в баре. Мы никогда не договаривались, просто приходили. Ода оказался очень... Странным. Не знаю, как это объяснить. Он интересный собеседник, и мы всегда находили темы для разговоров. Он был спокоен, с вечно расслабленным выражением лица. Словно немного грустным или усталым. Я долгое время никак не мог понять, когда он шутит, а когда говорит серьёзно... Знаешь, я так и не понял, чем он отличается от других. Молчаливый, с весьма необычным мышлением, достаточно замкнутый... Но с ним мне было спокойно. Я так думаю, наши отношения были на таком уровне, когда слова были не нужны. Мы мало знали друг о друге, но это не мешало нам дружить. Я знаю, что он очень добр. Ода Сакуноскэ ни за что не проходит мимо потерянного котенка или щенка. Обязательно подберёт, выходит и отдаст в добрые руки. Как волонтер, Ода часто приходит в детский приют, в котором когда-то был и я, и присматривает за детьми младшей группы… Я так думаю, он любит заботиться об потерянных и ущербных детях. Я не исключение. Благодаря молчаливому присутствию Одасаку в моей жизни вот уже почти три года стало гораздо лучше. Я стал охотнее и лучше работать. Работа стала меня успокаивать и расслаблять. Я стал реже прибегать к лезвию. Видишь? – он вытянул руки, демонстрируя совсем редкие недавние порезы. Остальное большинство полос уже были белыми или светло-розовыми – зажившими, – В те редкие дни, когда Ода заглядывал ко мне в гости, он всё-таки несколько раз заставал меня с окровавленными руками в разбитом состоянии. Но я не видел не страха, не разочарования в его глазах. Он не задавал вопросов. Смывал кровь, помогал обработать раны, заматывал руки в свежие бинты и заваривал чай. А потом садился поодаль от меня и читал вслух свои работы, – колени под его головой были очень удобными и тёплыми. Он мог бы так лежать вечность. Особенно, когда Чуя перебирал его волосы. Так приятно... – Одасаку – писатель. Он до сих пор работает над своим романом... Он и не знает, что я больше не вернусь... Я никогда не говорил ему о головной боли... Мы встретились в пятницу, как и всегда, выпили и весело провели время... Я и не знал, что это было в последний раз... Я и не знал, что никогда не прочту его законченный роман... Чуя нежно погладил его по щекам, успокаивая. Его руки были тёплыми, в отличие от ледяных дазаевских, с шершавыми мозолями на подушечках пальцев. Точно, он же играет на гитаре... Интересно, хорошо-ли...? – Напиши ему? – предложил Чуя. – Я думаю, он будет рад, если ты попрощаешься... Хотя бы так. – Я даже не знаю, будет ли он по мне скучать? – вздохнул парень. – От меня никакой пользы. Я был... проблемным. Не знаю даже... Почему он со мной дружил? – Не говори так, – покачал головой Накахара. – Ты прекрасный человек, с которым было пиздецки много дерьма. Но это вовсе не значит, что ты плохой. Одасаку знает это и видит в тебе то, чего не видишь ты. Это вижу и я. – Спасибо... – пораженно прошептал он спустя пару минут молчания, слабо потирая висок. Головная боль вернулась, пока притупленная, но уже ноющая и неприятная. Дазай пораженно моргнул. Чуя Оду не знает и не может знать, что он в Осаму видел, а чего нет. Но Чуя мог говорить за себя. Ну почему...? Почему Чуя такой хороший? Чем таким Дазай заслужил этого человека..? И почему он не встретил его раньше..? Почему он не может провести с ним жизнь..? А не жалкие её остатки. Почему лишь на пороге смерти кто-то разжёг в нём волю к жизни? Осаму даже все равно, что он узнает о нём... Что бы с ним ни было в прошлом, Чуя это Чуя. Такой, какой есть сейчас. Уже давно Дазай думал, почему Одасаку его друг? Почему Дазай продолжал держаться рядом с ним? И почему не доверял полностью? Да, Дазай чувствовал себя с ним вполне комфортно, вероятно, от того, что тот был не любопытен и спокоен. Со спокойными людьми обычно спокойно. С Одасаку можно было не притворяться, не носить маску, быть собой. Он чувствовал, что Ода похож на него самого. Он никогда не выглядел счастливым. Внутри него не было этого жизненного пламени. Были цели, было то, ради чего стоило жить, были приютские дети, любившие его всей душой. Но была и усталость, сквозившая в каждом его взгляде и движении. Дазай почему-то чувствовал, что тоже был нужен ему, просто не так сильно, как сам Ода нужен был Осаму. Одасаку было тридцать пять. Но он словно бы был куда старше... Он был мудр. Почему-то Осаму, у которого никогда не было отца, казалось, что таким он и должен быть... Дазай всегда жадно внимал его советам, внимательно слушал его рукописи, которые тот зачитывал в слух, и молча восхищался тем, как хорошо Ода Сакуноскэ научился жить просто ради жизни. Он сделал свое существование не таким бессмысленным. И это позволяло и дальше жить. Но никогда в его глазах не было огня и воли к этой жизни. Он словно дарил эту волю к жизни другим своей добротой и заботой. Дазай всегда раздумывал, почему он не рассказывал Одасаку о своей жизни. Почему они за много лет дружбы так и не узнавали друг друга лучше? Почему, даже чувствуя себя легче, Дазай всё ещё разваливается на части? Почему ему одиноко? Почему не рассказал об ужасной головной боли, продолжая делать вид, что всё в порядке? Но сейчас он понял. Пока мы почти ничего не знаем друг о друге, мы всё ещё одни. Мы рядом. Но всё так же одиноки. Его же собственные слова, наконец, дали разобраться во всём. Он и Ода были рядом, и обоим было легче. Но оба, хоть и были поблизости и обоим было комфортно друг с другом, все ещё были одиноки, поскольку не говорили о собственных проблемах, страхах, переживаниях... И возможно, Дазай готов был бы довериться ему, потому что никого ближе у него и не было, но не мог этого сделать, когда не получал доверия и с обратной стороны. Он не винил Оду. Даже наоборот, понимал его. Сам Осаму был не лучше. К тому же он не знал, что у друга в голове и не мог судить, насколько ему самому тяжело. Они были рядом. Два потухших человека, в чьих душах уже давно тлели угли. Присутствие знакомого и схожего в интересах и мышлении человека помогало немного притупить чувство гнетущего одиночества. Почувствовать себя нужным. Знать, что и тебе нужен этот человек. Человеку всегда нужен человек, что бы не сойти с ума. Даже не доверяясь, они все равно были друзьями. Потому что не оставляли друг друга. Теперь Дазай окончательно понял, чем же отличался Чуя. От Одасаку. От него самого. Огонь. Огонь в душе. И даже волосы цвета огня. И его пламя раскалило тлеющие угли в душе Осаму. Потому его и влекло к Накахаре. Они молчали. Времени на часах уже перевалило далеко за час ночи. Усталость от насыщенного дня навалилась на плечи, но спать было ни за что нельзя. У них нет на это времени. – Расскажи и ты про свою жизнь, Чуя? – попросил Осаму, когда молчание затянулось. Рыжий, точно ждал этого вопроса, тяжело вздохнул. Лёгкие сжало, точно тисками. Ребра кольнуло. – Хорошо, – наконец ответил Накахара. Он вытянул руку, добравшись до забытой бутылки вина и сделав крупный глоток. Протянул Дазаю. Тот тоже отпил. Чуя ещё немного помолчал, продолжая ворошить тёмные волосы, а после начал рассказывать. – Что же, начать, наверное, стоит с того, что у меня всю жизнь были весьма натянутые отношения с обоими родителями, – вздохнул Чуя. – Мой отец встретил мать, когда приехал из Японии учиться по обмену. Они поженились и осели во Франции. Я родился и вырос в Лионе. Прекрасный старинный город. В своё время я знал его вдоль и поперёк, поскольку часто сбегал на прогулки, чтобы меньше появляться дома, ошиваясь по улицам целыми днями и искал приключений на задницу... – Чуя дёрнул уголком губ в усмешке. – Главным в нашей семье всегда был отец. Тэкеши Накахара – строгий, жёсткий и радикальный человек. У него всегда были слишком высокие требования. Ко мне, к маме и к людям в целом. Его воспитание походило на дрессировку. Он не выносил неоправданных ожиданий и ошибок с моей стороны. У меня был тот характер, который не мог сосуществовать с характером отца. Мне всегда нужно было делать всё по-своему. Я противился, упрямился, капризничал, в общем... делал всё то, чего он говорил не делать. За непослушание или высказывание собственного мнения он мог выпороть меня. До сих пор помню этот отвратительный армейский ремень с тяжеленой пряжкой... На спине, кажется, до сих пор остались шрамы. Когда я пошёл в школу, моя тактика изменилась. Я устал от побоев и холодности в отцовском голосе. В школе я всеми силами старался заслужить его одобрение, уважение. Я сдерживал свой характер, прикусывал язык, что бы молчать, гнул себя, как мог. А всё потому, что я хотел хоть раз услышать от него то, что он гордится мной. Что он меня любит. Я из кожи вон лез, стараясь исполнять всё, что ему было нужно. Даже если это было выше моих сил. Даже если мне самому это не нравилось. Я старался сделаться своей лучшей версией...Тем, кого он хотел видеть... – Накахара прервался, страшно закашлявшись. Он прикрыл рот рукой, а когда отнял её, на ладони остались капли крови. Дазай обеспокоенно нахмурился. Тот махнул рукой, мол, «всё нормально». Откашлявшись, растерев грудь рукой и невозмутимо обтерев кровь о покрывало, Чуя продолжил: – Отец – человек военных порядков, растивший и меня в подобной обстановке. Он хотел видеть во мне всесильного человека. Без слабостей. Без эмоций. «Настоящего мужчину». Я ненавидел эту фразу: «Ты должен быть настоящим мужчиной!». Мне этого было не понять... Мне никогда не давали плакать. Если я был наказан, то побои тем отвратительным ремнём я должен был терпеть без единой слезинки. Мужчине не простительны слабости, – он нахмурился и горько хмыкнул. Опять немного помолчал. – В детстве я был очень щуплым. У меня были длинные волосы, вот как сейчас примерно. Может даже чуть длиннее... Отец их ненавидел. Постоянно называл меня девчонкой. Я смел ему возражать, мы ругались, я повышал на него голос... И это всё неизменно заканчивалось побоями, но волосы я себе стричь не давал. Не получая от него одобрения за послушание и выполнение, я сдался. Меня в целом хватило бы ненадолго... Потому что подчиняться кому-либо я ненавидел. А особенно отцу. Он же сам приказывал не давать волю слабости? И при этом, требовал словно бы совершенно противоположного... Ведь отсутствие своего права голоса и короткое: «Да, отец» – это слабость для меня. Чуя вновь прервался, хмуря брови. – В начальной школе я понял, какие жестокие на самом деле бывают дети. Знаешь, меня дразнили с первых дней и за всё на свете. Рыжие волосы. Низкий рост. Веснушки. А я со своей вспыльчивостью первым лез в драку, даже если заведомо был слабее. И один раз отхватил... Пришёл домой весь в синяках, с разбитым носом. Меня били двое. Отец прикрикнул на меня за то, что я не смог постоять за себя, всё-таки коротко обкорнал мне волосы и отдал в каратэ. Дазай не перебивал. Но внутри все кипело от злости. Ко всем тем людям. К противным маленьким детям... И особенно к отцу Чуи. Он протянул руку и любовно пропустил между пальцами длинные рыжие пряди. Как можно их ненавидеть..? Зачем их отстригать..? Они так прекрасны. – Спорт был сферой не для слабонервных, – усмехнулся Чуя. – Но знаешь, мне нравилось. В этом я даже готов сказать спасибо своему отцу. Я стал куда сильнее, и моя физическая подготовка соответствовала своевольному характеру. Потом моим обидчикам из начальной школы очень не поздоровилось... – парень хмыкнул, словно что-то вспомнив, – Узнав, что я смог дать отпор, отец впервые в жизни одобрительно похлопал меня по плечу. «Так держать, сын. Всегда будь сильным», – сказал он. Я на всю жизнь запомнил эти его слова. Его воспитание было жестоким... Я не питал к нему доверительных и тёплых чувств. Никогда не видел его своим отцом. Но видел жёстким и справедливым тренером. Как и он, думаю, видел во мне не сына, а бойца, который должен беспрекословно подчиняться приказам "командира", но при этом быть способным пойти против всего мира... И, пожалуй, я считаю, что без него я не стал бы тем, кем стал. Однако я тот, кто я есть, лишь благодаря тому, что не сломался... Ведь всё могло обернуться и иначе, а другим бы я быть не хотел, – уверенно заявил Чуя. Голубые глаза вспыхнули ярким пламенем. Дазай готов был задохнуться от восхищения этой невероятной гордостью и силой. Чуя был невероятен. Не сломаться с таким человеком, как его отец, и сметь давать ему отпор, было почти невозможно. Но Чуя делал это. – Тебя, наверное, интересует вопрос, где всё это время была моя мать? – внезапно поинтересовался Чуя, и Осаму с готовностью кивнул. Это действительно хороший вопрос. Неужели хоть одна мать на свете будет смотреть на то, как её собственного ребёнка избивают, словно неподдающееся дрессировке животное..? – Она боялась его и никогда не перечила. Её воля давно сломалась под его натиском. Я любил её, правда. Но складывалось ощущение, что ей, в общем-то, всё равно на меня... Когда я был совсем маленьким, она пыталась заступиться пару раз, но, пожалуй, что безуспешно и она сдалась, отдавая всё "воспитание" меня на мужа. А ведь когда-то и её характер был немного похож на мой. Но её очень изменила любовь к этому человеку... Как же она могла так бояться... И всё равно любить..? Накахара немного помолчал, задумавшись. А любил ли он сам отца хоть когда-то? Наверное, любил. Раз когда-то так старался быть тем, кем отец хотел его видеть... И он бы и дальше гнулся под его натиском и старался заслужить его одобрение... если бы вовремя не понял, что это бессмысленно. Его характер никогда не смог бы полностью прогнуться под отца. Ему никогда не достичь отцовского идеала. Ведь он никогда не говорил о том, что сын даже приблизился к порогу того, что в нём хотели видеть. И сам Чуя из-за этого считал себя слабаком, стремясь стать лучше. Ещё лучше. Но для себя, а не для него. Всё это было чёртовым замкнутым кругом, в котором, подчиняясь отцу, он был слабаком, а не подчиняясь - кем-то, недостойным уважения и любви в его глазах. Потому Чуя и решил, что лучше он будет тем, кем он сам хочет видеть себя. Будет сильным для себя. – В общем, до старшей школы наши отношения складывались примерно таким образом. Я привык. Вечные перебранки с ним стали чем-то привычным. Неприятным, но привычным, – продолжал Чуя, выбравшись из мыслей. – Привить меня к спорту было отличной идеей, как по мне. Потому что при желании я смог бы вломить даже собственному отцу, если он ещё хоть раз решит отхлестать меня ремнём... Когда я повзрослел, он стал реже бить меня, и наши ссоры стали больше походить на ссоры, а не на обычные побои плохо поддающегося дрессировке щенка. Дазай, представив, как Чуя, подросток, – очевидно еще более низкий, чем сейчас, – бесстрашно орёт на мужчину в два раза больше его самого, который к тому же бил его всё детство, почувствовал, что ему стало нехорошо. – Не буду ходить вокруг да около, – вздохнул Чуя. – Моя жизнь шла примерно в одинаковом ритме. Я всегда старался быть самым лучшим во всем. Но не для отца и его гордости. А для себя. Я занимался профессиональным спортом, участвовал в соревнованиях. Завоевывал первые места... Но в средней школе произошло кое-что очень непредвиденное. Знаешь, примерно в тот период, в самом разгаре возраст, когда парни начинают интересоваться противоположным полом, смотреть фильмы для взрослых, обсуждать это и подглядывать за девчонками... Половое созревание, короче. – хмыкнул он, дернув бровью. Дазай хотел бы сказать, что ему такое общество парней не знакомо, но, к сожалению или к счастью, даже в детском доме мальчишки остаются мальчишками. – Ну и я понял одну пренеприятную на тот момент вещь. Меня одинаково привлекают как девушки, так и парни. И что прикажете делать? Как ты понимаешь, отец просто ненавидел это всё... Радужных пидоров, его словами. Он, конечно же, и думать не хотел о том, что ориентации бывают какие-то, кроме «радужный пидорас» и «нормальный». Да, у меня встаёт на парней! Но это также не отменяет факт того, что мне всё ещё могли нравиться девушки… Но стал бы отец разбираться? Он, правда, и убить за такое мог. Первое время я очень испугался, но после окончательно забил на всё. Чем старше я становился, тем больше я понимал, насколько мне становилось всё равно. А потом начал встречаться с одним парнем в старших классах. Я не хотел этого делать, но, знаешь, он правда показался мне отличным человеком. Не знаю, был ли я влюблён, но симпатия точно была. Дазай не хотел отвлекаться от рассказа, но опять почувствовал неприятный укол ревности и немного насупился. – Пожалуй, нечего объяснять. И так понятно, чем эта история закончилась. Отец узнал об этом. Однажды застал нас за поцелуем на улице, когда шёл с работы. Моя вина, я ужасно затупил... – Чуя поморщился. – После долгого перерыва отец вновь избил меня, на этот раз совсем не жалея силы. А я был достаточно безрассуден, что бы ответить ему. Мы подрались. А он, не ожидая такого отпора от меня, оказался прижат к полу с разбитой в кровь мордой. Я выбил ему несколько зубов и сломал ногу. Но и мне досталось знатно. Он разбил мне нос, сломал пару рёбер и руку. Вот же моим рёбрам не везёт... – он усмехнулся. Дазай его юмора не оценил. Слишком уж находился в шоке с этой истории. – Но это было в последний раз. Я собрал вещи и в тот же вечер ушел из дома. Напоследок отец со злостью бросил, что больше у него сына нет... Ну и ладно. У меня всегда был «отец». Но никогда не было «папы». Я никогда не жалел о том, что ушел и оборвал все связи. Порой я скучаю по маме, но не по нему. Хотя какое-то тянущее чувство волей не волей остается. Не могу я просто забыть то, что у меня есть отец... Даже не знаю, где он сейчас... – Чуя вздохнул и замолчал. После чуть встряхнул головой и криво улыбнулся. – С тем парнем, кстати, мы расстались после школы. Ну, то есть как. Расстались-то мы сразу после выходки моего отца. Парень испугался и бросил меня. Не то что бы я сильно возражал, его можно понять. Но огорчило меня тогда другое... Он отказывался как либо обсуждать ту ситуацию, избегал меня... А потом уехал, даже не прощаясь. Он просто заблокировал меня везде и исчез. Я не был сильно расстроен, не злился на него... Я был разочарован. Я думал, что если это и не было сильной влюблённостью, мы хотя бы значили что-то друг для друга. Но похоже нет. – Чуя легко пожал плечами. В его голосе не было сожаления или грусти. Скорее полное безразличие. – Дальше ты уже немного знаешь. Я уехал из Франции, поступил на физмат в Швейцарии, закончил с красным дипломом и ушел в работать в бар. Потому что куда же они у себя там без гребанного инженера? – Дазай тихо прыснул от смеха, впрочем, быстро вернувшись к состоянию внимательного слушателя. – По поводу друзей... Что же там всё тоже не так просто, – вздохнул Накахара. – И для этого немного отмотаем назад. В младшей школе у меня никого не было. Я был сам по себе. Мелкий хилый пацан с наглым взглядом, отличным запасом ругательств и побоями на теле... К средней школе у меня появился первый круг общения. Я не знаю, как им удалось завоевать мое доверие. Это было не просто потому, что отец выдрессировал во мне страх и недоверие к людям. Я не мог доверять ни матери, ни отцу. И, наверное, мне просто захотелось поверить хоть кому-то. Это были двое славных ребят. Они умели слушать, с ними было весело... Так сложилось само, но они отчего-то выбрали меня «главным». Я не просил этого и, кажется, не делал ничего особенного... Они были моими первыми друзьями, оттого я не жалел самоотдачи. Был готов на все, что бы прикрыть их или помочь чем-то... – Чуя зло фыркнул. – Но знаешь, Осаму, в рот я ебал таких друзей. Они, не стыдясь, злоупотребляли моей помощью и плотненько так присели мне на шею. Но когда дело дошло до помощи мне... – Чуя усмехнулся и развёл руками. – Однажды мы повздорили с отцом особенно сильно. И он выставил меня на улицу. Очевидно хотел, что бы я «подумал над своим поведением» и начал умолять его пустить меня обратно. Как же. Я ушёл и решил ночку прошвырнуться по улицам, но не рассчитал, что с серединой осени ночами наступают первые заморозки. Короче, вечером полил ледяной дождь, переходящий в снег. По доброй воле домой отец бы меня всё равно не пустил, а я не хотел и не мог принимать его снисходительность... Вечером я стучался к своим друзьям, просил их пустить переночевать. Но им было абсолютно всё равно. Одна отмазалась какой-то глупой отговоркой, а второй просто не открыл дверь. Вот и вся помощь. На следующий день я добрался до дома. Меня пустила мать, пока отец был на работе, и я слёг с высоченной температурой и ангиной. Чувство было, что умру... Потом еще и выяснилось, что кто-то из них донёс в школу, что я сбежал из дома и моих родителей вызвали... Короче, отец разобрался с этим, а потом пребольно высек меня моим «любимым» ремнём. Короче, такое себе, – хмыкнул он. – Больше я никого к себе не подпускал еще очень долго. Кроме того парня в старшей школе... Что, впрочем, тоже было зря. Было в нём что-то... какая-то странная доброта и мягкость... Но даже он предал и ту малую часть моего доверия, что была у него. Я надеялся, что наши отношения строились хотя бы на дружбе, а не только на физической близости... Но это было не так. Впрочем, к чему об этому вспоминать? Разошлись и ладно. Дазай уже мысленно невзлюбил тех безымянных "друзей", но гораздо больше он возненавидел бывшего парня Чуи... Он даже и не думал никогда, что он такой ревнивец. Но с каждым упоминанием того парня он чувствовал острый укол ревности и ужасного недовольства. Он просто ненавидел его за то, что посмел так поступить с Накахарой. За то, что смел быть с ним, спать с ним, стал причиной стольких проблем, пусть и ненарочно... А потом просто испарился. Дазай больше всего на свете хотел хорошенько избить его. Но старался свою злость и ревность не показывать. Никакого смысла в них сейчас нет... Но когда чуть ранее Чуя упомянул о том поцелуе со своим парнем, из-за которого их и поймал его отец, Дазай очень захотел поцеловать Накахару сам. Прямо сейчас. Что бы показать, что, хэй, он тоже может это сделать! Он чертовски хочет это сделать! – В общем-то, больше каких-то особенных людей в моей жизни-то и не было. Все «особенные» уже успели показать себя во всей красе и исчезли. Были некоторые неприятные личности и в университете, но я в целом никогда особенно не доверял людям. Ни после моих отношений с родителями. Тем не менее, общения было предостаточно, с сексом тоже никаких проблем... Когда я свалил из дома, оковы воспитания моего отца, которые всё то время так или иначе сдерживали меня, полностью спали. Он ведь отказался от меня? Так к чему думать о том, будет ли он разочарован, что ему понравится и что нет? Я вновь стал выглядеть, как хотел, вновь отрастил волосы, говорил всё, что хотел и вёл себя так, как хотел. Я жил на полную катушку, творя всё, что вздумается, и это было... весело. К слову, тогда я сделал пирсинг. Та штука, за которую мой отец бы наверняка открутил голову. Сейчас не видно, но у меня дохера проколов... – Чуя весело усмехнулся. – Я же шёл на обследование в больницу, стал бы я туда надевать все эти побрякушки? Я в целом ношу их по настроению... А так, если интересно, у меня проколоты мочка и хрящ на ухе, язык и бровь, – с каждым словом Накахары Дазай скользил глазами по его лицу, замечая крохотные дырочки проколов. То-то Осаму всё старался понять, что у него с бровью. Думал, что шрам. Он шумно сглотнул. Как же классно, наверное, Чуя выглядел со всеми этими штангами и серьгами... Особенно его заинтересовал прокол языка... Но к чему сейчас об этом думать? – После отца мне было абсолютно похуй на чужое мнение, кто-бы как не плевался в мою сторону, – продолжал рассказывать Чуя, – Опыт показал, что те, кто узнают о моём отце, либо пугаются, либо смеются, в зависимости от степени мразотности. А те, кто узнавал про ориентацию, могли реагировать и того хуже. Люди странные. Почему их должно ебать, с кем я сплю? – он пожал плечами. – Я учился, профессиональный спорт бросил после школы, остановившись на синем поясе по каратэ, и просто занимался для себя, если было время. Отношений я не заводил, мне это было не очень-то и нужно. Общался с одногруппниками для того, что бы скрасить одиночество и скуку. Дома меня никогда никто не ждал. Я приходил чаще всего, что бы поспать и уйти опять. Постоянно встревал в какие-то приключения, потому что в стремительном ритме жизни не успеваешь заметить то, что в ком-то нуждаешься. Я мечтал о собаке, потому что нуждался в друге. Который не предаст, не будет предъявлять требований, не будет задавать неудобных вопросов... Будет рядом, просто потому что ты - это ты. Но собака удовольствие дорогое, я не мог себе такого позволить. А потому оставался один. В период, когда я закончил учёбу, появились боли в груди и отдышка. Я думал, что это от тренировок, которые я увеличил, что бы забить время между работой. Мне стало гораздо сложнее напрягаться, дыхание быстро сбивалось, рёбра побаливали, появилась общая слабость... Мне пришлось забросить спорт. Я надеялся, что все пройдёт и я снова вернусь к этому. Я работал и шлялся по улицам. Периодически встречался со своими хорошими знакомыми из университета, – внезапно он улыбнулся. После всех этих горьких, язвительных или наглых усмешек за весь его рассказ - эта была самой доброй. – Был там один славный парень, Тачихара звали. С ним никогда не бывало скучно. Он как тайфун появлялся и исчезал в моей жизни. Мы рубились в видеоигры, когда я приходил к нему в гости, выпивали, и в целом он был хорошим. Он не требовал от меня доверия. Наверно, потому, что честно признавался в том, что он его недостоин. Единственный его большой минус – непостоянство. Он появлялся у меня на пороге, а на следующий день исчезал, словно бы его и не было. Иногда думал, что я схожу с ума и Мичизу Тачихара - моя галлюцинация. Если бы он не учился со мной в группе, я бы так и думал. Где же он сейчас..? Он, кстати, очень упрямый человек. Я не хотел показывать, что что-то не так, но Мичизу заметил, как я морщусь от боли и надоумил, точнее заставил, всё-таки сходить в больницу. Я то думал, ничего серьезного... Думал, боль оттого, что ребра плохо срослись, когда отец сломал их ещё давно... Не думал, что так получится... Хотя, в некотором роде я был прав. Некоторые переломы способны вызывать онкологию при заживлении. Я слышал об этом. Так что... По сути, перелом, полученный от отца, поспособствовал этому дерьму... Впрочем, я ничего не мог бы сделать. На ранних стадиях, когда лечение точно могло бы помочь, болей в ребрах не бывает. Уже всё равно было поздно. Знаешь... Я всегда старался быть сильным. Со слов отца, которым я следовал или по своей воле, не знаю... Я был сильнее всего дерьма и продолжал жить. Думал, что ничего не сможет сломать меня. Кроме смерти, похоже. Чуя нахмурился, взял с тумбы бутылку с остатками вина и в три крупных глотка допил алкоголь. Облизал губы и с сожалением отставил пустую бутылку на пол. Он выговорил всё что мог. А Дазай не мог отвести от него взгляда. Чуя Накахара был невероятен. Как только он первый раз встретился со взглядом Чуи в той палате, он почувствовал всю эту несгибаемую волю и силу. Он почувствовал пламя этой души. И его было не потушить ничем. Осаму с ужасной силой потянуло к этому теплу, словно мотылька на свет, он чувствовал, что этот огонь может спасти его самого. Распалить душу. Или сжечь её дотла. Дазай всю свою жизнь оглядывался назад, не мог пережить потерю близкого человека. Он был слаб, что бы не говорил Накахара. Он не мог мириться с одиночеством, даже когда у него был Одасаку, когда-то он и сам отталкивал от себя людей. Возможно хороших... А Чуя с гордо поднятой головой шёл вперед, не смотря на всех плохих людей в его жизни... Кажется, воспитание Тэкеши Накахары, как бы оно не было бесчеловечно по отношению к собственному сыну, всё-таки закалило его несгибаемую волю. Как бы не стремился его отец согнуть её как ему было удобнее, он, кажется, получил противоположный эффект. Чуя был прямым олицетворением фразы: Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. Всё плохое, что случалось в его жизни не ломало его, а только закаляло. С каждым ударом, обрушенным на его спину, он становился только сильнее и больнее бил в ответ. И только то, что действительно его убивает, смогло надломить его. Когда Дазай впервые увидел его, у Чуи был злой, отчаянный и тяжелый взгляд. Осаму видел, как всё внутри Накахары переворачивалось с ног на голову и рушилось. Ему было ненавистно признавать свои слабости. Всё-таки это был сильный отпечаток, оставленный воспитанием отца. И было ненавистно то, что он ничего не сможет сделать. Сколько не упрямься, не бей кулаками в стену, не кричи в пустоту - рак не отступит. Болезнь пожирает изнутри его кости и лёгкие. Ему больно. Ему страшно. И он ничего не может сделать. Дазай увидел медленно затухающий вечный огонь... И испугался. Испугался, что его единственное спасение, то, что может разжечь его самого, безвозвратно потухнет. И ещё до того, как понял всё это, вознамерился спасти его. Он сам не мог гореть, но там, в больнице, просто не мог позволить потухнуть чужому пламени. Осаму сел рядом с Чуей, заглядывая ему в глаза. – Я сильный? Тогда какой ты? – серьёзно спросил он. Накахара зажмурился, тяжело вздохнув. – Я обычный человек. С кучей страхов и слабостей... Дазай порывисто обхватил его лицо руками. – Чего ты боишься? – А ты? – в свою очередь спросил Накахара, открывая глаза и в упор смотря на брюнета. – Одиночества, – хором ответили они. – Смерти, – следующим произнёс Чуя. – Неизвестности, – ответил Осаму. Они в упор глядели друг на друга, пока Дазай не продвинулся ближе, соединяя их лбы, и тихо выдохнул. – Чуя, ты самый невероятный человек, которого мне довелось узнать. И я безумно счастлив, что ты – тот, кто узнал меня. Я горд, что ты – тот, с кем я проведу последние дни. Ты силён. Но, к сожалению, никто не всесилен. Ты не можешь исцелить все болезни. И ты не можешь избавиться от страхов. Да, представь себе, ты человек, Чуя. Мы оба всего лишь люди. А люди боятся, испытывают чувство потери, плачут, когда им больно, доверяют или не доверяют другим. Люди умирают. И люди любят. А любовь - тоже слабость, способная погубить душу человека, растоптать её в пыль. Или же, наоборот, сделать его почти всемогущим. Разжечь огонь внутри и не позволять ему угаснуть. С каждым днём помогать гореть всё ярче. – Почему ты это говоришь..? – пробормотал Чуя. Во рту внезапно пересохло. – Потому что я люблю тебя, Чуя, – уверенно прошептал Дазай. Сердце Чуи пропустило удар. – Благодаря тебе я хочу жить, даже когда умираю, – ответил он. – Не надо, Осаму... Не говори этого... – испуганно прошептал он, мотая головой и отстраняясь от его лица. В груди невыносимо заболело. От того, что он хотел сказать то же самое... Он чувствовал это. Каждой частичкой своего тела. Он полюбил его. Но как же поздно... У них нет времени. Они смогли спасти друг друга. И ради чего? Ради жалких трёх дней вместе. Почему, прожив жизнь порознь, в одиночестве и недоверии к окружающим, жестокая сука судьба решила свести их сейчас. За два дня они узнали друг друга так, как никто из них не знал никого за всю свою жизнь. Это жестоко и несправедливо! Они могли спасти друг друга и раньше. Спасти от этой беспросветной тьмы. Чуя мог спастись от одиночества и, наконец, довериться, потому что Дазай умел слушать, понимать и находить нужные слова. Дазай был тем, кому хотелось доверять. С Дазаем можно было позволить себе быть любым. Сильным или слабым, напуганным или бесстрашным. Перед Дазаем не страшно было показать свои недостатки. В его глазах всегда было восхищение. А сам Чуя мог бы спасти Дазая от боли. Стать отдушиной для всех чувств и мыслей, кипевших в его голове. Научить вновь показывать эмоции. Оживить. Он с радостью поделился бы своим горячим пламенем, что бы распалить, разжечь до красна чужие тлеющие угли. Раздуть из них яркий огонь. Если нужно, он отдал бы всего себя, что бы Дазай не чувствовал ту боль, которую испытывал всю жизнь. Ведь... Половина его боли принадлежит и Чуе. А половина боли Чуи - Дазаю. Они могли спасти друг друга и раньше. Но они сделали это сейчас. За эти пару дней. За эту ночь. И только на душе стало легко и свободно, как вспоминалось то, что это всё скоро закончится. Может уже завтра. – Это глупо, Осаму... – горько прошептал Чуя, но Дазай упрямо замотал головой. – Я люблю тебя! – повторил Дазай. – Это глупо? Да! Ужасно глупо! Но, Чуя, у меня не будет времени, что бы сказать тебе эти слова потом! – в его голосе сквозило отчаяние. – Я всю жизнь после смерти мамы существовал, а не жил. Но я совру, если скажу, что не мечтал о том, что бы прожить полную жизнь. Сделать всё, что я хотел. Чувствовать, что я живу, что я кому-то нужен, знать, кто нужен мне! Ты думаешь, что это из-за того, что мы умираем? Из-за этого я цепляюсь за единственного человека поблизости? Из-за того, что мы способны разделить одну судьбу на двоих? Это не так. Мне нужен именно ты, Чуя! Всегда был нужен только ты! Если бы в палату вместо тебя зашёл кто-то другой, с тем же диагнозом, с тем же отведённым временем, он не был бы тобой. Возможно, со скуки я бы тоже заговорил с ним, возможно он бы ответил. Может быть, мы бы и провели время, отведённое нам вместе. Но без тебя я бы никогда не сбежал. Я бы никому не рассказал о том, что со мной было раньше. Не доверился бы. И не захотел узнать кого-то, кроме тебя. Даже если бы рядом был кто-то, я бы умер в больнице, так и не пожив. Мне всегда была нужна такая сильная и огненная душа, как твоя. И вот мы всё-таки встретились. Я ненавижу судьбу за то, что не свела нас раньше, но при этом я до ужаса благодарен ей за то, что она сделала это сейчас! Даже если бы мы встретились раньше, при других обстоятельствах, если бы у нас была впереди жизнь, я бы всё равно сказал эти слова. Я бы всё равно полюбил тебя, Чуя. Просто понимал бы это дольше. Узнавал тебя дольше. Доверялся, медленно, не сразу, но в итоге я всё равно стал бы твоим. Чуя пораженно моргнул. Сердце колотилось о грудную клетку, доставляя огромную боль. Он понял, о чём говорит Дазай. Какой смысл продолжать ненавидеть судьбу, когда она столкнула их вместе в самый нужный момент? Если бы они не встретились, то Дазай так и умер бы, не прочувствовав радость и вкус жизни. Он бы не вспомнил, какого это - любить и плакать. Он бы не почувствовал себя счастливым хотя бы на миг. Он уже был готов к смерти. Он готов был умереть так же, как и мама, в одиночестве, под писк аппаратов, от того же диагноза, что и она. А Чуя... Он бы возненавидел всё на свете. Он бы впал в апатию, задыхался бы от своих страхов, от безысходности, бессилия и боли. В его костёр, подогревающий сердце изнутри, словно кто-то резко плеснул воды. Но Чуя был бы не Чуей, если бы показывал свои слабости. Он бы замкнулся в себе, и никто бы даже и не заметил, что он умер раньше, чем его тело... А Дазай... даже не зная его, почувствовал, что он медленно ломается и умирает внутри. Он, сам так давно не видевший смысла в жизни, осторожно присел возле дымящегося умирающего костра и начал раздувать его, подбрасывать хворостинку за хворостинкой, протягивая над слабым пламенем ледяные ладони и грея их. Дазай обладал какой-то особой эмпатией, которая позволяла видеть людей насквозь. А Чуя всегда хотел быть кому-то нужным. И Дазай, как никто другой, нуждался в нём. Дазай вернул его к жизни постоянными глупыми шуточками, своей улыбкой и такими хитрыми, но печальными глазами... Чуя, даже умирая, всё ещё ненавидел людей, которые не ценят жизнь. Но Дазая он не ненавидел. Увидев его безразлично отрешенный взгляд, когда Осаму сказал, что ему осталось жить всего ничего, Дазая ему стало... жаль. Чуя не любил жалость. Ни к себе, ни к другим. Но... Это была какая-то иная жалость. Та, из-за которой он до безумия хотел вернуть Дазая к жизни, показать, какой она может быть... Жизнь. Именно это и помогло ему вернуться из ужасной апатии, так толком и не успев в нее впасть. Для Дазая Осаму. Только для него одного, пламя разгорелось вновь. Дазай захотел, что бы Чуя прожил свои последние дни и умер, исполнив желания и мечты. Что бы в последние дни Чуя был счастлив. Потому что сам Дазай счастлив быть не мог. Но, находясь рядом с Чуей, он чувствовал странное тепло в груди. Ему было весело и спокойно. Он чувствовал желание самого Чуи вернуть его к жизни. Их взаимное желание счастья друг для друга не поддавалось логике и здравому смыслу. Оно было за их пределами. Они оба хотели спасти и протянуть руку помощи друг другу. И у них это получилось. Какой смысл думать о том, почему этого не произошло раньше? Какой смысл думать: «а что если...»? У них нет на это времени. У них нет времени жалеть себя. Они спасли друг друга для лучших последних дней жизни. Что бы исполнить то, что они не могли исполнить в одиночку, потому что в своих мечтах оба не хотели одиночества. Что бы жить, пока не умрёшь, как бы банально это не звучало. Что бы испытать то, чего оба никогда не чувствовали. Что бы любить, пока есть возможность. Что бы, наконец, почувствовать себя счастливыми. – Я тоже тебя люблю, Дазай, – тихо ответил Чуя, встречаясь горящими глазами с чужим взглядом. Тот часто-часто заморгал, словно вот-вот опять расплачется, но счастливо улыбнулся и буквально прыгнул в чужие объятия, повалив Накахару на спину. Чуя с тихим смехом обвил его талию, крепко-крепко обнимая, прижимая к колотящемуся в груди сердцу. – Спасибо тебе. – Тебе тоже... – прошептал брюнет ему на ухо, уткнувшись носом в теплую шею. С лица Чуи не сходила счастливая улыбка, пока он гладил парня по спине, слушая довольное сонное мычание, и чувствовал тёплое дыхание у себя на шее. Грудь все ещё ужасно болела, но вес тела Дазая был успокаивающий и приятный, словно... кот, который точно грелка укладывается на больное место. Кстати, для своего роста Дазай был на удивление лёгкий. То-то Чуя заметил, что ел тот мало. Приятно. Тепло. Спокойно. У Осаму снова привычно болела голова. Но сейчас он почти не обращал на это внимания. В руках Накахары боль словно всегда отходила на второй план. Чужая грудь вздымалась под ним. Он чувствовал почти ненависть к многострадальным ребрам, которые убивали Чую... Он крепче прижался к чужому телу, жмуря глаза. Оставалось ещё кое-что, что Дазай всё ещё не сделал... Кроме того, что он ещё не видел моря, конечно. – Чуя, – тихо позвал Дазай, спустя ещё минут десять. – М? – негромко отозвался рыжий, давая понять, что слушает. – Я уверен, что завтра мы сможем добраться до моря. И я безумно благодарен тебе за осуществление этой мечты, – прошептал Дазай. – Рано благодаришь. Вдруг мы не доживём? – тихо хмыкнул Чуя, успокаивающе гладя парня по плечам и целуя в висок. Дазай недовольно поморщился. – Мы обязательно доживём, – уверенно отвечал Дазай. Его тон не терпел возражений. Он приподнялся с парня и встретился с ним решительным взглядом. И Чуя не мог сомневаться в его словах. – А знаешь, что ещё я хотел бы сделать? – внезапно заявил он. Чуя усмехнулся, запуская пальцы в его волосы. – Удиви? – приподнял бровь парень. Дазай встал руками по обе стороны от его головы и, рассматривая чужое лицо, тихо ответил. – Я бы очень хотел тебя поцеловать, – прошептал он. Ещё до того, как он закончил фразу, Чуя положил руку на его шею, притягивая ближе к своему лицу. – А ведь это будет твой последний в жизни поцелуй, – напомнил он, чуть щурясь. – Ни за что, – качнул головой Осаму, шепча уже почти в самые губы и прикрывая глаза. – Потому что я обязательно успею поцеловать тебя ещё раз. – Лучшего я и желать не мог, – твёрдо ответил Накахара, наконец прижимаясь к его губам. Первое касание было совсем лёгким, осторожным. Они замерли так на одно мгновение, не шевелясь. Кажется, даже дыхание остановилось. Осознание длилось тот короткий миг, когда оба отстранились на пару миллиметров, тихо выдыхая и глядя друг другу в глаза. А после вновь слились в поцелуе. Глубоком, тягучем, жарком и отчаянно нежном. Боже. Губы обжигало, словно огнем, а по спине табуном пробежали мурашки. Дазай думал, что, кажется, он распадается на тысячи осколков. Или у него прямо сейчас остановится сердце... Никто и никогда его так не целовал. Так, что воздух вышибало из лёгких. Их языки сталкивались и переплетались, словно в танце. Острые зубы мягко прикусили нижнюю губу Осаму, слегка оттягивая. Это всё было до помутнения разума приятно. Он даже и не думал, что такие эмоции может вызвать простой поцелуй. Чуя приподнялся на локте, притягивая его за шею ещё ближе. Впервые Дазай готов был проклясть высокий воротник водолазки. Он до безумия хотел ощутить касания его рук обнажённой кожей. Дыхание было сбитым, тяжелым. Чуя, продолжая мягко терзать его губы, медленно сел, заставляя Осаму слегка попятиться назад и опуститься напротив. Теперь Дазай, всё это время намертво сжимавший простынь, не знал, куда деть руки, слегка замявшись и сложив их на чужие плечи. Чуя немного отстранился, загнанно дыша. Грудь разрывало от боли из-за тяжёлого дыхания и бивших через край чувств. Он мягко улыбнулся и, обхватив Осаму за талию, перетянул на свои колени, прижимая вплотную к себе. Он, не отводя взгляда от карих глаз, огладил его по щеке и челюсти, обхватив пальцами подбородок, и слегка наклонил голову на бок. Откинул тёмные растрепавшиеся пряди в сторону и коснулся губами раскрасневшейся щеки, челюсти, открытого участка шеи, оставил поцелуй за ухом, прикусив мочку. Осаму прикрыл глаза, подставляясь под прикосновения, ощущая жар, стремительно разливающийся по телу и собирающийся в паху. Дазай совсем потерялся в этих касаниях, ловя губы Чуи своими и втягивая в новый поцелуй, ощущая его улыбку. Ему и самому хотелось улыбаться, задохнуться от счастья и всех этих эмоций... Чуя осторожно дотронулся до края серой водолазки, вопросительно приподнимая бровь. – Я могу снять её? – уточнил он. Голос звучал хрипловато. Для него было безумно важно видеть, что Дазаю комфортно, а он упоминал, что не любит лишних прикосновений к шрамам. Впрочем, он говорил о чужих людях, а Чуя себя таковым не считал... Не после всего того, что они сказали друг другу. Но всё же. Лучше убедиться. Как бы сложно ему сейчас не давалось относительное спокойствие и контроль над собой... Осаму мгновенно закивал головой, вызывая у Накахары вздох облегчения. Он был бы до ужаса расстроен, если бы на физическом уровне брюнет всё ещё относил его прикосновения к чужим. Чуя бережно стянул водолазку, скользнув пальцами по рёбрам и откинув её куда-то в сторону. В это мгновение ему показалось, что он готов задохнуться, то ли от боли в лёгких, от сбитого дыхания, то ли от того, насколько прекрасным ему показался Дазай... Рёбра выпирали сквозь тонкую бледную кожу, от плеч и до кистей тянулись полосы глубоких шрамов, где-то редких, где-то частых, пересекающих друг друга много раз. Более свежие накладывались на уже старые. Острые ключицы и изящная шея со странгуляционной бороздой на ней... Он выглядел как раненная птица. Или ангел. Осаму слегка поёжился под внимательным и таким восхищенным взглядом. Он чувствовал себя настолько открытым, каким не был никогда в жизни... И ему было... непривычно. Смущающе, неловко... и даже немного страшно. Но когда Чуя мягко коснулся губами его плеча, переходя на шею, так трепетно и бережно, точно Дазай мог рассыпаться, он и думать забыл о страхе. Накахара огладил его бока тёплыми ладонями, посылая мурашки по коже, скользнул ими к спине, проводя по острым лопаткам, точно желая убедиться, что там нет крыльев... Он покрывал его шею жадными укусами и поцелуями, втягивая кожу и оставляя багровеющие засосы. Дазай с удивлением осознал, что с губ сорвался тихий стон от прикосновения влажного языка к шероховатому шраму на шее. Он никогда бы не подумал, что его шрамы могут быть эрогенной зоной. Впрочем, всё его тело под руками Накахары словно одна сплошная эрогенная зона... Он блаженно жмурился, запустив пальцы в рыжие волосы, перебирая их, чуть сжимая, когда было особенно приятно, и негромко постанывал от ласк. Только прикосновения Накахары могли ощущаться так. Так, словно каждый поцелуй, каждое касание были наполнены болью, которую оба так долго носили в душе, и любовью. Отчаянной, безграничной любовью. С Чуей он чувствовал себя в безопасности. В его руках словно даже смерть не может его достать. Дазай совсем пропустил момент, когда его спина коснулась постели, а Накахара навис сверху, прижимаясь всем телом и вновь целуя его губы. Осаму, словно желая слиться с партнёром в одно целое, обхватил руками его плечи, притягивая к себе как можно ближе. – Не честно..! – недовольно заявил он севшим голосом, сжав в пальцах красную ткань на чужих плечах. – Снимай! – приказал он, коснувшись пуговиц, резво расстёгивая их и спуская рубашку с его плеч. Дазаю не терпелось почувствовать ощущения кожи к коже. Он почти и не помнил, какого это. Чуя хрипло засмеялся, помогая ему стянуть с себя одежду. Осаму потемневшими глазами жадно уставился на открывшиеся ему крепкие мышцы на груди и руках, подтянутый живот и редкие веснушки на плечах. Он с наслаждением провёл ладонями по горячей коже, приподнимаясь и ощутимо кусая его плечо, слушая тихое шипение. Прихватил кожаный ремешок на шее Чуи зубами и слегка потянул. Дазай никак не мог оторваться от него, пятная шею засосами и проводя по отметинам языком, кусая ключицы, слушая тяжёлые рваные вздохи. Он обвил ногой чужие бёдра, заставляя прижаться к себе пахом и потираясь о его стояк сквозь ткань брюк, посылая крышесносные волны возбуждения по всему телу. Чуя хрипло застонал и крепко сжал в пальцах простынь, ловя губами очередной смазанный поцелуй. Он спустился ниже, прокладывая влажную дорожку по его шее к вздымающейся груди. Дазай ощутимо вздрогнул, когда чужие губы обхватили сосок, обводя языком, прикусывая. Он выгнулся в спине, прижимаясь кожа к коже и запуская пальцы в рыжие волосы. Накахара скользнул языком по выпирающим рёбрам к низу живота и замер напротив ширинки, поднимая на брюнета глаза в немом вопросе. Тот молча, чуть шире развёл ноги, позволяя Чуе удобнее устроиться между его бёдер, и наблюдал за ним из-под опущенных ресниц. Скулы покраснели, тёмные пряди липли на лицо. Рыжий слегка дёрнул уголком губ в улыбке, наконец, стягивая светлые брюки, а затем отправляя следом и нижнее бельё и слушая облегченный вздох Дазая. Накахара с наслаждением провёл ладонями по длинным ногам, приподнимая их под коленями и оставляя поцелуи и яркие отметины на внутренней стороне бледных бёдер. Они приглянулись ему ещё тогда, в примерочной. Чуя в принципе не отрицал того, что ему с самого начала приглянулся Дазай. Но какие-то смутные мысли о том, что он весьма привлекателен, никак не сравнятся с любовью ко всему Осаму в целом. От его характера и души, до голоса и тела. И Чуя до безумия счастлив от мыслей о том, что всё это принадлежит ему. Он и сам принадлежал Дазаю. До самого конца. В момент, когда рука обхватила напряженный член, проводя по всей длине и мягко лаская, с губ Осаму сорвался громкий стон. Голова просто раскалывалась, но как же на это было плевать! Возбуждение застилало разум и глушило эту боль. Чуя не мог налюбоваться на то, как Осаму выгибается от движений его ладони. Во рту пересохло. Хотелось одновременно и наблюдать за ним вечно, дарить удовольствие только ему одному, а одновременно с этим уделить немножко внимания и себе... собственный стояк, трущийся о ткань брюк, так-то очень сильно отвлекал... Впрочем, кажется, он сам мог кончить, только слушая его сладкие стоны. В этот-то момент Чуя и вспомнил о существовании тюбика лубриканта в его кармане. Сука, как же вовремя! Знал же, что на зря..! Потому что остановиться в такой момент уже явно не вышло бы, а причинять Дазаю хоть какую-то боль хотелось меньше всего. Он живёт с постоянной болью, а сейчас должно быть только удовольствие. И никакой боли. Накахара выдавил смазку на пальцы, растирая и разогревая прохладную жидкость. Дазай, кажется, даже не задавался вопросом, откуда она у Чуи, только нетерпеливо поёрзал на кровати, комкая простыни в руках и слегка приподнимая бёдра. – Расслабься, – шепнул Чуя, приставляя влажные пальцы к проходу и смазывая кольцо мышц. Дазай что-то промычал в ответ, вздрагивая всем телом, когда внутрь проникла фаланга первого пальца. Рыжий успокаивающе гладил его бедро свободной рукой. Он вновь склонился к его груди, оставляя на ней мягкие поцелуи, отвлекая от неприятных ощущений. Осаму хмурил брови и кусал губы, зарываясь пальцами в волосы Чуи. – Не больно? – обеспокоенно поинтересовался рыжий, проникнув полностью одним пальцем. Парень помотал головой, двинув бёдрами, призывая двигаться дальше. Немного неприятно, да, но это вовсе не боль. Чувствуя, что мышцы достаточно расслабились, Чуя осторожно добавил второй палец, раздвигая их внутри. Проникнув чуть глубже, он, наконец, нащупал нужную точку, проводя по ней кончиками пальцев. Дазая резко выгнуло над кроватью, и он вскрикнул от неожиданности, когда тело прошило яркой вспышкой удовольствия. – Чуя! Пожалуйста... – воскликнул он, прерываемый очередным стоном, когда Накахара повторил движение пальцев. Осаму прикрыл рот тыльной стороной ладони, силясь заглушить свой голос. – «Пожалуйста» что? – хрипло усмехнулся Накахара. Собственный голос тоже не слушался. Голову сносило от возбуждения, перед глазами плыло. – Пожалуйста, не останавливайся... – выдохнул парень, подаваясь бёдрами навстречу, насаживаясь самостоятельно, сжимая рыжие волосы у корней. Если бы кто-то когда-нибудь сказал Дазаю, что он будет сходить сума от пальцев мужчины в себе, он бы счёл этого придурка сумасшедшим... Но вот он здесь. И сука, как же похуй. Под этого мужчину грех не лечь. И разницы ему нет до собственной ориентации. Даже если бы Осаму не оставалось жить примерно с сутки, ему не было бы разницы тем более. – Даже не собирался, – прошептал Чуя, чувствуя, как мышцы под его руками постепенно становились податливей, расслаблялись сильнее и словно затягивали его глубже. Внутри уже достаточно свободно двигались три пальца. Сил больше нет терпеть. Дазай вздрагивал и извивался под ним в ответ на каждое движение и касание, и так умопомрачительно стонал, когда чужие пальцы задевали простату, что Чуя уже серьезно не мог держаться. Чужая стопа, упёршаяся в пах, заставила чуть ли не зарычать и вообще никак делу не помогала. Его возбуждение уже было почти болезненным. В брюках было ужасно тесно. – Давай уже, – прошипел Осаму, потираясь членом о чужой живот, стремясь снять напряжение. Накахара никогда не славился железобетонным терпением, поэтому кто он был такой, что бы не послушаться? Он с тихим звуком вытащил пальцы под недовольный стон Дазая и, наконец, стянул с себя чёртовы брюки вместе с бельем, шумно выдыхая. Слегка подрагивающей рукой он выдавил на ладонь смазку и растёр по члену. Вновь нависнув над парнем, вжав его кисти в кровать и переплетая их пальцы, он заглянул в карие глаза. Глубокие, тёмно-шоколадные, такие неописуемо прекрасные. Чуя влюблялся в них с каждой минутой всё сильнее. Оставалось только думать о том, как сильно он мог бы полюбить его, будь у них больше времени... Но у них его нет. Нет времени, чтобы полюбить друг друга сильнее. Нет времени, чтобы быть счастливыми дольше, чем миг. Но сейчас... Они и этому мигу рады. Сейчас они старались насытиться друг другом за всю жизнь. Они в первый и последний раз занимались любовью... Сколько бы раз они могли это делать, не будь их время сочтено..? Не важно. Уже не важно. Чуя припал к искусанным губам, целуя глубоко, медленно, сплетаясь с чужим языком. Во рту оставался привкус красного вина. Теперь Чуя был готов полюбить этот напиток ещё больше, потому что их поцелуи приобрели именно этот вкус. Сладость и терпкость. Любовь и боль. Больше всего Чуя хотел бы забрать всю эту боль у них обоих. Но они могли только заглушить её, получив столько удовольствия, сколько смогут за такое короткое время. Что бы хотя бы сейчас Осаму забыл о головной боли. Что бы сам Накахара и думать забыл о боли, которая словно разрывает его грудь изнутри. Накахара приставил член к проходу и медленно вошёл. В виду разницы в росте он уткнулся лицом в чужую шею, мягко целуя, успокаивая и расслабляя. Ему уже казалось, что на коже брюнета в принципе не останется живого места... Ну и пускай. Пускай до самой смерти их шеи украшают метки. Пусть на их охладевших телах всё ещё сохранятся следы их последней ночи перед смертью. Блять... Как же это... Хорошо. Этот жар, влажность, это почти болезненное давление, всё это просто сводило с ума. Он из последних сил сдерживался, что бы не делать резких движений. Дазай тихо зашипел, жмурясь от лёгкого жжения и крепче сжимая чужие пальцы. Впрочем, неприятное ощущение быстро сменилось горячим удовольствием, когда Чуя сделал первый глубокий толчок, задевая простату. Дазай издал тихий стон, но ввиду того, что выдохнул он Чуе на ухо, это произвело куда больший эффект... Чуя никогда особенно не комплексовал по поводу своего роста, но сейчас это было действительно несколько неудобно. В горизонтальном положении он успел забыть, насколько выше него Дазай... И лишь сейчас он ощущал ужасное неудобство в связи с этим фактом. Он так хотел поцеловать его, но, сука, просто не дотягивался! Он всё же позволил Осаму выпутать кисти из своего захвата, и тот мгновенно запустил пальцы в рыжие волосы, путая их и перебирая, а ногами крепче обвивая его талию, прижимая к себе ближе. Сливаясь во едино. Накахара, хрипло дыша и обдавая шею брюнета жаром, начал ритмично двигать бедрами, не слишком быстро, но достаточно глубоко, погружаясь до конца и выходя почти на всю длину. С каждым более громким и несдержанным стоном Дазая у Чуи все больше срывало тормоза, и он двигался все быстрее. Выбивая весь воздух из лёгких, заставляя парня под ним чуть ли не срывать голос. Шлепки кожи о кожу, скольжение и трение члена внутри, хриплое дыхание, укусы и поцелуи в шею и грудь, громкий стук сердец в унисон... Как же всё это чертовски невероятно прекрасно. Чувствуя скорую разрядку, Накахара уже был не в состоянии думать о чём либо. Кажется, он даже перестал чувствовать боль в груди. Всё его внимание было сосредоточенно на теле под ним. Он, наконец, оторвался от груди и плеч брюнета и, притянув его к себе как можно ближе, – он уже миллион раз проклял эту идиотскую разницу в росте – впился в его губы, толкаясь быстро и глубоко, ловя ртом рваные выдохи и стоны. Дазай откинул голову назад, выгибаясь в пояснице и царапая его плечи и лопатки. Как же, блять, хорошо! Официально одно из самых огромных упущений в его жизни – выбирать в сексе только женщин... Впрочем, он не уверен, что его удовольствие зависело от пола партнёра... Всё потому, что это не просто кто-то, а Чуя Накахара. И потому, что Дазай впервые чувствовал что-то, кроме физического удовлетворения. Это было что-то совсем другое. Единение тел и душ на всех уровнях. Он был полностью открыт и обнажён. Что телом, что душой... Он чувствовал, как горит. Просто сгорает. Сейчас стук в висках был почти не заметен, какой бы сильной не была головная боль. Он чувствовал себя живым. Он жил. Они оба. И это подтверждал громкий стук их сердец. И хотелось разрыдаться только от одной мысли, что всё это в последний раз... Хватило ещё нескольких толчков, что бы Чуя с хриплым стоном кончил, парой движений руки доводя до разрядки и Осаму, который излился в его ладонь с протяжным и мягким стоном, наконец полностью расслабляясь и обессиленно падая на матрас. Накахара вышел из разгоряченного тела и на пару минут замер, уткнувшись лбом в его плечо. Грудь разрывало от частого дыхания. Больно. Больно. Больно. Но всё равно до безумия хорошо. Дазай нежно огладил его по плечам, потянулся рукой к валявшимся где-то поодаль брюкам, подрагивающими пальцами отыскал в кармане блистер с обезболивающими и протянул Чуе. Тот благодарно кивнул, закидывая в рот сразу четыре таблеток. Осаму проглотил где-то столько же и слегка зажмурился, тяжело вздыхая. Ощущение вязкой спермы, стекающей по бёдрам, было странным и несколько дискомфортным, но да чёрт с ним, всё равно идти в душ. Да уж. При таком здоровье, как у них двоих, такие физические нагрузки явно были нежелательны. Но так-то вообще без разницы. Если они до сих пор живы, значит всё более чем прекрасно, а боль... Уже привычна. Чуя расслабленно повалился на кровать рядом с брюнетом, крепко сжимая его руку в своей. – Я люблю тебя, Осаму. Чертовски сильно люблю, – прошептал он, целуя его тыльную сторону ладони, касаясь губами шрамов на запястьях. Дазай мягко улыбнулся, подползая поближе и осторожно укладывая голову на обнажённую грудь. Ощущая пальцы в своих волосах, он тихо мурлыкал, пока Чуя перебирал их, почёсывал его за ухом, бережно убирал взмокшие прядки с лица. Дазай чувствовал себя котом в руках ласкового хозяина, и это ему более чем нравилось. – Я тоже тебя люблю, – пробормотал он, обхватывая рыжего за талию, прижимаясь ближе. Они словно старались успеть сказать это друг другу как можно больше. Хотя бы малую часть тех раз, которые они сказали бы друг другу за всю жизнь. Дазай положил ладонь напротив чужого сердца, чувствуя его громкое биение. Этот звук дарил огромное спокойствие. Говорил о том, что Чуя всё ещё жив. – Я буду рядом. До последнего его удара, слышишь? – шепнул он, приподнимаясь и оставляя невесомый поцелуй на его груди, плечах, шее... Припадая к влажным губам, нежно и ласково оглаживая его по щеке. Чуя прижался к его ладони и, мягко разорвав поцелуй, соединил их лбы. – Мы не сможем умереть в одну секунду, Дазай... – напомнил он, зажмурившись. Дыхание медленно возвращалось в нормальный темп. – Кто-то уйдёт первым. А кто-то вторым. – Это не так. Никто из нас не уйдёт по-настоящему без другого, – улыбнулся Осаму, невесомо чмокнув его в щёку. – Даже если я умру на несколько минут раньше, у тебя будет возможность держать мою руку и всё ещё ощущать моё присутствие. А я буду ждать тебя на той стороне. Уже постучавшись в небесные двери. – Тебе страшно? – тихо спросил Чуя, обнимая его за талию, слушая тихий смех. – С тобой мне ничего не страшно, – тихо поделился Дазай, прижав чужую тёплую ладонь к своей груди. – Слышишь? Сердце бьётся. Я впервые слышу его стук. Раньше я никогда к нему не прислушивался... С тобой мне хочется жить и не страшно умирать. А тебе страшно, Чуя? – Больше нет, – спокойно отвечал рыжий. – Рядом с тобой я не боюсь. Пока ты держишь меня за руку. – Буду держать до последнего, – шепнул Осаму ему на ухо, перебираясь на него полностью и утыкаясь лицом в шею. Ещё какое-то время они лежали в тишине, намертво сплетаясь в объятиях обнаженных тел. Дазай что-то тихо напевал, а Чуя слушал с еле заметной улыбкой на губах. После оба решили, что обязательно нужно добраться до ванной комнаты и улечься в горячую воду. Ванна была достаточно большой, что бы оба там поместились более чем свободно. Дазай прижался спиной к гладкому бортику, а Чуя облокотился на его грудь, откидывая голову на плечо брюнета. В такой позе, лениво переговариваясь о всяких мелочах, обмениваясь мягкими прикосновениями и поцелуями, они пролежали в теплой воде почти час. Отмывшись и расслабившись, до кровати они доползли еле как. Стащив грязную простынь и закинув её в дальний угол, они отыскали в шкафу новый комплект и перестелили кровать. Все махинации были сделаны ими в полном молчании. Оба достаточно выдохлись. Обессиленно повалившись на мягкий матрас, Дазай обвил Чую со спины, укладывая подбородок на рыжую макушку, крепко обнимая и почти сразу отключился, пока Накахара гладил его руки, перебирая тонкие пальцы, медленно засыпая. Лишь бы завтра проснуться. Ради того, что бы добраться до общей цели. Что бы закончить их путешествие. Что бы провести вместе ещё немного времени. Кажется, пришло смирение. Поскольку сейчас страха действительно не было. Лишь спокойствие, лёгкая тоска и горечь, но не более. Они чувствовали себя лучше. Потому что готовы были уйти вместе. Потому что знали, что после смерти любимый человек не останется один. Потому что хотя бы в последние дни... Но они по-настоящему жили. И были счастливы. * * *