Волчье сердце

1 Когда Атли после завтрака вышел с сестрой за стены усадьбы, оказалось, что она уже забыла и о сне, и о своем испуге. – Ну его, этого деда! – сказала она и побежала с холма вниз, по дороге, обсаженной березами. Атли ускорил шаг, чтобы догнать ее, и ноги сами понесли его все быстрее и быстрее. Он бежал, радуясь солнцу, легкому ветру, мягкости белого песка под ногами. Они миновали недавно засеянное поле и оказались на лугу в тени высокой песчаной гряды, заросшей лесом. Лес выслал в покосную низину своих разведчиков – молодые сосенки. Летом между ними росли красные цветы с липкими стеблями, и в прошлом году Атли набрал здесь полную корзину маслят. Сестра погладила сосенки по колючим лапам и побежала дальше, радуясь целому дню свободы. Перескочила через ручеек – черная вода вытекала из леса, пересекала светлый песок дороги и сбегала в низину, заросшую густой высокой травой. Дорога шла в тени песчаной гряды, поднимаясь все выше и уводя в зеленый туннель. Лес гремел голосами птиц. Асдис полезла на крутой холм, где между корней дубов и рыжествольных сосен цвели голубые пролески. На дорогу она вернулась с букетом и двумя корявыми сосновыми палками. – Ты возьмешь меня на охоту, Атли? – Года через два, когда подрастешь, – улыбнулся он. – Я хочу жить в лесу! Я выйду замуж за лесного конунга! Она засмеялась, передала ему палки и букет и снова убежала. Атли смотрел, как сестра носится по дороге вперед-назад, забирается на холмы, спускается в овраги, и думал, что для нее лес – свобода, отдых от назойливых домашних дел. Конечно, ей интереснее бегать здесь, чем учиться шить, готовить, нянчить детей и руководить взрослыми. От леса она пока не видела ни тяжкого труда, ни опасности – ничего дурного. Если не сворачивать вместе с проторенной дорогой в обход гряды, а идти все прямо и прямо, ориентируясь по солнцу, где неверными тропками, где по мху, можно выйти к заброшенной деревне Старого народа. Последний обитатель покинул ее, когда Асдис исполнилось три года. Здесь сохранились несколько черных полуразрушенных срубов без окон и дверей, одичавшие плодовые кустарники и даже еще видно было, где когда-то проходила дорога – трава там росла пожиже. Эту деревню лес почему-то уничтожал с меньшей охотой, чем подобные ей. А сколько их было, тех, от которых остались только названия! Стали именами урочищ: Липовая лощина, Двор Аймо, Сады Алтти, Ключи Илмы. Старый народ умирал уже пару веков и никак не мог закончиться. Здесь Асдис не убегала. Жалась поближе к брату, тревожно косилась на черные провалы на месте дверей, будто боялась, что оттуда вылезет что-то нехорошее. Отобрала у Атли букет и плела венок на ходу, что-то шепча подувядшим цветам. – Теперь я сюда нескоро приду, – сказала она. – Может, от деревни через год уже ничего не останется. – Тебе так нравится эта деревня? – спросил Атли. Асдис оглянулась назад так, словно за ними гнались. А потом старательно закивала: – Здесь стрекозы – таких нигде больше нет. И бабочки удивительные. А еще помнишь цветные камешки, похожие на рыбок? Я же их здесь нашла, у крыльца на песке. Атли помнил, что Асдис действительно принесла такие камешки из леса – два года назад. Тогда она ходила к деревне с няней Айно. Камешки были правильной формы, похожи на пескариков, и такие яркие, словно их покрасили. Ягодно-красные, синие, с золотой искрой, желтые, как цыплята. Даже отец не мог сказать, что это за камни. Сестра выглядела усталой, но на предложение повернуть назад не согласилась: – Солнце еще высоко! Давай дойдем до большой гряды, я там не была ни разу. Правда, что оттуда видно Хьяльмарен? Атли ходил с отцом на охоту и изучил леса на два дня пути от дома. Он знал, что озеро Хьяльмарен если и можно было увидеть, то со следующей гряды, и то лишь зимой, когда деревья голые. Но сестре ничего говорить не стал: придет время, и она сама все узнает. А пока пусть лес остается для нее местом, полным тайн и загадок. Пусть сама разгадывает эти загадки – так интереснее. – До гряды далеко, – сказал он. – Мы можем пройти еще немного и вернуться по другой дороге. По длинной. Обойдем холмы с другой стороны. Сестра согласилась. Они миновали последний дом и свернули на тропинку у подножия высокого, почти отвесного склона, заросшего папоротниками. И дальше шли в низине, по теньку. Когда до опушки леса было уже рукой подать, Асдис совсем сникла и разнылась. Атли знал да способа ее отвлечь: или попросить ее что-нибудь рассказать, или самому рассказывать что-нибудь интересное. Самому ему говорить не хотелось. – Няня не говорила с тобой о богах Старого народа? – спросил Атли. – Няня много говорила. И про богов, и про Хеймо, и про Лесную Матушку. – Расскажи мне! – Нянину сказку? – удивилась сестра. Атли раньше не проявлял интереса к Старому народу. – Хорошо. Если ты меня понесешь. У меня ноги не идут. – Идет. Только палки свои неси сама. – А как я буду держаться? – Ну, хочешь, оставим? – Ни за что! Атли присел на корточки, и Асдис забралась к нему на плечи. Он присогнулся: сестра для своих лет была невелика ростом, но таскать ее на себе было уже тяжеловато. Он придерживал Асдис за ноги, а она держала две корявые палки и размахивала ими над его головой, рассказывая нянину сказку. 2 – Давным-давно все эти земли принадлежали нашим богам… Ой! То есть богам Старого народа. Няниным, то есть. Но и нашим тоже! Мама ведь из Старого народа, пусть и злится, когда ей об этом напоминают. Так вот, няня говорит: «Это вы, переселенцы из Ольми, стали называть наши земли «Скогар», то есть «леса». Прежде-то они звались «Матушкин Сад». – Вот как? – удивился Атли. – И что, мама разрешает няне такие речи? – Мама ничего не знает. Ты слушай! Асдис повторяла наизусть заученное, и Атли узнавал в ее нежном голоске нянины интонации. – У Лесной Матушки было сто имен, но первейшее из них Эйлямя – Жизнь. В ее руках были урожай на полях, и всякий приплод, и благополучие рожениц. Во всем живущем была она. И угодны ей были подношения лишь зерном и медом. Никогда не приносили ей кровавых жертв, и близ священной рощи ее запрещалось охотиться или забивать скот. Люди верили, что даже капля крови, пролитая там, погубит их мир. – Это сама Матушка так устроила? – перебил Атли. – Мир за каплю крови… Не слишком ли жестоко? – Да будто такие как она устанавливают законы для мира, – ответила Асдис с важностью и добавила: – Я не знаю. Это же няня рассказывала. Но о богах и няня судить не может. Неужели не понимаешь? – Понимаю, – откликнулся Атли. – Ну, что там дальше? – А дальше священная роща была осквернена кровью. И Матушка исчезла, ее сад стал дремучим лесом без края, а ее народ растворяется в пришлецах из-за моря. Но есть те, в которых осталась Матушкина сила. Они до сих пор в лесу. Они слились с лесом, стали его кровью, его душой. Мы зовем их лесными. То есть «мы» – это так говорит няня. Еще она говорит – их можно встретить, если идешь в лес с открытым сердцем. Асдис склонилась к уху Атли и бормотала медленно и тихо, как сквозь сон. Она уже не следила за тем, чтобы палки не царапали шею брата. Атли морщился, но терпел. Он и сам устал и подумывал сделать привал, но когда понял, что сестра засыпает, решил не останавливаться. Идти-то всего ничего. Венок с головы Асдис свалился, и Атли на него наступил. Испугался, оступился, нечаянно встряхнул сестру, но она уже так крепко спала, что не заметила этого. Асдис не проснулась, даже когда он дотащил ее до спальни и свалил в постель. Руки-ноги у Атли дрожали, и он сердился на себя за слабость. Укрыл спящую одеялом и сел у ее постели отдохнуть. Вдыхая знакомый запах теплой перины, он остро чувствовал: сегодня его последний день дома. Завтра он уедет надолго, а вернется уже другим. Воином. А сестра будет ждать его прежнего. И как ее подготовить к такой перемене? Вот мама точно обрадуется. По крайней мере, она говорит, что ждет от Атли именно этого. Чтобы стал воином. Атли захотелось, чтобы побыстрее прошли эти летние месяцы, и он снова оказался здесь – возмужавший, окрепший, овладевший мастерством… Не то чтобы он считал, что за три месяца научится всему, но ведь это только начало! Он вернется ненадолго, потом они с отцом и Хаконом поедут на юг, к Одду Лесорубу. Потом пойдут в поход за море… Жизнь для него меняется, а для сестры остается прежней. «Ну и хорошо», – думал он. Пусть сестра остается такой. И мама, и няня Айно. Когда ты сам меняешься, нужно, чтобы что-то оставалось неизменным. Ему и в голову не приходило, что в восемь лет меняются не медленнее, чем в пятнадцать.