Волчье сердце

Атли долго привыкал к местной жизни. Все здесь было не так, как дома. Начиная с земли под ногами – коричнево-пурпурной, непривычно мягкой. Она приятно пружинила под ногой, а на склоне холма формировала под ногой ступеньку, так что не страшен был подъем и спуск любой крутизны. Ветер здесь стихал лишь на рассвете и на закате, а в остальное время дул постоянно, причем зачастую, казалось, српазу со всех сторон. Впрочем, он был неизменно теплым, и даже когда усиливался так, что гнул деревья к земле, в нем чувствовались нега и ласка. Здесь никогда не было слишком жарко или слишком холодно – по крайней мере сейчас, летом. С таким ветром погода все время менялась – за день ты успевал три раза намокнуть под дождем и три раза высохнуть. Сложнее всего было привыкнуть к тишине. В усадьбе конунга Хальвдана Атли рос в постоянном шуме. Шаги, разговоры, смех, звуки работы различных инструментов – стук топоров, скрежет пил. Стук копыт, фырканье и ржанье, скрип тележных осей. Все это сливалось в единый гул, в музыку усадьбы конунга. Музыку, которую Атли слышгал постоянно и поэтому не замечал. А здесь вместо этой музыки стояла глубокая тишина, и на ее фоне отдельные звуки казались особенно громкими. Тишина была живой, имела свой ритм, свое дыхание, и нужно было научиться его чувствовать. Плеск волн о берег, журчание ручья, насмешливые и сварливые крики чаек, гудение утиных крыльев над головой, вздохи ветра в древесных кронах… Атли в конце концов освоился, а вот на Хакона здешние места действовали сильно и странно. Он метался в узком пространстве лугов, зажатом лесами. Все время куда-то рвался и всем был недоволен. Он подбивал Атли на проказы. Они сплели ветви у множества ив на берегу реки, так что сойти на берег в том месте стало решительно невозможно. Они подожгли хозяйское сено у берега реки Гористая и охапками покитали его в воду. Атли с трудом уговорил Хакона ограничиться одним небольшим стожком. Выглядела их проказа красиво: в темноте по ночной реке плыли к озеру пламенные плоты. Зрелище длилось недолго, но врезалось в память. Атли знал, что Хакон боится леса, и чувствовал его страх – нутряной, безрассудный, неодолимый. Заросшие деревьями холмы окружали маленький человеческий мир со всех сторон и казались то спиной дракона, то волной, готовой обрушиться на усадьбу. И никуда от него не денешься. Как от судьбы. Ведь сам мир, в котором жили Атли и Хакон, назывался Скогар – то есть «леса». Арво, воспитатель Хакона, рассказывал мальчикам про чертоги Одина. Про мечи-светильники и молочную брагу. Алти знал об этом от отца, но Арво говорил лучше. Слушая его, Атли как будто сам видел эти самые чертоги. Не просто видел – был в них, и так загостился, что забыл о времени, и о том, где находится, и даже об Арво забыл, как будто не голос слышал, а видел сияющие стены и чувствовал запах мускуса и густого топленого молока. Он был уверен, что пьянящая брага Вальхаллы пахнет именно молоком. А еще земляникой и медом. Атли так замечтался, что стал засыпать. И вдруг услышал голос Хакона: – Если такова Валхалла, как же устроено все в чертогах у госпожи Судьбы, которая и Одином распоряжается как купленным рабом? Вальхалла исчезла, и Атли увидел, как Хакон принял от Арво положенную за Одина затрещину – спокойно, не сжимаясь, как неизбежную плату за поступок, который стоило совершить. После чего выпрямился и выдал сердито: – Ты говорил, на судьбу нельзя повлиять. А точно ли так? Не обман ли это, чтобы держать сильных в узде? Не высовывайся, мол, все равно ничего не получится? Может, для твоего народа это и так, но сын моего народа, сын властителя не должен слушать рабские речи. Атли подумал, что это, должно быть, продолжается давний спор между воспитанником и воспитателем. К его удивлению, Арво не показал обиды. Он сказал ровным голосом, с теплой доброжелательностью: – Жертвы госпожа Судьба принимает. Только они не те, что подносят идолам. Договориться с ней нельзя, но можно научиться понимать, чего она хочет. – Научи меня! – попросил Хакон, и Атли видел, какой страстью сверкнули его глаза. Но Арво только улыбнулся и погладил усы. Хакон не отставал: – Сыновей своих ты наверняка научил! Научи и меня! Я хочу знать, чего хочет судьба. Тогда Арво сказал: – Пока не войдешь в поток, по-настоящему течения не почувствуешь. И больше от него ничего не добились. Прошел день, и Атли с Хаконом до ночи загулялись у залива в лугах. Давно пора было домой, но вечер был удивительно теплый и ласковый. Ветер стих, и озерная гладь стала зеркалом, в котором перемигивались звезды. В траве светились зеленые огни светляков, от их света луга казались такими же далекими и таинственными, как и небо. Мальчики сидели у гаснущего костра и смотрели, как тени сдвигаются над кружком тусклого умирающего света. Атли было уютно и, как всегда у ночного огня, лезли в голову заманчивые фантазии об опасностях, о засадах врагов, о чудовищах, таящихся в пещерах и заброшенных срубах. Он чувствовал в Хаконе беспокойство и понимал, что тот не спешит в дом совсем по иной причине, чем он, Атли. Он понимал, что Хакону хочется как-то усмирить это беспокойство здесь, подальше от посторонних взглядов. Выговорить, например. И Атли ждал. Он был прав: Хакон молчал-молчал – и вдруг выдал такое, о чем просто так чужим людям не говорят. – Договоры с судьбой! – воскликнул он так резко, что Атли потскочил на месте. – Арво знает, как с ней договориться, но нам не скажет. Он закаляет мое тело, но с душой ничего сделать не может: я как был трусом, так и остался. Может, он просто не хочет? Я же не его сын, а всего-навсего сын его конунга! – Это ты трус? – изумился Атли. Он считал, что это он слишком много боится. Боится за сестру, боится холодного оружия и стрел, боится показать слабость. И никогда не признался бы в трусости, как Хакон. – Да, еще какой! – сказал Хакон. – Отец считает, что виновата мать. Отец-то всегда договаривался и с Фрейром, и с Тором. А мать с Фригг договогриться не могла. Я восьмой ребенок в семье и единственный, кто дожил до года. Мать слишком тряслась надо мной и заразила своим страхом. Вот так думает отец. А Арво вообще… Арво как-то обмолвился, что у меня от рождения заячье сердце. Хакон коротко и зло рассмеялся. Атли видел, как блестят его глаза. В нем самом навстречу признаниям Хакона поднималась горечь за себя. Атли тоже тяжело взрослеть, но он никому не признался бы в подобных мыслях. Никогда, никому! Хакон ему доверяет. А вот доверяет ли Атли Хакону? Совсем недавно, стоя против него с мечом в руке, он всерьез думал, что Хакон может над ним посмеяться, даже ранить. И сам готов был смеяться над ним. А чейчас Хакон открывался ему, сам показывает, насколько уязвим. И Атли было стыдно – за то, что ему доверяют больше, чем он того заслуживает. – Но это неправда! – почти кричал Хакон. – Не бывает у человека звериной души! В моей трусости виноват Арво, его рассказы. Я же вижу – он сам боится своих историй. Он и правда верит, что часть его народа, потеряв богов, стали духами в лесу. «Сказки, – думал Атли. – Няня Айно тоже рассказывает Асдис сказки. Но ведь одно дело слышать такое от старухи, а другое дело, когда рассказывает такой человек как Арво». – Я трус, Атли, – говорил Хакон, и горечь сочилась из его слов. – Я многого боюсь. Тебе снятся кошмары? Атли припомнил свой совместный с сестрой кошмар – и покачал головой. Хакон продолжал: – Меня снятся волки. Они почему-то огромные, с теленка, светло-серые, в голубизну, и очень пушистые. Тут он усмехнулся: – Мои личные волки, в лесу таких нет. Настигают и рвут на части. Я вижу, как в меня впиваются зубы, чувствую боль – в сердце, в пояснице. Задыхаюсь. Каждый раз одно и то же. Я всегда точно знаю, чем закончится. Иногда поворачиваюсь и иду навстречу волкам, чтобы уже побыстрее... Чтобы проснуться после смерти. Я этот сон помню лучше, чем собственные покои. Деревья переглядываются над головой глазками-почками, ноги вязнут в снегу. Все время одно и то же. Как будто я только там и живу, в этом сне, понимаешь? Как будто лето, и ты, и Аки – вы все мне снитесь, а настоящее – оно вот там, всегда неизменное. Еще недавно появился новый страх. Я видел тот самый сон. Я знал, что сейчас побегу по снегу, и сердце будет рваться, а они будут дышать мне в спину. Я заранее знал все, что будет! Последние слова Хакон почти выкрикнул, и Атли подумал, что такое знание, должно быть, хуже самого страха. Хакон, возможно, думал о том же. Он смотрел на умирающий огонь и кусал губы, так, что на них оставались отчетливые следы зубов. Наконец он снова заговорил: – Но этот сон отличался от прежних. Я ждал волков и вдруг почувствовал – кто-то смотрит. Не злобно, а такой, знаешь… Внимательно. И увидел на снегу тень – бледную, неясную, но точно не волчью. Ее отбрасывала пустота. В общем, из сна я вылетел, вопя во все горло. Это был настоящий позор. Я волков так не боялся, как этого взгляда… Этой тени. С тех пор я иногда чувствую этот взгляд – не только во сне, но и наяву. И боюсь его. Я трус, Атли. Атли слушал и думал о своем с Асдис сне – одном на двоих. А правда ли им с сестрой приснился один человек? И не был ли он тем, кто приходит в сны Хакона? Этот сон намертво врезался в память. – С тобой мне не страшно, – сказал Хакон. – Ты ведь ничего не боишься! Атли едва удержался, чтобы не рассмеяться. Как же Хакон ошибается! Хакон тем временем продолжал: – Отец винит в моей трусости мать – в его-то роду трусов не было. Но вот я смотрю на детей Аки. Бесстрашное сердце по наследству, да? Может быть, какой-нибудь бонд был бы счастлив иметь от этой Хильд детей с бесстрашным сердцем. Только вот род ее проклят. Что толку в бесстрашном сердце, если его некому наследовать? – А Берси? – спросил Атли. – Он будет моим воином, когда вырастет. Не один ты думаешь о дружине, Атли. Тебе легче, твоя дружина растет вместе с тобой. У меня нет недостатка в людях, но, чтобы держать бесстрашных воинов в повиновении, нужно самому быть бесстрашным. А я трус. Хакон взял палку и стал ворошить угли, заставляя их вспыхивать. Атли задумался. Самого Атли с раннего детства окружала ребятня, он всегда жил в обнимку, в клубке. Яргейр, Иви, Флоси, Торфинн, Хёгни и еще десяток имен – ближняя и дальняя родня, сыновья дружинников Хальвдана. У Хакона все было по-другому. Энундовы люди держались от наследника на почтительном отдалении – то ли по приказу конунга, то ли по желанию самого Хакона. Видимо, тем нужнее был Хакону Атли. «Он прав, – думал Атли. – Чтобы твои люди тебе доверяли, ты сам не должен в себе совмеваться». Как доказать себе и миру, что ты не трус? Уж точно не сидя не месте. – Я не думаю, что у Судьбы есть чертоги вроде Вальхаллы, – сказал Атли Хакону. – Я думаю, Судьба живет вне стен, на открытом ветру. Хакон поднял голову и слушал, насторожившись всем существом. – Вот! – воскликнул он. – Ведь это как раз то, о чем говорил Арво… Войти в поток, почувствовать течение – значит, выйти из-под защиты на простор. От судьбы не спрячешься за стенами дома, о том, чего она от тебя ждёт, можно узнать только на воле. В поле, или в море, или в лесу… – А пойдем завтра в лес? – предложил Атли. Хакон содрогнулся и замолчал, уставившись в костер. Наконец, сказал сварливо: – Вдвоем, без твоих, этих?.. Атли неприятно было это напоминание, что Хакон не любит его людей. Как будто привычно заныл больной зуб. – Я как раз думал взять своих… Слушай, Хакон, здесь же волки водятся. Одному в лес точно нельзя. – Брось! Сейчас лето, волки сытые. Зачем мне твои щенки? Видеть не могу их морды… Атли начал злиться, и Хакон это, видимо, почувствовал, потому что тут же сказал примирительно: – Давай лучше переплывем Озеро Ста Рукавов? Ты и я? Атли поскреб затылок. Он любил плавать, и небольшое светлое озеро в лесах недалеко от отцовского дома, переплывал вдоль и поперек. Это озеро с прозрачной водой, белым песком на дне и теплой мягкой водой очень любила его сестра Асдис. Озеро Ста Рукавов было совсем другое. Огромное, прихотливо изрезанное, с множеством заливов, бухточек и плесов. Дом Аки стоял у широкого плеса, здесь вдоль пологого берега не меньше чем на милю тянулась узкая полоса песка. Под чистым небом озеро казалось голубым и ласковым, но Атли его побаивался. Хотя и вход в воду был пологий, по песку, ракушкам и редким водорослям, и вода была мягкой и как будто мыльной, очень приятной. Когда Атли входил в воду, он видел, что она желтоватая, и чем дальше, тем темнее. А на глубине, с лодки, она казалась непроглядно черной. Озеро было коварным – спокойная гладь могла внезапно вскипеть волнами. Они рождались словно ниоткуда. Побушевав немного, озеро могло так же внезапно стихнуть. Лето едва перевалило за середину, но Атли уже так наплавался, что считал себя чуть ли не водяным жителем. Угрем, например, или выдрой. Хакон плавал еще лучше, так что этот его вызов судьбе казался не таким уж и безумным. Про Озеро Ста Рукавов говорили, что оно каждый год собирает человеческую дань – в основном, правда, из тех, кто лез купаться по пьяни. Но Хакон и Атли трезвы, полны сил, плавают как рыбы – что с ними может случиться? Поперек озера тянулась цепь островов. Можно доплыть до ближайшего, отдохнуть – и плыть к следующему. – Вдоль или поперек поплывем? – спросил Атли, косясь на чернеющее за лугами озеро. Ему показалось, что масса воды воздхнула, отзываясь на желание Хакона. Где-то далеко, у острова, вскрикнула чайка. Озеро в длину было раз в пять больше, чем в ширину. – Я похож на сумасшедшего? – сказал Хакон. – Поплывем поперек. – Хорошо, – откликнулся Атли, подумав. – Так можно попробовать. Попросим у Аки лодку, посадим на весла Торфинна или Яргейра. Пусть держится рядом. Если что, можно будет цепляться, а станет совсем невмоготу, вылезем и отдохнем. – Ну, нет! – ответил Хакон. – Давай без дураков. Если уж бросать судьбе вызов, то честно. Атли думал, как бы его уломать. Без лодки их предприятие могло плохо закончиться. – Ты будешь решать свои отношения с судьбой, а я хочу поспорить с Торфинном, – сказал он. – Торфинн наверняка не поверит, что я могу переплыть озеро. Мне приятно обмануть его ожидания. Хакон бросил палку в прогоревшие угли и поднялся: – Нет, сам плыви с Торфинном. Он повернулся и пошел к усадьбе напрямик, по скошенной траве, в почти полной тьме. Не оборачиваясь, давая понять, что разговор окончен. Атли решил отступиться. Он не хотел оставлять Хакона одного наедине с озером и судьбой и еще меньше хотел выдавать его взрослым. – Поплаваем вдвоем, чего уж там! Я буду свидетелем в твоем споре с судьбой. Дома Атли рассказал своим ребятам о затее Хакона. У младших она вызвала бурный восторг пополам с испугом, а Торфинн сказал: – Ты поосторожней с Хаконом. Он прячет трусость за молодечеством и злостью. А это опасно – и для него, и для тех, кто рядом. «А я прячу трусость за внешним спокойствием, – подумал Атли. – Хакон смелей меня: он хотя бы мне признался, что боится. Но Торфинн разглядел его страхи со стороны. Интересно, а мои кому-нибудь видно?» – Хакон меня ни разу не подвел, – сказал Атли. Торфинн не сдавался: – Я все-таки пойду с вами. Возьму лодку и буду держаться подальше, чтобы не ранить его гордость. Он не увидит. – Нет, – сказал Атли. – Мне придется или самому следить за вами, или рассказать о вашей затее хозяину дома. – Ты посмеешь меня предать? – спросил Атли. – Я отвечаю за тебя перед конунгом, – откликнулся Торфинн, бесстыдно глядя на Атли серыми водянистыми глазами. – Постарайся не попадаться нам со своей лодкой, – сказал Атли.