За открытой форточкой

О, дайте мне погреться у огня! Анна Ахматова — Вам никогда не казалось, что «Незнакомка» Блока не о проститутке и пьянице, а о смерти? Арина и Оля подняли глаза от тарелок. — Я имею в виду сам образ — и медленно, пройдя меж пьяными, всегда без спутников, одна, дыша духами и туманами, она садится у окна. Разве это не образ смерти — чарующей и опасной? — Женя, увлекшись своими рассуждениями размахивал вилкой и чуть было не задел соседку с искусствоведения, которая, впрочем, была бы не против любого повода познакомиться с симпатичным юношей. — Ну… — Блок всегда ассоциировался у Оли с нелюбимой учительницей литературы, которой, так во всяком случае казалось, самой были скучны все эти давно умершие поэты. Женя совсем по-другому относился к поэзии, живописи, музыке, под его любящим взглядом все эти музейные экспонаты, на которые большинство смотрит как на ужасно скучный, но необходимый элемент культуры, оживали, становились такими же прекрасными, как тогда, когда они вышли из мастерской художника. — И веют древними поверьями ее упругие шелка, и шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука, — он декламировал нараспев, в стиле самого Блока. Правду сказать, ему это шло, к его низкому голосу, глубоко посаженным синим глазам и почти греческому носу. Оля смущенно улыбнулась, не зная, что на это ответить. Арина хмуро продолжала есть: стихи ее не особо интересовали, как и все, не касающееся прямо ее деятельности. К тому же Женю она не любила за то, что он был коренной петербуржец, за то, что жил в большой красивой квартире на Петроградской стороне, за то, что ни в чем не нуждался, был блестяще образован, много путешествовал, а более всего за то, что временами ей казалось, что он слишком уж нравится Оле. А сегодня ко всем ее заботам еще и прибавилось странное сообщение от соседки по комнате, что ее вызвала заведующая из-за шума в комнате, а единственный шум из их комнаты – это их с Олей стоны по ночам. Она прекрасно знала, что они нарушают устав, что Оля не должна жить у нее, и тем более стоило поостеречься с шумом, но все же ее обычно сильная воля сдалась перед огромными голубыми глазами, красными от слез, когда однажды Оля не могла уснуть от очередного приступа тревожности и угрожала пойти порезаться. В кармане завибрировал телефон. Так и есть – Дарьяна, наверное, вышла от заведующей. Оля вопросительно на нее посмотрела. – Дарьяна, – Арина чмокнула Олю в щеку, и встала из-за стола, – отнесите мой поднос, пожалуйста. – Хорошо, надеюсь, все будет в порядке. – А что случилось? – спросил Женя. – Да Дарьяну, нашу соседку сегодня вызвала заведующая. Сказала, что слышен шум из нашей комнаты. А Дарьяна там уже две недели почти не появляется, теперь я боюсь, что это из-за наших… – она уронила голову на руки. – Радостей лесбийской любви? – он потрепал ее по плечу. Так странно утешать ее сейчас, хотя его сердце разрывается от ревности. Давно пора бы пройти этому идиотскому чувству, но сколько бы он не пытался искать в Оле нелостатки, доказывать себе, что аморально любить человека в отношениях и это то же самое, что и измена, какой бы сволочью бы он себя не чувствовал, но каждый раз, когда они проявляли свои чувства при нем, его сердце болело так, что хотелось взять и вырезать его из груди. Она сжала его руку и подняла лицо. По щеке скатилась слеза. – Не надо, – он потянулся черех стол, чтобы обнять ее, но не рассчитал и уронил стакан, по подносу растекся недопитый компот, – все будет хорошо, в конце концов, у меня есть знакомый скульптор, у него пять актов, и ничего, до сих пор живет в общаге, только с соседом его расселили. Женя безуспешно пытался вытереть лужу намокшими салфетками. – Думаешь? – Оля посмотрела на него с надеждой. – Конечно, – сам он не так был уверен в своих словах, но за ее проясневший взгляд он был готов говорить что угодно. – Ладно, пойдем, скоро пара начнется. – И все же, ты правда так уверен, что нас не выселят? – Оля остановилась перевести дыхание на втором этаже: они поднимались по крутой чугунной лестнице, у кофемашины сидела группа монументалистов в заляпанных маслом фартуках, за окном, в академическом саду, девушка рысила на стройной серой в яблоках лошадке, мерно поднимаясь в седле. Женя вздохнул: – Я, конечно, ни за что не могу ручаться, но мне кажется, что сперва надо хотя бы поговрит с заведующей и понять, что она хочет и как много она знает. Ну и на всякий случай приготовить план действий на самый худший вариант. – То есть ты думаешь, что она все же может нас выселить, если узнает о нас? – у нее задрожали губы. – Да я ничего не думаю, я же вообще никогда ее не видел, все, что я знаю – это то, что мой знакомый устраивал у себя в комнате попойки и у нео в комнате ночевали по десять человек, но его просто переселили в другой корпус. В конце концов, поживете с Ариной отдельно. – Господи, это я во всем виновата. Теперь у Арины из-за меня будут проблемы, и так всегда, я только порчу людям жизни, – она резко села, почти упала, на ступени и спрятала голову в колени, – зачем я вообще нужна. Давно пора со всем этим покончить, всем только легче будет. – Не надо так говорить. Арина тебя любит… Я тебя… ты мне нужна, – Женя опустился рядом и обнял ее. От ее длинных слегка вьющихся каштановых волос пахло персиком. С одной стороны, он ее ужасно жалел в такие моменты, с другой, как он наслаждался ощущением тепла ее тела, ее вздрагивающих плеч, с какой ужасающей его самого радостью он слушал о ее ссорах с Ариной, когда ей не к кому было пойти кроме него. Монументалисты ушли на пару, мимо в научную библиотеку прошли две искусствоведки. Остались только они. Пара шла уже десять минут, но разве были у него силы прервать это мгновение ради сопромата? Впрочем рано или поздно все заканчивается, и спустя полчаса они все же зашли в аудиторию. Преподаватель бросил на них взгляд и продолжил читать лекцию заунывным тоном. Арина оставила для них два свободных места рядом с собой, она с подозрением на них посмотрела, увидела красные олины глаза, тяжело вздохнула и продолжила конспектировать с ужасающей скоростью. Женя оглянулся. Добрых две трети аудитории мирно спали, он достал тетрадь и попытался поспевать за монотонным голосом препода, который как нарочно читал так, чтобы усыпить как можно больше студентов.