Red Cat

К удивлению для Ивана, но Фёдор и вправду утром напомнил, что сегодня нужно будет постараться не опоздать в цирк. На данный момент они живут в небольшом отеле, в однокомнатной квартире. Понятное дело они спали в разных кроватях. Вот только брюнет часто замерзает даже под двумя пледами. Он уже не раз замечал как в тёмном помещении, где с окон светит лунный, слабый свет, одеяло Достоевского слегка дрожит, а потом медленно он сам переворачивается, и кровать негромко стонет, что называют люди скрипом. Наверное единственное, что может на какое-то время согреть этого юношу, так это обычный чёрный чай, который они пьют раза три в день как точно, а то и больше. Пианисту часто бывает лень ходить в магазин, чтобы купить что-то сладкое к чаю. Попросту не может без них в отличии от виолончелиста. Нравится тому горькое, но кофе не пьёт. «Ну и ну» — в принципе так всегда реагирует Гончаров на то, что уже какой раз в день тратится то заварка из небольшого шкафчика над чайником. Казалось, эта техника в шоке от того, сколько ей пользуются. Ну, Иван не ребёнок чтоб такое говорить, но иногда такие глупые мысли посещали его. Он считал, что они глупые. А так же, то чайный пакетик. Камергер ради экономии оставлял использованную один раз пакетик в какой-то чашке, чтобы потом Фёдор ещё раз её использовал, и выкинул в мусорку. Казалось, что так много использованного ими чая, что чёрное море могло реально стать чёрным, если туда закинуть определённое количество этих пакетиков. Гончарову лишь остаётся смириться с этой приязни к чаю. Так же остаётся ещё просто ждать, что он когда-то сможет найти что-то (или кого-то) получше, чем чай, пусть это невозможно. Так все своё время проведенное с брюнетом, думал пианист. Хотя с тем, что чай это святое, Иван соглашался, но говорить при Достоевском нужно другим способом, иначе этот юноша, который хорошо прям верит в бога, может не так понять… Услышанное от виолончелиста, что они все-таки пойдут в цирк, крайне удивило Ивана. Он как реальный воспитанный парень всегда старается сдерживаться всегда, но в мыслях так и было… «ахуеть». -И вам доброе утро. Мы и вправду пойдём. в цирк.? — эти запинки происходили в момент, когда парень садился рядом с своим напарником, где уже стоял так же чёрный чай и печенье, за которое камергер ели заплатил вчера. Ни гроша в карманах, как и в кошельке. Немного посмотрев на сладкую жидкость, тот увидел своё отражение. Да, там точно было видно его удивление. С этим взглядом Гончаров взялся за ручку горячей чашки, и подул на чай. Маленькие волны создали круг, убирая концентрацию на своё отражение. Странное зеркало конечно. А потом уже пианист преподнес к губам, и сёрпая, осторожно сделал глоток, надеясь, что жидкость не будет как кипяток, и тот не обожжется. Всё было нормально, но делать следующий заход сразу Иван пока не решил. Тот почувствовал, как горячий чай течёт по его горлу, оставляя небольшие, но приятные ожоги, который он уже мог принять. Вот такое он любит. И так, тот поставил на стол кружку. Обычный деревянный стол, использованный уже много раз так же, как их бедный электрочайник. Он увидел, что и Фёдор был в недоразумении, однако не от своих слов, а от приятеля. К чему тут удивляться, верно? А есть к чему! Камергер не сможет найти много причин, но потратит на это все силы, обязательно. -К чему тут удивления? — тот повторил действия Гончарова, не убирая взгляда от него. Пианист теперь понял, почему он так странно смотрел на чёрный чай, и вообще в последнее время. Он был таким чёрным, как и волосы брюнета, а ещё хуже, как и его душа. Она напоминала больше бездну, в которую многие, кто попытается с ним связаться поближе, сразу упадут, проваляться, думая, что стоят на надёжной земле, где сухие листья будут скрывать что внутри. Но даже если и упадёшь, то не поймёшь что внутри на самом деле. «Какой же вы всё-таки скрытный». К сожалению, Иван наверное был хоть и не первой жертвой, но той, кто падает дольше и глубже всех. Он всё-таки единственный у виолончелиста. Он единственный, с кем они играют дуэт, который многим нравится. Единственный, кто сейчас с ним пьёт чай. Единственный, кто его понимает лучше всех. Или это не так? А вдруг, на самом деле парень лишь выгоден ему? Та нет, не может быть. Хоть и камергер часто относится к нему как к тому, кто может делать с ним все что угодно, и указывать тоже, но они ж считались приятелями. Верно? -Ну, это же всё-таки цирк. Не думал, что вас заинтересует эта и то не понятно правдивая ли вакансия… — Да уж, в яблочко. Достоевский и сам не думал. Цирк же чаще всего для детей, хоть и фокусы даже взрослых могут заинтересовать. Фёдор же не такой, его редко может что-то очень сильно заинтересовать в этом роде, или удивить. Но… тот блондин. Наверно хотелось посмотреть на него. Это ж всё-таки он предложил им, сказав, что опытный в своём деле. Он же дал надежду, в которую они уже привыкли не верить, давая отговорку «долго не пробудем». Якобы их не выдержат долго и так далее. Но, если сам брюнет взялся за это, значит они и вправду в пучине нехватки финансов. Оставалось только пожелать этому юношу удачи. Получиться ли у него стать не настолько глупым и обычным как все? Почему-то Достоевский думал, что получится, смотря на то, как тот себя показал при встречи. Так, стоп. Почему тот думает про какого-то блондина, если сейчас сидит с своим напарником, и тем более ведёт диалог? Нет, ну они говорили про цирк, но почему его интересует не то, как сам цирк себя покажет, а какой-то Николай Гоголь? Чёрт. чёрт… -Ты безусловно прав. — взгляд перешёл на свою кружку чая. Сидели юноши у окна, которое было открыто, так что пар от обеих жидкостей летел в проход. Аромат был очень вкусным, не зря виолончелист любит чай больше жизни, как и может быть Гончаров, который уже сыт до горла его чаем. — Просто посмотрим, что из себя этот цирк представляет. Узнаем побольше, и решим. Если мы опустились до того, что не хватает денег на какое-то жалкое печенье, то пусть это будет солнечным лучом в темноте. — оба сразу посмотрели на тот самый луч, который с окна шёл в пол. Сколько ж здесь пыли, что солнце прекрасно показывает как она летает, и от малейшего рядом движения быстро начинает двигаться. В любом случае Фёдор был прав. Он всегда прав. -Ну печенье не жалкое. — Почему-то Иван это сказал тише, чем следующая речь. — но вы говорите верно. Тогда остаётся лишь ждать. -Нам ещё билеты нужно купить, выйдем чуть раньше. — ещё один глоток, с которым брюнет слушает чужое согласие. Понятное дело он согласен, у него нету выбора. Сам себе всё ограничил, бедолага. -Обязательно. — Камергер в свою очередь посмотрел в окно. Солнце сегодня всё-таки вылезло, вышло и ушло от этих серых туч, что вчера заставили забрать зонтик напарника. Много людей, много машин. В принципе как и всегда. Однако то, что сказал Достоевский позже, точно уж было тупиком для юноши. -И да, мы ж друзья, когда ты перестанешь называть меня на «вы»?

Что? Я. я его друг? Всё таки друг?

Не то, чтобы виолончелист чувствовал дружескую связь, но сейчас они лишь единственные у друг-друга, значит быть только лишь напарниками. по крайней мере для Гончарова уж точно как-то будет одиноко. Просто он не думает, что у него есть сердце на что-то больше, чем «связи». Это уже Фёдор не смотрит на любовь. Он не раз слыхал от пианиста за чашечкой чая, в принципе как обычно, что тот хотел бы найти свою вторую половинку, и провести с ней остаток своей жизни. Но Ивану и с Фёдором не плохо, хоть конечно они только и дело, что будут музыкантами. и друзьями. -Хорошо, Фёдор. На часах время 16:30. Обычные часы, весящие опять же на кухне. Они тикали, слегка бесив камергера. Брюнет в свою очередь опять попивая этот чёртов чай читал книгу. В этом молчании слышалось шелестение листов, которые были раз в минуты 3. Честно, пианист просто не считал сколько. Тот лишь от скуки решил почитать газету. Конечно же все было на польском языке, от чего пришлось смотреть на картинки, и понимать через слово эти тексты. Сразу было видно на первых страницах этой огромной, дряхлой и дешёвой бумаге распечатанную чернилами фото здание, где висела ткань с такими же словами, ну почти, как и над картинкой.

«Цирк «Рыжий кот» приглашает именно вас на своё выступление…»

Дальше Иван плохо понимал. Видимо, этот цирк выступал не только в Польше, не только в большом городе — Кракове. Но дальше почитать он не успел, так как услышал вроде и плавный, но одновременно и резкий хлопок. Это так Достоевский закрыл книгу. Тот оставил её на столе, и свою чашку убрал в раковину. А взять кружку камергера нет? В принципе, это неважно. Гончаров и сам в состоянии поставить, за чем утруждать же его, верно? «За чем?» -Собирайся, нам не близко идти, наверное возьмём такси. -А денег нам хватит? — вроде пианист не перебил приятеля, но показалось что это было так грубо с его стороны, что это было и вправду так. Ох, Иван-Иван. -Я вчера всё посчитал, финанс хватает. Если б не было денег, я бы уже сказал, что мы не пойдём. — холодно. как же холодно отвечает виолончелист, подходя к порогу небольшой комнаты. Фёдор стоит спиной к напарнику, не понимая, как можно было самим не додуматься. Вроде же берет пример, так пусть делает это всегда. Долго стоять там он не собирался, так что услышав слегка разочарованное согласие парня, он направился к шкафу. Его шаги были спокойными, но пол все ровно скрипел, с каждым шагом заставляя ненавидеть себя всё больше и больше. Да уж, так себе отель конечно. «Ну ничего, главное что крыша есть над головой» — потом подумал камергер, медленно вставая со стула. Хотелось лишь надеяться на лучшее, но в этой квартире тот был такой один с этим мнением. У брюнета было другое мнение. Это было сразу видно. Ему не хватало лишь крыши над головой. Его ум завораживал, и видимо было ему немного грустно что не находит человека, который будет равен тому по интеллекту. Пианист хотел быть тем, он старался по крайней мере. Что-то да и выходило, но это не то. Черт побери, не то! «Почему всё так сложно? Почему я должен под кого-то подстраиваться? Почему, почему…» — горячая вода быстро бежала и текла по рукам Ивана, заставляя мыло увеличиться и намыливаться больше. Появлялись пузыри, которые сразу же лопались. Однако, один всё-таки ускользнул от лап горячей и уютной для него воды, под которой он решил немного погреться. Пузырь полетел вверх, а потом лопнул, прямо перед лицом парня. Так, он переместил взгляд на зеркало. Грязное зеркало, которое горничные все ни как не помоют. Камергер смотрел в свои глаза. От мыслей, рот аж немного приоткрылся, а глаза. стали немного безжизненными. Был свет, но блики на зрачках так и не появлялись. От эмоций, которых Гончаров как и его напарник пытался скрывать, тот испугался, резко отойдя назад. Взгляд не убирал, хоть глаза уже были расширены. Но вдруг, одна из его мокрых рук поднимается рядом с лицом пианиста, сжимая в кулак тёплую кожу. Вода падала на пол, от этого появлялась небольшая лужа. Если б не неожиданный скрип двери рядом с Иваном, зеркало уже было б разбито. Он не знал своих сил, но наверное осколки остались бы в коже, а кровь осталась следом на разбитом стекле, и понятное дело и на кулаке тоже. Возле двери стоял Достоевский, почти готовый к выходу на улице. Тот не озадаченно смотрел на друга, но с заинтересованностью точно, что показало то, как он положил немного голову на бок. -Ты идёшь? — виолончелист проигнорировал странную позу парня, которая сразу же пропала, как только тот повернул свою голову слегка с испуганным и злым лицом к Фёдору. Он даже ничего не ответил на чужую речь, и лишь немного наклонился, чтобы выключить кран. Им ещё за это деньги платить, ая-яй. -Да, конечно. — как только брюнет ушёл на кухню, камергер сразу же пошёл одеваться, игнорируя поток мыслей, жуску, которые так и туманила его разум. Если Достоевский решил надеть гольф и брюки, то Гончаров одел рубашку, галстук и опять же брюки. Единственный минус всего этого было в том, что верхние пуговицы часто растегивались, а галстук развязывался. В некоторые моменты даже сам виолончелист не находил разумной и точной причины, почему все так выходит. Поэтому стоя перед зеркалом, напарник поправлял весь верхний вид пианиста, говоря, что это лучше выкинуть и купить новые, которые не будут так желанно показывать его оголенную и худощавую грудную клетку. -Не буду я этого делать, Фёдор. Сейчас лучше думать о другом… — Иван посмотрел в другую сторону, смотря на порог комнаты, где немного виднелась кухня. Там стояла ваза с цветами, которую они скоро выкинут. Кто-то им кинул пока они играли на публику, вместо денег так они понимают. Если бы не бинтованный, то музыканты вообще б не взяли эти несколько штук живой природы и фотосинтеза. Выглядели всё равно красиво, это уже хорошо. -Тоже верно. — поправив окончательно чужой галстук сказал парень. Он ещё раз посмотрел на одежду, удостоверился, что все выглядит хорошо, идеально, и направился к порогу квартиры. Понятное дело за ним хвостиком шёл его напарник. Хоть и в этой стране редко увидишь такое явление как снег, но холод почти не изменился. Ну почти, это имеет важную роль в определении. Достоевский надел своё длинное чёрное пальто, та даже просто плащ, которое имело наверху небольшой мех так же, как и внутри, хоть и тонкий. Так же и ботинки разумеется. Еще он всё-таки решил надеть свои перчатки, которые нашел в чемодане. Гончаров от этого удивился. Он и перчатки?! Что-то не совместимое. Видимо какой-то клоун заставил задуматься немного о себе, вот это поворот. В любом случае, выделился тот только курткой на флисе, которую ему лишь посчастливилось купить пол года назад. А она, на минуточку, с самой Америки! На улице было на удивление холоднее чем вчера, хоть сегодня и солнышко, и так далее. Ну да, 5 марта, конечно. Простояв так на удивление минут пять, такси всё-таки приехало, и они в него сели, начав согреваться там. Музыканты смотрели в окно, и если Фёдор спокойным и привычным для него взглядом, то Иван слегка грустным. Он сам не знал почему так. Просто мысли всё не уходят, и ему лишь остаётся надеяться, что они хоть на какое-то время уйдут, как только станут зрителями представления. -Всё хорошо? — Ого, брюнет переживает за напарника? Удивительно. Таким же взглядом как и ранее, они посмотрели друг на друга. Гончаров не знал что ответить. Его наверное видят насквозь, как лёд, но и правду говорить тоже не хотелось. Очередной раз он запутывается в себе. Да, хотелось ему найти человека, который не будет за какие-то косяки пилить холодным взглядом, и не часто использовать в своих целях. Спокойного так же как и он, но не бесчувственного. Чтобы тот тоже радовался улыбкой побольше, и не мог просто прочитать человека как книжку. Теперь и пианисту не хватает лишь одного Достоевского. -Всё хорошо. — приятель кивнул, не сказавши ничего больше, и дальше они начали смотреть в окно, и думать о своём. Больше здание, всё как в той самой шуршавой газете, которая сейчас сложенная лежит на столе. Была та ткань, на которой было название «Red Cat» жёлтым по красному. Здание было большое, и видимо здесь не только цирк проводится. Может какой-то отель, где как раз цирковые и живут? Выйдя с машины, Иван только и смотрел на цирк, глотнув слюну и слегка дергнувшись от непривычного холода. Медленно подходя, он посмотрел на виолончелиста. Тот в свою очередь спокойно всё оценивал своим взглядом, и пока не было видно, чтобы было что-то плохое. Ну да, они ж ещё не вошли в само здание, а книгу по обложке ценить нельзя. Так, у них царила тишина. Лишь машины, проезжавшие рядом били в слух, и некоторые голоса других людей, стоящих рядом. И все говорили о представлении, безумолку. Входя, сразу показывается огромное помещение, и уже немаленькое количество людей. Сейчас время лишь 18:15, видимо чтобы попросту успеть купить билеты. Возле кассы никого не было, остальные лишь ходили по коридорам, разглядывая что здесь есть, а некоторые сразу закупались едой в небольших лавках, где наверное камергер много б что купил, будь детская воля в приоритете. Музыканты подошли к кассе, где сидел человек с темно-каштановыми волосами и темно-карими глазами. Видно, что ему было скучно, и лишь ждал, когда тут будет полно народу, чтобы начать продавать билеты, объясняя места и так далее. А Фёдор точно знал, народ тут будет. Тот 22-летний юноша (пока по мнению брюнета) сидя на стуле крутился на нем по своей оси, держа одну из плакатов цирка. Физиономию парня не особо хорошо можно было рассмотреть, так как она появлялась и исчезала каждые секунды три, но всё же было понятно, что что-то ему то не нравилось, то нравилось. «В принципе неважно, главное купить билеты и дождаться выступления». Достоевский стоит впереди Гончарова, начиная подготовленную речь на польском языке. Он её в каких-то моментах понимал, но всё же разговаривать не особо умел. При этом считал её слегка смешной, так как и сами поляки юморные люди, не серьёзные. На один момент даже показалось, что тот Арлекин поляк, но откуда бы он тогда так хорошо знал русский? -Добрый вечер, дайте два билета, пожалуйста. — весь свой взгляд виолончелист направил на кассира, который остановился прямо в сторону музыкантов, рассматривая их. Он разглядывал так, будто бы уже видел где-то и когда-то, и вот хочет вспомнить. Тот сразу достал какую-то бумажку, и начал смотреть туда. Эта бумажка была по поводу свободных мест, какие занятые а какие нет. -Имя. — только вот уже это был не польский язык, а английский. Так уж вышло, что тот сразу же заметил акцент Фёдора, и хоть понятное дело английский не его родной язык, но должен был получше знать. Он просто сам знает, что тому лучше не на польском, и знает это он, с помощью одного парниши с белыми длинными волосами, который попросил ещё кое-что сделать. Брюнет не особо понял почему они вдруг перешли на другой язык, но это было им в пользу, и это главное. -Фёдор Достоевский и Иван Гончаров. — Пианист просто стоял и смотрел на двоих, ему хотелось задать вопрос, и тот пытался сдержать своё желание, но всё равно его голос резко прозвучал в краткой молчании, заставив виолончелиста слегка недовольно посмотреть на него, хотя и вопрос вправду был уместен. -За чем вам наши имена? — добавлять ещё что-то парень больше не решился, особенно после взгляда напарника, который он так ненавидет. Который заставляет задумываться, того ли он выбрал для таких скитаний и поиска хорошего заработка? Пришлось лишь игнорировать чужой вид, и ждать ответа от шатена. Хотелось спрятаться, но нет, он будет всегда идти за напарником до конца. Шатен лишь оживлённо издал «мгм», и начал что-то искать под столом, однако почему-то найти не смог, поэтому поднявшись, тот достал два билета, и протянул их Фёдору. Нет, кассир не положил их на стол, а именно протянул. Пока брюнет брал две небольших и не дешёвых бумажки, тот разглядывал его холодные и худые руки. Лишь прошла секунда, но в голове вот откуда не возьмись сразу выводы влетели. И ещё, вдруг, парень посмотрел назад, и увидел то, что хотел. -Подождите, виолончелист! — крикнул он уже потихоньку уходящим музыкантам, и полностью отвернувшись от них взял немаленький предмет, и положил на стол, чтобы точно отдать. Один уголок губ хитро поднялся, что ещё больше доставило незаметный для всех дискомфорт камергеру. Сегодня почему-то он много удивляется, что-то странно. На столе лежал обычный чёрный зонтик. Тот самый зонтик, который Достоевский дал Николаю вчера, чтобы они смогли добраться домой, точнее, сюда. Почему-то он даже забыл про него, хоть обычно никогда не забывал вещи которые отдавал. Не нужно име быть у кого-то вообще, если это его собственность. Сразу тот брать не стал, а лишь так же улыбнулся как и шатен. Гончаров видел физиономию приятеля, и теперь это его так же заставило удивиться. Когда они уже смогут спокойно где-нибудь сесть и подождать? Они что, нашли какую-то связь невидимую? Или его напарник нашел человека, равного по уму? -Мы такие популярные? — Фёдор наклонил голову на бок, будто бы ловя одну волну с юношей за столом. Почему-то казалось, что тот был на него похожий, может быть не по характеру, но по интеллекту точно. Вдруг это тот, кого парень искал половину своей жизни? Не может быть. Сейчас он точно не верил. -Та нет, это ж ясно как день! Ваши пальцы слишком подсказывают, что вы много держали смычок. Но я и так знаю это, не слушая вашу музыку, и никогда не проходя рядом с вами. -Откуда тогда? — опять вопрос от пианиста. Такой же неожиданный, и для Достоевского одновременно уместный и глупый. Разве и так не понятно? На этот раз его напарник не смотрел на него своим фирменным взглядом, а продолжал оценивать кассира, кое-что разглядев чуть ниже подбородка -Птичка нащебетала. — голос стал тише, а бинтованная рука боком приподнеслась к щеке, слегка поддав голову вперёд. Какой уж харизматичный парень. И минуты не прошло, как тот уже уселся нормально на стуле, положил голень на ногу и локоть на спинку стула. Уверенная поза, которую тот часто использует. -Птичка это ваш человек по имени Николай Гоголь, верно? — если смотреть на первый взгляд, то друг того блондина уж точно был более скромным, так что наверное и рассказать мог только клоун. Его тип личности как экстраверт слегка зацепил внимание виолончелиста. Его уверенность была даже не серьёзная, как многие это показывают. Вёл себя как ребёнок, но будто бы сама социофобия боится его. Таких. он ещё никогда не встречал. Хотелось бы конечно посмотреть, как он вёл бы в других ситуациях, потому что немного кажется, что тот уж точно непредсказуемый, если бегать под весенним дождём это классно. -Бинго! А что же вы ещё можете угадать? — молчание. Федор думал. Гончаров тоже летал в своих мыслях, но все они были слегка тревожные, и чем больше тот о них думал, тем больше хотелось побыстрее домой. Хоть ту квартиру домом не назовёшь. Хотя. в настоящий дом тот тоже не хотел бы возвращаться. По крайней мере, где оно находиться уже даёт о себе что-то знать с первым представлением об этом. -Я не угадал, тут всё логично. Так же логично то, что вы японец. И то, что вы грязный извращенец. — только в последних словах улыбка спала, но кассира это ни как не задело. Наоборот, позабавило. Пианист не думал, что приятель зайдет так далеко. Что это за марафон «кто лучше прочитает человека как книжку» или что? Это по теме брюнета, но Иван точно не думал, что встретится с таким же как и он. -И почему же? — парень лишь смотрел вперёд, игнорируя взгляд одного человека с небольшим ростом, стоящего возле одной лавки. Тот лишь делал вату для одной молодой парочки. Такой же молодой, как этот кассир и тот юноша. Вдруг, среди людей к нему выбегает девочка, лет восьми, с просьбой сделать шарик в виде котика. Такая же тёплая улыбка расплывается у голубоглазого, который попросту не мог отказать, и достав один желтый шарик он принялся за работу. Сначало тот попросту его задул насосом, но не до конца. А дальше принялся разные части поворачивать по своей оси, делая все больше кружкой. Сначало мордочку, потом ушки, шею, лапы, туловище, задние лапы и хвостик. Звук был слегка невыносим, но его мог слышать только тот, кто делал, и девочка, которая будто бы с горящими глазами от радости смотрела за происходящем. В итоге, парень взял чёрный маркер, и нарисовал мордочку и ушки. Сейчас его лишь радовало то, что ребёнок счастлив, и с этой самоделкой она и побежала к своим родителям. К счастью та потом опять к нему подбежала, и положила небольшую купюру. Видимо её родителей ей и дали. За ними следил камергер, тоже немного подняв уголки губ, но уже просто от милоты, пытаясь не концентрироваться на диалог рядом. -Что вы, это ж ясно как день. Просто нужно внимательнее смотреть на ваш подбородок. Точнее, чуть ниже. Вряд-ли красное пятно будет от удара. Хотя это пятном не назовешь. — шатен не убирая взгляда прикоснулся к тому самому месту. Он всё знал, и его возлюбленный тоже. Поэтому как раз тот и пилил его взглядом. Наверно придётся не рассказывать ему об этом случае, если он сам и не узнает. -Ммм, а ещё что? — юноша заигрывал, заставлял всё что было в голове Достоевского про него рассказать, посмотреть, какой же тот всё-таки умный. Однако, он точно знал, что виолончелист не будет равный его другу. Тот умен, и дедукция очень высокая. Кассир иногда завидовал ему, но редко. -Я бы хотел продолжить, но очередь ждёт. — со словами, Фёдор плавно взял его собственность, добавив: «И спасибо, что вернули зонт». Он отвернулся и собрался уходить, но чужой голос заставил не делать первый шаг к своему напарнику. -Лично поблагодарите не меня, а того, кто мне дал это. И да, я уверен нам ещё предстоит встретиться, так что помните меня — как Осаму Дазай. — брюнет слегка повернул голову к нему, смотря на него боком. Осаму Дазай… будет знать. Достоевский конечно не знает, точно ли все-таки примет предложение того блондина, но однозначно люди, которые там работает, ему уже понравились. Если один был полной противоположностью его, которого виолончелист ещё не встречал, то этот шатен казался и не таким как он, и одновременно похожим. Тихое слово «хорошо», и Фёдор всё-таки направился к другу, и так они вместе ушли, услышав позади громкое слово кассира «следующий!». Очередь заметно накопилась, и видимо не была рада, что музыканты задержали их с каким-то глупым диалогом не о билете. Перчатки он ещё не снимал, и так и дал билет Гончарову, засунув свой в карманы брюк. -Я знаю, что ты хочешь спросить. — так и смотря в одну сторону они уходили от кассы. Было уже намного больше людей. Пх, конечно брюнет знал! Хоть пианист спокойно взял билет и так же положил в карман пиджака, но лёгкая злость в нем была, и это тоже показалось в тяжелом выдохе в виде согласия. -Тот Дазай уж слишком похож на меня, что крайней удивило… -Чего-то ты в последнее время много удивляешься. — музыканты уже стояли, и смотрели на дверь. Она вела в сам зал, где сейчас там наверное подготовливаются к представлению. Он был прав, Достоевский со вчерашнего дня не особо похож на себя. Слишком эмоциональный чтоли? «Что, цирк так воздействовал на него, или что?» Стиснув зубы ему оставалось лишь ждать, когда приятель наконец-то что-то скажет. -К сожалению, поспорить не могу. Но и ты этим не отличаешься от меня. — Камергеру показалось, что виолончелист смотрел даже не на вход, а в пустоту. Или на то, что видел только он. Глаза при речи слегка открывались, но зрачок, окруженный темно-бордовым ободком, так и не двинулся с места. -Тоже верно. — тут пришлось немного разочароваться, потому что это правда такая же. Тот диалог, и вчерашняя встреча удивила его так же. И вот молчание. Они встали рядом с дверями в зал, так как все места чтобы сесть уже были заняты. Музыканты лишь наблюдали за многими. Но если пианист смотрел на каждого, то Фёдор только на Дазая, который лишь и продавал билеты. Да уж, деньги с бешеной скоростью все набирались и набирались, пока они ждали выступления. Конечно музыканты успели немного поразговаривать, но долго все ровно оно не проходило. И даже не болтали, а именно разговаривали. Как же хотелось все-таки Ивану с кем-то просто пообщаться, даже забыв про манеры. А ещё больше хотелось ему сейчас что-нибудь съесть вкусненькое. Слюни текли при виде того, как тот самый рыжий юноша делал вату, или продавал кока-колу с попкорном. Он лишь знал что это, и знал, что это вкусно, хоть и вредно, однако никогда не пробовал. -Хочешь чего-нибудь вкусненькое? — это база для брюнета чисто — попадать в цель, в яблочко. На этот раз бинтованный уже посмотрел на напарника, и уж точно хотел отказаться, не делав из себя таким же простым, как и другие. Хотелось быть более лучше для Достоевского. Но Гончаров ещё не понял, что проблема не в нем, а в его приятеле. Что стать таким как он, сложнее сложного. И лучше таким не быть вообще. Лучше не думать, что сам не достоин такого понятия как чувства к другому человеку, кроме как отвращения или приязни. Больше чем приязнь, любовь… виолончелист никогда не понимал. Ему и так хорошо жилось, в одиночестве, конечно пока не появился пианист, но даже сейчас рядом с ним чувствовалось все так же, как и до него. -Врать не буду. Сейчас тратить деньги на такое неразумное дело. -Не переживай, нам на всё хватает. Иди пока успеваешь, а то через 20 минут уже будет поздно. — со словами Федор как раз снял с себя перчатки и плащ, положив на руку. Оно было почти ледяное, но к счастью его серый гольф защищал хоть эту бедную и бледную часть кожи от вечного его спутника — холод. Так же, он достал небольшую бумагу, а именно купюры. Там было немного, но бинтованному хватило б. Конечно выглядело так, будто бы брюнет какой-то взрослый, и даёт денежку на что-то купить ребёнку, однако ему было всё ровно. -Ну. Фёдор… -Иди давай, я тебя ещё заставлять должен? — Гончаров не хотел затруднять его своими желаниями, но всё-таки взял деньги. Они были шуршавые, но любые деньги всегда такие. Тот сразу же положил в карман, почувствовав, какие же все-таки руки у Достоевского были ледяные. Даже перчатки его не согрели. Жаль, что его уже никто не согреет. Не душу, не ладони. Так, пианист направился к голубоглазому парню, не спеша. А виолончелист лишь ближе подошёл к двери, облокотившись опять же на холодную и твёрдую стену. Наконец-то можно было немного побыть о своих мыслях, и подумать об этом Дазае Осаму. Интересная личность, однако тот чужой взгляд заставил задуматься о том, что их ориентация. мгм. Фёдор опять же не встречал таких, и много об этом не знает, если многие люди вообще не задумываются об этом. Чтож, значит смелые ребята. Вот хотел он посмотреть на немаленькие часы, которые висели в одной колоне, как вдруг, с закрытого помещения доносится тихий, но одновременно звонкий знакомый смех, который резко обрывается.