Блудная дочь

      Так или иначе пора было вставать. Нужно было ещё сходить на выгул с Бутузом, а то бедный мальчик умаялся сидеть в четырёх стенах участка, пока хозяин пропадает на работе.       — Гулять пойдём, Бутузик? Ай, гулять пойдём! — с улыбкой приговаривает вышедший Тихонов, будто ничего и не было. И только он цепляет карабин на ошейник под густой шерстью кавказкой овчарки, как его тут же тряхнуло вперёд — Бутуз громко залаял и зарычал, подбегая к воротам.       — Тихо ты! — дёрнул его лейтенант, но собака продолжала гавкать. — Соседей разбудишь!       И со стороны соседского дома послышались короткие хрусты по свежим сугробам, вещающие о том, что человек бежал быстро. Бутуз разернулся лаем в сторону нарушителя покоя, как стрелка, переменившая направление на компасе.       Выйдя за ворота, Тихонов приметил удаляющуюся быстро чёрную фигуру с большим серым рюкзаком на плече.       А вдруг домушник забрался?       — Фас, Бутуз! Фас! — поспешил Тихонов, спуская собаку с поводка. Преданный пёс со всех лап помчался за потенциальным преступником, нагоняя его как в кино, и в прыжке вцепился зубами в набитый битком рюкзак. Повалив человека на снежную тропинку, кавказец принялся грызть и терзать рукав, стягивая с него последнюю одёжку.       — Ай! Хватит, хватит, Бутуз! Это я!       Внезапный женский крик сильно удивил Тихонова. Он поспешил к собаке и отозвал её, разглядывая пострадавшую, прикрывающую лицо руками.       — Бутуз, фу! Место!       Пёс отстранился от куртки и принялся за рюкзак, оттягивая зубами ткань на молнии. Из чёрного недра комом вывалилась такого же цвета одежда вместе с кожаной скруткой на шнурке. Верёвочка развязалась, и на снегу раскинулись большие и маленькие ножи, образуя маленькое поле битвы.       — Пигалица! Ты что ли?       Пострадавшая убрала от перепуганного лица, уставившись на Тихонова, не менее шокированного её появлением. Но удивление на лицевой быстро переменилось хмурой серьёзностью, как ему приходилось отчитывать малолетних хулиганов:       — Так объясни, что случилось, — пробасил он, скрестив руки на груди. — Ты всё-таки идёшь в ресторан, да?       — На кухню... Я о подработке на день договорилась... — отплёвываясь от снега, старается встать на ноги Аня. Она поспешно начала отряхивать дублёнку, рукав которой был исполосован укусами кавказкой овчарки. Теперь дублёнка только могла служить курточкой для тренировки у кинологов и их четвероногих солдат.       — Какая разница! Ты знаешь, сколько раз нас туда за последнее время вызывали? И на кухне бывало, что кого-то ранят выстрелом. Ты этого хочешь!?       Девушка, потупив глаза, стала собирать и отряхивать от снега ножи, но делала она это уже без особой спешки. На лице было написано, что план с треском провалился.       — Мне нечего, кроме оливье, на новогодний стол поставить. И не на что больше, — буркнула она под нос, стараясь не сталкиваться взглядом с ним.       Тихонов начал постепенно остывать. Он вздохнул, цыкнув сквозь зубы и потирая затылок. Ситуация, однако, была не совсем в его пользу: расстроить планы девушки ради её же безопасности это одно. А вот ещё по ошибке растерзать её одежду, да к тому же ещё изрядно напугать было совсем не комильфо.       — Аня...       — Я уже никуда не пойду, — подействовала она наперёд, судорожно застёгивая рюкзак красными от морозного жжения руками. Она не спорила, понуро проходя мимо него. Видимо, начала мириться с ситуацией и пыталась её переварить.       — Постой, я хотел предложить...       Девушка развернулась, уставившись на мужчину с тем выжидающим взглядом, когда преступник, вспыльчивый по натуре человек, после смертного приговора становится тихим и готов принять любую судьбу. И ждёт этого судьбоносного часа.       — А, впрочем, лучше зайдём ко мне, ладно? Я сегодня выходной.       

***

      — Вы, должно быть, шутите?       Аня отогревалась травяным чаем, обхватив кружку закоченевшими пальцами. Сгорбившись от холода над столом, она, вжав шею в плечи и глядя исподлобья на хозяина дома, слушала его не без удивления.       — Я серьёзен, как никогда, — абсолютно спокойно ответил Тихонов, зачерпывая ложкой мёд вприкуску к чаю. — Я могу узнать у администрации, есть ли там какая-нибудь работёнка для нашего дворца культуры. Поучаствуешь в праздновании Нового года для посёлка. Петь же умеешь? Да, может, денег не получишь, но не думаю, что с пустыми карманами останешься.       — Ну, не факт, что я в принципе что-то заработаю...       — И что, много ты, бегая по разным заведениям со своим дипломом, заработала?       — А вы? Ну, я-то ладно, выучилась для других, чтобы от меня отстали, да и профессия мне тогда казалась благородная. А вы для чего выучились?       Тихонов помолчал. Сначала он нахмурился, но лишь на миг и, пораскинув головой, тихо, почти сокровенно произнёс:       — Я хотел помогать людям. И узнать правду о похищениях.       — И я хотела помогать людям, быть полезной... В общепите благодарности не сыщешь.       — Да и в милиции тоже, поверь мне.       Вот и сидели за столом этим утром Аня и Константин, мирно попивая чай в редкий выходной день, завтракая бутербродами с маслом и мёдом с местной пасеки. Не таким уж и скудным ощущался этот завтрак, когда было с кем его разделить за беседой о жизни. Пусть они и шли дорогой альтруизма, но у лейтенанта был жизненный ориентир. Внутренний компас в форме объявления о пропаже когда-то двенадцатилетнего Кости Тихонова. Пройдя в коридор за бушлатом, он достал свой «ориентир», вручая ей пожелтевший листок бумаги. — Вы!? — удивилась Аня, разглядывая портрет юного Костика. — Да-а... Какой же вы сильный человек, однако. Как вам это удаётся на протяжении долгих лет? — не скрывая удивления, спросила его Аня, как заинтересованный в своём деле интервьюер спрашивал суперзвезду.       — Я просто не хочу себе изменять: не хочу сдаться и бросить то, что мне важно. Вот и всё.       Тихонов посмотрел на озадаченную девушку, уловив, что ей этот жизненный принцип кажется непосильной ношей.       — А ещё я вижу, как, а точнее чем хотела бы жить ты. Ты не обманешь меня, не пытайся. В проницательности мы с твоей мамой, как коллеги, похожи: быстро считываем людей, — усмехается Тихонов, как и положено подмечать опытному милиционеру. — Поэтому я и предложил тебе поучаствовать в поселковой ёлке, а там и другие праздники недалеко. Я же вижу, что тебе нравится это.       Константин попал в самую точку, когда Аня замешкалась, не зная, как возразить.       — Не мне говорить, что мы живём сейчас не в лучшее время, Анют. Но я тебя прошу, как... Как кто я прошу? — теперь он и сам, улыбаясь, замешкался перед ней. — В общем, я желаю тебе прислушаться к самой себе, к своим интересам. Готов помочь, чем смогу.       Говоря об этом, он посмотрел ей в глаза, даже по-товарищески погладив её по плечу (чего не замечал до конца своей речи).       — И перестань ты думать только о прибыли, как о смысле жизни! Я тебя насквозь вижу, и никакой ты не бизнесмен. Пардон, не бизнесвумен. Уж прости, но предпринимательской жилки я в тебе не ощущаю, — виновато вздохнул Тихонов. — Ты мне рассказывала, что деньги будто бы отстраняются от тебя, когда ты делаешь что-то ради них. Так может, попробовать пойти от обратного? То есть от того, что ты любишь и умеешь. Хотя бы попробовать. Дать себе шанс... А то, что тебе может на еду не хватить, ну так я могу тебе чем-нибудь подсобить при возможности. Прорвёмся!       Девушка молча слушала его, но её глаза предательски блестели в отражении мягкого тёплого света, льющегося из снежного утра.       — Вы всё верно сказали... И это больно... Больно, что я не на то потратила свою жизнь, пытаясь угодить другим... — смеётся девушка вплоть до лихорадочной тряски. — Я от отца не слышала таких слов. Конечно же я растаю...       Тихонов аккуратно обнял её, словно статую музейного экспоната. Притянув её себе, он погладил девушку по мягким светлым кудрям. Хотел успокоить, но видимо придётся успокаиваться и самому. В области солнечного сплетения его одолела изжога, причём не такая острая, как когда-то он выпивал залпом стопку водки без закуски. Она была немного другой по интенсивности, мягкой и отдавала жжением в сторону сердца.       — Обещай, что не будешь терять себя, как талант, — попросил её напоследок Тихонов, аккуратно щёлкнув пальцем Аню по кончику носа. — Ты творческая личность, яркая и сияющая как... Как новогодний фейерверк, во!       Та нежно улыбнулась и прошептала, прикладывая две ладони к грудной клетке:       — Обещаю, Константин Владимирович.       — Да, и ещё кое-что. Зови меня дядя Костя, как раньше. Ну или Костя. Мне так попривычнее, но только вне работы. Договорились?

***

      Примерно в шестом часу тридцатого декабря на поселковой площади шумел народ, собравшийся на гуляния. У высокой ёлки, украшенной фонариками, бумажными гирляндами и ватными игрушками, поделками учеников младшей школы, руководство дома культуры завело представление: местный казачий ансамбль пел и водил хороводы с, желающими скоротать время, гуляками. Выступал ещё и школьный ансамбль, разодетый в сшитые на заказ сияющие шубки, явно предназначенные только для выступлений. То в центре у микрофона, то по всей сцене мелькала женская фигурка, раскинув руки в отливающей синевой казачьей юбке с кружевом. В красной, расшитой золотом меховой шубке и в белом платке, завязанным на русский манер, она плыла и кружилась по сцене легко и свободно, сливаясь с песней хора. Она улыбалась широко, но соблюдая элегантность, как и подобалось артистке на сцене. Любовь к своему делу отражалась в каждом взмахе её руки, в каждой взмывающейся складке. Свобода и воля к жизни через творчество так и трепетали за ней шлейфом по деревянной низенькой сцене. Аплодисменты зрителей, свист и возгласы юных казаков и казачек в ансамбле, сопровождались новым аккомпанементом под уже готовую фонограмму с акцентом на аккордеон.       Пусть в не самое лучшее время. Пусть в маленьком, богом забытом посёлке, в глухой тайге. Но здесь она нашла одно из чудес, как подарок перед Новым Годом.       Себя и свою силу.       Парочка милиционеров на своём бобике патрулировала местность, чтобы никакая дрянь не вздумала испортить людям праздник. Когда празднование закончилось и люди начали расходиться, Аню окружил другой ансамбль, выступавший при местном дворце культуры. Это заметили Тихонов и Доронин, переглянувшись друг на друга и в сторону девушки. Только девушка собралась переодеваться, как её, ещё не смущённую, окликнул Константин:       — Не переодевайся! Просто вынеси чехол!       Как только девушка подошла с багажом в руках, Тихонов аккуратно посадил её в машину, следя за тем, чтобы девушка никак не заморала юбку. Пока Михалыч заводил машину и разворачивался, старлей не столько снисходительно, сколько с ласковым интересом расспрашивал девушку о выступлении и как оно прошло.       — Меня казаки позвали к себе петь! — с детским воодушевлением воскликнула Аня, делясь с милиционерами последними новостями. — Говорят, давай с нами на Колядках выступать, а ещё на Рождество зовут... — задыхается от волнения девушка. — А! И говорят: впоёшься, и ещё шашкой махать научим!       — Вот, а я же говорил тебе, что это твоё! Говорил! — подметил Тихонов, с уставшей, но всё ещё лучезарной улыбкой, и покачал пальцем, мол, вот, я же был прав.       — Бросай ты эту кухню и айда на гастроли, — с кивком добавил Доронин, поворачивая баранку в сторону отделения. — Но только не сразу, а то Костя потом не захочет заходить за косточками...       — Михалыч... Язык твой — враг твой, — сдержанно вздохнул Тихонов, не желая ругаться при даме.       Когда пришла пора выходить из машины, Константин подал галантно руку девушке, словно извозчик помогал барыне спуститься. Они с Михалычем повели её конвоем из двух бугаёв по обе стороны, открывая двери.       — Господа, что происходит? — с наигранной шуточной улыбкой спросила Аня, начиная немного переживать за происходящее.       Как вдруг перед ней предстали знакомые лица из оставшихся милиционеров, которых она видела в тот сумбурный праздничный вечер: сержант Козлов с печальной миной и рыжеусый старшина Славянский, усы которого подёргивались от предвкушения чего-то интересного в ближайшем будущем. И оба прятали за своими спинами что-то тяжёлое, отчего руки двух парней едва подёргивались от лёгких судорог.       — Анют, — начал Тихонов, положив ей руку на плечо, а затем медленно отходя спиной вперёд вместе с Дорониным к коллегам. — Я хотел сказать, что мне стыдно за то, что я испортил тогда твоё пальто. А ещё мне, как ответственному лицу, стыдно за всё наше отделение тогда в День милиции... Верно я говорю, товарищ Козлов?       — Да понял я, понял, — буркнул бритоголовый, как только ему напомнили о косяке. — Я уже лишился своей премии, можно не добивать меня?       — Ты ещё легко отделался! — приструнил его Доронин, погрозив пальцем. — Мы могли бы тебя уволить, но скажи Константину Владимировичу спасибо за то, что за тебя словечко замолвил. Тут и так работать некому!       — Константин Владимирович, продолжайте речь, — трепетно попросил его старшина Славянский, желая разрядить обстановку.       — Кхм! Да, так вот... — прочистил горло Тихонов. — Мы хотели бы подарить тебе кое-что нужное...       И лейтенант кивнул своим подчинённым.       Сержант и старшина вытащили из-за спины белый чехол и расстегнули его. Рыжеусый снял с вешалки чехол и выудил оттуда переливающееся на голубом свету ламп чёрное утеплённое пальто, как раз для суровой зимы. Приталенное с широким поясом, украшенное меховым воротом — оно сияло как друза мориона, какую мечтал себе заполучить любой опытный геолог в коллекцию минералов. Чёрным хрусталём такая вещь показалась и Ане, которая застыла на месте от удивления прикрыв рот и нос руками.       — Аня, рыдать сюда! — отшутился Михалыч, указывая на грудь Константина, как на мишень, куда должны прилететь её объятия.       — Нет-нет, я не буду! Не буду! — смеётся девушка, размахивая руками около уже покрасневшего лица.       — С Новым годом тебя, Анютка! От всего нашего отделения поздравляем тебя! А теперь примеряй давай, — усмехнулся Тихонов, взяв в руки пальто. Положив вещи на стол и сняв с себя шубку и платок, Аня протянула руки: лейтенант помог ей надеть обновку, отряхнул с её плеч невидимую пылинку и осмотрел её, отходя назад.       — Хорошо сидит? В груди не давит? — спросил он её без лишних умыслов.       — Да, вполне! И с размером угадали! — радуется девушка, поднимая руки вверх, дабы почувствовать как хорошо ей подошло пальтишко. Она приняла несколько элегантных поз перед маленьким складным зеркальцем, которое ей протянул рыжеусый Славянский, и прокружилась вокруг себя.       — Ну что, похожа на "Неизвестную"? — в шутку намекнула Аня на небезызвестную картину Ивана Крамского.       — Почему похожа? Ты самая настоящая барыня, Анют, — с улыбкой кивнул ей Тихонов. А у самого и лицо, и взгляд просияли: радовать женщину, которая тебе небезразлична, пусть и не столько в романтическом плане, разлило в его душе новый источник тепла, какое его одолело в прошлый раз рядом с ней. Он держался, чтобы не думать об этом, однако же что-то нарушало его планы. Что-то за гранью его понимания.       Аня всё-таки прижалась к его груди и потянулась к шее, крепко-крепко обнимая мужчину и с восторгом шепча ему:       — Спасибо-спасибо-спасибо!       — А поцеловать? — наигранно добавил Доронин, не удержавшись от шутки.       — Михалыч, ну я тебе...       Глаза Тихонова расширились: он почувствовал в области чуть ниже скулы задержавшийся поцелуй. Его орлиный нос вдохнул аромат духов, от которых так и веяло свежими розами прямо с куста. Когда девушка его отпустила, она застенчиво отошла в сторону и покосилась на удивлённое лицо лейтенанта: съехавшая набекрень ушанка с кокардой, красный след от помады на суровой ледяной щеке, расстёгнутый бушлат, обнажающий стянутый с рубашки галстук — теперь от статуса сельского ловеласа старшему лейтенанту Тихонову было никак не отделаться.       — Аня, раздевайся! — скомандовал Доронин, намекая на шубку, которую надо было повесить. — Козлов, ты следи за той зэчкой! Славянский, — он обратился к рыжему старшине, — песню за-пе-вай!       Старшина захлопал в ладоши и решил вспомнить прошлое, как он пел будучи студентом в хоре при ансамбле УМВД России по области. И впомнил, как исполнял с хором одну известную казачью песню, солируя своим раскатистым баритоном:       — На горе стоял казак,       Он Богу молился:       За свободу, за народ,       Низко поклонился...       Захлопали и остальные милиционеры. А девушка взвела кверху руку, помогая рыжеусому дирижировать в такт акапельному исполнению.       И раздался мужской хор, в то время как Аня начала приплясывать в такт:       — Ойся, ты ойся, ты меня не бойся,       Я тебя не трону, ты не беспокойся!       Ойся, ты ойся, ты меня не бойся,       Я тебя не трону, ты не беспокойся...       Казалось, что где-то звучали аккордеон и барабаны, отбивающие ритм лезгинки. Но голоса и хлопки в ладоши бравых милиционеров заменяли все каноничные инструменты для исполнения песни. И настал черёд Ани солировать: грудной резонатор заработал, как только она раскинула руки, чтобы громче и ярче зазвучало заливистое сопрано:       — Базар большой,       А чеченов много.       Русска девушка идёт —       Уступи дорогу!       "И пошла!" — пронеслось в голове у Тихонова, пока он напевал припев, когда девушка вновь закружилась по дежурке в казачьем наряде цвета василька. И Константин почувствовал, как Михалыч подтолкнул его, дав понять, что ему надо петь следующий куплет. Он сначала качал головой и хмурил брови, но всё же отступил под суровым взглядом, и, насколько это возможно, прогнусавил хриплым голосом с запинкой:       — Д-дайте мне кинжал большой,       Дайте н-ножик «финку»...       Аня решила помочь ему, с улыбкой подхватывая на полуслове остальную часть песни. Вдобавок она взвизгнула в конце, дабы не нарушать каноны пения:       — Я поеду на Кавказ       Танцевать лезгинку! Йя-а!       И закружились они вдвоём с девушкой, как настоящие казак с казачкой, глядя друг другу в глаза и улыбаясь: он сдержанно, но ехидно, а она — во всю широкую улыбку со следами красной помады на губах. Доронин кивнул Тихонову, мол, раз петь не умеешь, хотя бы танцуй!       Казалось, что это всё сон — очень и очень хороший сон, который не должен был заканчиваться. Лидка слушала весь этот балаган, подперев рукой подбородок, и недовольно таращилась то на прутья обезьянника, то на бедного несчастного Козлова, заслуженно лишённого премии.       — Слышь, а чё это за приблатнённая курочка с лейтенантиком пляшет?       Но сержант не отозвался, не менее сурово посмотрев на рецидивистку, и отвёл от неё свой взгляд обратно в неизвестную точку.       "Недолго Лидка горевала, недолго мусор танцевал" — пронеслось в голове у заключённой, когда она почувствовала знакомое присутствие. А ведь кроме неё и "вертухая", как она обозвала старшину, никого не было. В казённом доме повеяло холодом. Могильным холодом. Ставни приоткрылись, впуская внутрь жгучую метель, не дающую себя прогнать.       И во всём отделении резко погас свет.