Забирай все назад

На ощупь – Минаева

Сука. Блять. Полный пиздец. Киса крушит все, что видит перед собой. Он пинает диван, бильярдный стол, гребанный сломанный автомат. Он, блять, так зол. Какой же он долбоеб. Да, он готовил себя к этим словам. Думал о том, что нужно сделать радостное ебало, поддержать ее. Сказать, что он ей гордится. Всем своим видом не показывать, насколько сильно его будет хуевить с этого. Сука, показать, блять, что он справится, а ей надо думать о себе и исполнять гребанную мечту. Но, блять, не так. Киса чувствует себя конченным мудаком. Он бьет боксерскую грушу, кричит и разбивает об стену пустые бутылки из-под дешевого пива. Хорошо, что никого больше в ангаре нет. А то бы он не сдержался и накинулся с кулаками. Ему так больно. Так больно, когда он вспоминает, как она на него смотрела, когда он собрался уходить. Блять, как можно было проебаться еще раз. Как можно было предать ее доверие снова. Она выглядела такой раздавленной: ему бы со всей силы по морде получить за это выражение на ее лице. Киса презирает себя, начинает гнить заживо, наполняясь разъедающей желчью. Начинает щипать глаза, и Киса со всей силы пинает один из мотоциклов Хэнка. Он думает. Он пытается найти способ, как все исправить. Надо отыскать ее и все объяснить, нормально поговорить. Признаться, что он на самом деле чувствует. Извиниться, блять. Подумать проще, чем сделать. Он разбивает костяшки до струящейся крови, ударяет еще несколько раз по стене, чтобы боль немного отрезвила. Но даже физическая не глушит моральную. Обреченно падает на диван. Нужно срочно что-то предпринять.

***

Анфиса заходит в квартиру, раздевается, идет в свою комнату. Хлопает дверью и садится на кровать. Она так ждала момента, когда окажется наедине с собой, чтобы наконец-то разрыдаться. Выплеснуть все эти токсичные эмоции наружу. Но слез все еще нет. Она смотрит на стену невидящим взглядом. Проклинает свою наивность и глупость. Анфиса должна была подозревать, что все так и закончится. Но она злится. Хочется найти его, схватить за темные кудри и хорошенько встряхнуть. Потому что она, блять, совершенно не понимает, какого хуя произошло. Это глупо, но она была уверена в его чувствах. Пусть и не таких, каких ей действительно хотелось и, в чем она не признавалась, но очень трепетных и добрых. Пошел ты к черту, Киса. Анфиса все-таки начинает плакать выстраданными, практически выдавленными насильно слезами. Как только в голову пробираются все эти дни, тесно переплетающиеся обрывками их связи. То, как он улыбался, когда она с серьезным видом рассуждала о какой-нибудь глупости. Как он абсолютно искренне делился с ней всем, что происходило в его жизни. Как они постоянно держались за руки. Как он целовал ее на прощание в щеку. Как она обнимала его сильнее, чем требовалось. Неужели она все это себе придумала? Смотрела на одетого во все черное Кису через розовые очки и видела не серую реальность, а придуманный образ верного передруга. Столько времени сама обманывала себя. Он же ей ничего и не обещал. Руки чесались, как хотелось прийти к нему домой, долбиться в дверь и требовать объяснений. Она точно их заслуживала. Но смысла в них уже не видела. Анфиса берет в руки телефон, чтобы заблокировать Кису везде, где только можно.

***

Через пару часов Анфиса пьет чай с родителями на кухне. Мама щебечет о том, как лучше все организовать, папа выглядит очень довольным. Анфиса слизывает шоколад с ложки и не особо их слушает. – Что думаешь, Анфис? – она резко поворачивается на маму, хлопая глазами, – Ой, уже лыжи надела, мысленно там! – мама смеется и хитро поглядывает на папу, – Как тебе план? Поехать завтра? Как раз автобус нужный будет и оригиналы быстрее отвезешь, чтобы уже точно все в порядке было. Анфиса кивает. А почему бы и не согласиться? Чего тянуть. Идти до конца. Уже точно.

***

– Я, блять, сейчас сойду с ума! – у Кисы только если пар из ушей не идет, а так он ходит туда-сюда по ангару, периодически снося что-нибудь на своем пути. – Кис, успокойся, – Хэнк пытается вразумить друга, но прекрасно понимает, что вряд ли он его сейчас послушает. – Я, сука, спокоен! – он орет на друга, несколькими ударами проходясь по груше, – Че, блять, делать?! Она меня везде заблокировала. – Вы же живете рядом, – Мел пытается придумать что-то, что подойдет его вспыльчивому товарищу, – домой к ней приди. – Че, самый умный что ли? – в такие моменты Киса просто ненавидит своих друзей. Они за кого вообще его принимают?! – Я заходил сегодня. Мне никто, сука, не открыл. На крыше ее тоже не было. – А как ты это понял? – Гена не особо впечатлен его переживаниями. – Сука, бычки пересчитал! – Кису все это пиздец как раздражает. Ему надо найти способ связаться с ней как можно скорее. Со вчерашнего дня они не виделись, а сегодня он все утро под дверью проторчал и ничего. Горло сковывал безумный страх. Вдруг она уже уехала? Каждая минута на счету. А он так и не объяснил ей ничего нормально. Ублюдок он сраный. – Бля, Кис, ну ты сам проебался, – Хэнк спокойно смотрит на него: Кисины выступления его уже давно не трогают. – Да я, сука, в курсе! Че делать-то теперь? – он валится на диван, ударяясь головой о спинку. – Да иди домой просто к ней и ломись. Родители все равно рано или поздно откроют. У них и спросишь, – Гена попивает пиво, – Ну или на вокзал пиздуй и там карауль. Вариантов у тебя больше нет. Киса долго смотрит на него и понимает, что тот прав. У него сейчас один шанс. Точно последний. Нельзя и его проебать. Он вылетает из ангара, хлопая дверью.

***

Lover, Where Do You Live? – Highasakite

Анфиса сидела на лавочке с облупившейся краской в ожидании автобуса, который отвезет ее до первой остановки в ее путешествии. Родители только что ушли: долгие проводы – лишние слезы. А они с мамой, итак, плаксы. Как только их силуэты исчезли с горизонта, Анфиса вдруг ощутила себя взрослой. Теперь все сама. Ее это не пугает, скорее наоборот. Чувствует интерес. И предвкушение. Было бы вообще супер, если бы на душе ничего не скреблось. Она глушит тоску в сигаретах. Купила в привокзальной забегаловке пачку классического Винстона. Уже смеркалось. Анфиса зевнула: ночью она не спала. Волнение и страх лежали бок о бок с ней. А еще периодически пробивало на слезы. Поэтому утром бонусом к своему тяжелому рюкзаку она получила опухшие глаза и темные синяки. С последней встречи с Кисой прошло чуть больше суток. Анфиса так и не поняла, что это было. Причем со стороны их обоих. Свои мотивы она тоже не до конца понимала. Могла бы поступить мудро, не как он. Предупредить об отъезде, нормально попрощаться. Не ради Кисы, а ради самой себя. Закрыть гештальт и забыть. Но решила, что более пафосно будет уебать в закат. Будто бы так сможет привязать его к себе. Она докуривает и бросает в урну окурок. Хочется потянуться за еще одной, но сдерживается. Смотрит на время. До автобуса минут двадцать. Вокруг начинают собираться люди. Поэтому она не обращает внимания на звук приближающихся шагов. Таких, слегка бегущих шагов. Анфиса все-таки собирается и не успевает закурить еще одну сигарету. Кто-то возвышается над ней и ей приходится поднять взгляд с потрескавшейся земли. – Бля, я успел, – он не может отдышаться. И правда бежал. Анфиса не удивлена, что он и слова не может сказать: столько курить, никаких легких не хватит. Она молчит, смотрит на него. Стыдно признаться, но она рада, что он тут, хоть и хочется огреть его чем-нибудь тяжелым по голове. – Анфис, выслушай меня, – он садится на корточки напротив нее и смотрит снизу вверх. Касается руками ее ног, Анфису почти передернуло. – Ну, попробуй, – Анфиса начинает проклинать себя за недостаток эмоций. Негативных эмоций. Она и под дулом пистолета в этом не признается, но, видимо, мысленно он уже прощен. Не думала она, что настолько терпила. Это жутко бесит и заставляет ни во что себя не ставить, но до отъезда всего ничего и что уж распыляться на обиды. Хотя Киса точно заслужил. А у Анфисы не получается долго на него злиться, когда он такой растрепанный и несчастный собирается вымаливать у нее прощение. – Я знаю, как это все выглядит, – его дыхание приходит в норму, – я повел себя как полный идиот. – Ага, – она кивает, смотрит снисходительно. – Я, просто… – он соскакивает на ноги, – Блять, Анфис, я не мог тебе сказать, что на самом деле чувствую… Я пытался подбодрить тебя, но я… – он смотрит на нее долго, выразительно и со скорбью, – Я не хотел обижать тебя. Никогда не хотел. Прости, я не справился… У Анфисы внутри все тоскливо сжимается. Ее на части разрывает осознание того, что до чертового автобуса остается все меньше времени, а им всегда именно этого не хватало. Времени. И мозгов. – Анфис, – он снова падает перед ней, – Я долбоеб, – он берет ее руки в свои ладони, – и я признаю это. Прости, что устроил все это. Ты просто… – он опять сбивается и это совершенно не похоже на Кису. Ему же всегда есть, что сказать, – Ты не знаешь, как дорога для меня. Я испугался. Прости, – он аккуратно целует ее руку. Анфиса все. Закончилась, потерялась. Она изо всех сил сдерживается, но ее лицо кривится от подступающих слез. Она ничего не может ему ответить. Она быстро-быстро кивает и тянет к нему руки в приглашающем жесте. Кисе дважды повторять не надо. Он поднимает ее с лавочки, прижимая к себе. Девушка все-таки начинает плакать, повисая на нем. Утыкается ему в шею, обнимает спину. Киса гладит по голове, целует в макушку, ласково проходится по спине. Нет больше ни таращащихся на них людей вокруг, ни подступающей к горлу тошноты от предстоящей разлуки, ни горького привкуса общего будущего, которого у них больше нет. – Я пиздец как горжусь тобой, – шепчет он ей на ухо, а Анфиса чуть ли в судорогах не начинает биться. Она плачет и плачет, – Ну, всё, малышка, перестань, я рядом. Ее это успокаивает, хотя Анфиса и понимает, что это ненадолго. Она отстраняется и смотрит на Кису. Запоминает эти улыбающиеся глаза, неловкую помятую ухмылку, взъерошенные кудри. Такой же, как и всегда. Но будто взрослее. – Я хотела тебя убить, – улыбается, – Ты самый большой придурок из всех. – Знаю, – наклоняется и прижимается лбом к ее лбу, – ценю твое милосердие, – Анфиса хихикает. – Мне так важно было обсудить это именно с тобой. Я так переживала, – она делится этим с ним, потому что хочет. Потому что хочет, чтобы он знал. – Прости, – бормочет, прикрывая глаза, – Анфис, мои обещания никуда не годятся, но я постараюсь больше не делать такой хуйни. Правда попробую. Анфиса ярко-ярко улыбается и цепляет его кудряшку. – Мне этого достаточно, – она тянется и целует в щеку. Невинно и чувственно, вкладывая в это всю любовь, которую к нему испытывает. – Питер тебя полюбит, – Анфиса не знала, как нуждалась в этих словах, пока он их не произнес. Киса снова улыбается, но улыбкам будто уже вообще не место здесь. Подъезжает автобус и люди выстраиваются в очередь. – Бля, – Киса весь будто съеживается и притягивает ее ближе. Впивается взглядом в ее лицо, – Так мало осталось. У Анфисы опять глаза на мокром месте, она не может ничего сказать и просто пожимает плечами, крепко хватаясь за парня. Смотрит еще пристальнее, будто никогда больше его не увидит. Прощаться отвратительно. – Ты такая красивая, – шепчет Киса и у Анфисы сердце останавливается. Он улыбается так грустно, у нее все внутренности скручиваются, дыхание спирает, – Прости, что говорю это все только сейчас. – Ничего, – она гладит его по щеке, улыбается сквозь тоску и нежелание, чтобы хотя бы еще одна секунда ускользнула, оборвалась, – Я рада, что ты сейчас здесь. Она закрывает глаза и прижимается к нему. Вдыхает эту необузданное сочетание, исходящее от него: никотин, насквозь впитавшийся в одежду, совсем легкий терпкий запах чего-то травяного и пряного, свежесть какого-то мужского геля для душа или шампуня. Анфисе мало и очень больно. Стоило ли это того? Определенно, да. – Иди, Анфис, – Киса нехотя отрывается, не в состоянии отпустить ее. Но нужно. Так правильнее. Киса всматривается в страдающее девичье лицо, в потерянные и кристальные глаза. Он бы мог вообще никогда ее не отпускать. Держать возле себя и смешить, пока она не начнет икать. Нести чепуху и перебирать волосы, наблюдая за застенчивой реакцией. Блять, это было лучше, чем все, что он когда-либо пробовал. Лучше, чем все, что он уже испытывал. – Пока, Вань, – отходит на пару шагов, не в силах отвернуться. Его имя как пуля насквозь, как последний выдох перед смертью. Она машет рукой, улыбается дрожащими губами, отворачивается и идет в сторону автобуса. Киса смотрит вслед удаляющейся девушке и думает, что, может, никогда больше ее не увидит. А ведь если это последняя их встреча, то и терять ему, значит, нечего? – Подожди! – он делает пару шагов вперед, хватает девушку за локоть и разворачивает к себе. А потом прижимает к себе и целует. Так, как давно хотел. Как хотела она. У Анфисы под ногами разверзается земля. Она встает на носки, прижимаясь ближе, зарываясь в темные волосы руками. Да, блять, наконец-то. Неужели это напряжение, копившееся месяцами, годами, хотя бы немного развеется. Это вообще не похоже на их первый поцелуй. Этот поцелуй страстный, с привкусом горечи на языке, с рваным сминанием губ и зализыванием старых ран. Он порывистый, жадный и необузданный. В нем нет щемящей неловкости и неизбежности мгновения, когда все превратится в пепел. Горячие Кисины пальцы на ее щеках, на шее, у Анфисы плавится кожа. По венам течет раскаленное железо. Их прошлый поцелуй, легкое и внушительное касание, вызвал сильнейшую бурю где-то внутри, но этот разорвет ее на части. Киса вложил в свои действия все, что так долго скрывал от нее. Это было эгоистично, но ему хотелось показать, что же все это время он испытывал. Что испытывала она и даже не осознавала, сколько в этом мощи. Он отрывается от нее, смотрит в глаза серьезно. Потом роняет еще один поцелуй, уверенный и нежный. Как молчаливое обещание, запечатанное на ее губах навсегда. – Беги, Анфиска, – Киса отпускает ее и улыбается, – Не пропадай. Анфиса роняет между ними улыбку, шепчет одними губами “До встречи” и забегает по ступенькам в автобус. Она отъезжает, смотрит в окно и плачет, разглядывая удаляющийся силуэт Кисы. Но слезы эти не о тоске и разлуке. Они о влюбленном, слепом и чистом счастье. Как первый снег. Как последний день весны. Анфиса улыбается, глядя в окно. Маша была права. Нужно всегда идти до конца.