За терновой границей

      — Фини, милый, ты очень занят? — нежный голос мамы, полный неприкрытого тепла и ласки, донесся из-за двери, когда она оказалась на пороге моей комнаты.       Полностью погруженный в мир холста и яркой акварели, я не услышал ее шагов за спиной, упорно вырисовывая лепестки диковинных полевых цветов, уже успевших распуститься после ночного дождя. И только услышав мамин шепот «Фини» у самого уха, я вздрогнул от неожиданности. Она стояла совсем близко, опустив ладонь на мое плечо.              — Ах, какие красивые цветы! — восхищенно проговорила она, разглядывая мою работу, заставив меня гордо выпрямиться. — Ты настоящий художник!              — Я хотел подарить их тебе! — весело начал я, но тут она легонько ткнула меня в бок.              — А уроки ты сделал? Математику?              — Ну, мам! Что-то сделал… Скорее всего, математику я пропустил, — ответил виновато я, опуская испачканную кисть в баночку с водой, обиженно поджимая губы. — Но Майлз мне поможет, он понимает эту тупую тему!              Мама вздохнула и покачала головой, смиряясь с тем, что ее сын не станет великим математиком, но, видимо, решив не заострять на этом внимание, продолжила:       — Тебе как раз позвонил Майлз, он хочет с тобой поговорить. Я думаю, ты не будешь против?              Вопросительно взглянув на нее, я впал в некоторый ступор, но она успокаивающе улыбнулась и протянула мне трубку, а сама ушла на кухню. Я поднес трубку к уху, предвкушая радостное волнение от голоса друга.              — Привет, Майлз! — воскликнул я бодрым голосом, будто на самом деле ждал этого звонка.              — Вечер добрый, Феникс… — настороженно выдохнул тот, словно его одолевали тревожные мысли.       Я почувствовал, что он чем-то расстроен.              — Что-то случилось? Почему ты так поздно звонишь? Не то чтобы я не был рад твоему звонку, нет, я рад, правда, просто я…              — Отец снова заработался, не глядя на часы, и он… останется в офисе, как и вчера. — Сожаление сквозило в каждом слове Майлза, отчего у меня почему-то сжалось сердце.              Отец Майлза — знаменитый адвокат, спасающий судьбы нуждающихся в защите граждан, борющийся за права и свободы человека; он всегда приходил домой поздно, а то и не приходил вовсе, слишком затянутый работой. Ему было всего-то тридцать пять лет, но заметные морщины на его лице свидетельствовали о том, насколько работа требует огромного напряжения и сил. Однако, при всей своей загруженности, он умудрялся быть очень внимательным к сыну, баловал его: брал с собой на судебные заседания, в офис и вообще старался сделать все, что было в его силах, чтобы Майлз был счастлив. Хотя случались и такие события… Мамы у Майлза не было — она умерла очень давно, поэтому отец всегда был для него главной опорой и защитой в этом мире.              — Я плохо спал прошлой ночью. Мне было очень страшно одному… А в тот раз, когда ты остался, я чувствовал себя спокойнее — мне не снились кошмары. Феникс, ты… ты мог бы?.. — надломленно выдавливал он из себя, будто не решаясь произнести вслух слова, что не давали ему покоя.              — Да! Я только у мамы спрошу, — торопливо перебил его я, не зная, как не выдать своего неподдельного восторга.              Поднявшись со стула, я поскакал за мамой на кухню, где она готовила вкуснопахнущий ужин к приходу папы. Кратко объяснив, в чем дело, а заодно припомнив о злополучных уроках — я не хотел расстраивать Майлза своим отказом из-за каких-то дурацких уроков по математике — она легко согласилась, и я прыгнул в ее объятия, так что она даже не успела ничего возразить. По дороге, пока я натягивал синюю ветровку, я продолжил разговор с Майлзом, покорно ждущим моего ответа на другом конце трубки.              — Она разрешила! Я буду через пятнадцать минут.              — О… Ты уверен? Ты точно хочешь провести ночь вне дома?              — Да! Честно говоря, я ждал с нетерпением нашей следующий встречи! Вечера без тебя длятся слишком долго, Майлз…              В трубке повисло густое облако молчания, которое прорезалось коротким и робким:       — Мои тоже, Феникс…              Замерев от прилива чувств перед зеркалом в прихожей, я вздохнул с облегчением, смотря на свое отражение. Оно выглядело взволнованным, таким, будто я побывал на небесах. Он обладал волшебной силой очаровывать меня, не прилагая никаких усилий или стараний. И это происходило почти каждый раз после нашего разговора, когда наши глаза встречались во время беседы и я ощущал, как все мое тело наполняется каким-то особым теплом. Я не понимал, что происходит — ведь он был всего лишь мальчиком из моего класса. Но с каждым разом его голос, улыбка и взгляды становились для меня все дороже.              — Тогда, увидимся… — выдохнул я, быстро натягивая обувь.              — Я встречу тебя у светофора на перекрестке, — было последним, что он сказал, прежде чем повесить трубку.              Я вышел на улицу, быстро пробежал по тротуару и нырнул в боковой проход между домами, срезая путь к перекрестку. Небо уже покраснело вечерним заревом заката, окрашивая дома вокруг насыщенной багровой краской, а пробивавшиеся сквозь облака первые звезды — одна желтее другой — предвещали скорую ночь. В воздухе пахло весной. Над многоэтажками взлетела стайка птиц, спугнутых апрельским ветром.              Через несколько минут я уже подходил к перекрестку, где в этот час было уже очень людно. Но на противоположной стороне улицы я увидел, как в нескольких метрах от меня, под светофором, стоял Майлз, одетый в белую рубашку и классические серые шорты, с накинутым на печи плащом. Я помахал ему рукой, громко прокричав его имя, и он в ответ сделал несколько шагов ко мне и грустно улыбнулся. Его, пусть и хмурая, улыбка сияла в сумерках, подобно распустившемуся пиону в лучах заходящего солнца. В этот момент все вокруг исчезло: шум улицы, разговоры прохожих, даже ветер, что играл с листьями деревьев. Остался только он и эта магическая сила, окутывающая нас.              Как только загорелся зеленый свет, я кинулся к нему, тут же перебежал через дорогу и, только он открыл рот для приветствия или другой заумной чепухи, обнял его за плечи, не давая вымолвить и слова. Однако Майлз не стал возражать или отталкивать меня, напротив, обнял в ответ, и я почувствовал себя самым важным и защищенным человеком на свете, едва он коснулся моей спины. В эти мгновения он был очень красив, даже красивее всех остальных мальчиков или девочек, которые когда-либо появлялись в моей жизни.              — Майлз… не расстраивайся — я здесь, я рядом с тобой…               В его светлых глазах я увидел отражение уходящего солнца и того же волнения, охватившего и меня. Я не мог не заметить, как его челка слегка развевалась на ветру, придавая ему еще больше очарования.              — Спасибо тебе, Феникс… Ты замечательный друг.              — Ты тоже! Я так рад, что ты у меня есть!       Мне было очень хорошо, я боялся выпустить Майлза из своих объятий, и мне не хотелось, чтобы он отпускал и меня. Вдруг он исчезнет, вдруг его больше не будет рядом? Я не мог представить себе ничего страшнее.              — Пойдем, уже скоро стемнеет. Я приготовил ужин, хотел порадовать отца, но… — Майлз мягко отстранился от меня и с грустью вздохнул, вынув из кармана шорт карманные часы, смотря на циферблат.       Эти часы являлись подарком его отца, и он их очень берег: золотые, с цепочкой и небольшим рисунком на задней крышке — в виде золотого подсолнуха. Очередное напоминание об адвокатском значке для Майлза всегда имело огромное значение. Иногда мне казалось, что он живет исключительно ради получения этого значка. Я искренне восхищался им, его несгибаемой решимостью и желанием помогать нуждающимся.              — Вау, ты такой крутой. А я… Я пока умею только лапшу быстрого приготовления готовить. Мама не разрешает пользоваться плитой — говорит, я наш дом сожгу…              Такое заявление позабавило Майлза — он, прикрыв рот, захихикал и повел меня к дому, держа за руку. Он жил в одном из тех новых красивых домов, что появились в этом районе за последние годы. Раньше он уже водил меня к себе в гости, и ночевать мне приходилось не впервой, но все равно каждый раз я чувствовал себя немного неловко, когда мы заходили в его квартиру. Она сильно отличалась от всего, что мне приходилось видеть раньше: в ней было много света и пространства, в котором царил строгий порядок и уют, а мебель была подобрана со вкусом и выглядела дорого, что совсем не похоже на мой дом.              На стенах висели картины современных художников, а на камине стояла пара семейных фотографий: молодые отец и мать Майлза во время своей учебы в университете, свадебное торжество его родителей рядом с маленькой часовней, а также фотография, где его отец одиноко стоит на фоне роддома с маленьким крохой на руках. И хотя мне казалось, что Майлз очень похож на отца, от мамы ему достался тонкий вздернутый носик и меловая кожа. Я видел, как его глаза наполнялись неутешимой печалью всякий раз, когда он рассматривал фотографии.              Благо минувший вечер проходил относительно мирно, если не брать в расчет небольшой спор о зубной щетке, которую я забыл захватить, и кто первым пойдет в душ; посмотрев по телевизору мультики о самураях, так нравившиеся Майлзу, и отужинав, мы вместе легли в его кровать. Стоило мне спросить о книжке на его прикроватной тумбе, Майлз, подобно соловью, залившемуся трелью, увлеченно принялся пересказывать мне ее содержание — роман Харпера Ли «Убить пересмешника». В центре книги, разумеется, повествуется об адвокате, заведомо ведущем проигрышное дело. Ни один ребенок из моего окружения не читает ничего подобного, но Майлз читал, любознательно и с уважением открывая для себя что-то новое, чем восхищал меня все больше и сильнее. И вот после прочтения нескольких страниц этого необычного чтива, глядя в глаза друг друга и прислушиваясь к тиканью часов из гостиной, мы притихли. Черты его лица от света ночника казались особенно мягкими, задумчивыми, по-особенному утонченными. Я не мог отвести от него глаз.              — Ах… Ты когда-нибудь думал, почему мы с тобой встретились? — спросил он вдруг после долгого молчания. — Почему подружились?              Едва подумав, я ответил:       — Потому что ты единственный, кто поверил мне. А я поверил в тебя.              — Долг адвоката — помогать людям и находить истину.              — Ты будешь самым лучшим адвокатом, я уверен. Я в тебе не сомневаюсь, Майлз!              — Я верю тебе, Феникс, и мне приятно это слышать… Скорее бы вырасти и помогать отцу в его фирме.              — Давай для начала переживем завтрашний урок математики, — мечтательно улыбнувшись, ответил я. Майлз устало вздохнул и закатил глаза. — Ты же разрешишь мне списать домашку? Пожа-а-алуйста!              — Только если ты пообещаешь, что нарисуешь для меня к следующему уроку ИЗО заданный пейзаж.              — О господи, что за чушь, договорились, конечно! Лишь бы не тупая математика!              На этом разговор увял окончательно; словно исчерпав весь словарный запас, Майлз выключил ночник. Никто не сомкнул своих век, мы продолжали неустанно всматриваться друг в друга, пока луна медленно поднималась над домами, заливая комнату тусклым голубоватым светом. Я чувствовал, что мы оба чего-то ждем, и даже боялся предположить, чего именно. Приятно было просто лежать рядом и ощущать его ровное дыхание у моей щеки — оно успокаивало сильнее любого снотворного. И все же спать мне не хотелось…              Неосознанно мои пальцы нашли под одеялом его руку и коснулись теплой ладони. Но он не сделал ничего, чтобы ее убрать, а на моих губах появилась чуть виноватая улыбка. В этот момент Майлз аккуратно, словно не решаясь на что-то и в тоже время тоже страшась, переплел пальцы с моими, а его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Его дыхание участилось, он слегка приоткрыл рот и втянул воздух.              — Мне не спится, Феникс… Ты в этом виноват, — Майлз говорил тихо, но я расслышал его слова даже сквозь стук моего сошедшего с ума сердца.              — Ты мог меня не приглашать, и все проблемы могли бы быть решены, — упрямо возразил я, хотя уже понимал правоту этих упреков и не мог с ними не согласиться.              — Нет, это не так. Мне не спится только из-за того, что ты…              — Ты… ты так много для меня значишь, — не выдержав, признался я, крепче сжав его ладонь, через секунду соображая какой бред, наверное, говорю. Но было уже поздно, и если позориться, то лучше уж сразу. — Тебе кто-нибудь нравится? Ну… из девочек в классе, может быть?              Судя по тому, как напряглись пальцы Майлза, он не ожидал таких слов. Чтобы сгладить неловкость момента, я поспешно добавил:       — Назови первую букву ее имени…              — П-перестань, это глупо.              Значит, ему все же кто-то нравится — он не стал опровергать эту догадку.              — Скажи, мне действительно важно услышать твой ответ!              — Нет.              — Майлз…              Он отвел глаза куда–то в сторону, избегая моего настойчивого взгляда. Я чувствовал, как он колеблется — хочет ли сказать то же самое или нет… Моей же решимости не было предела.       — А мне… мне нравится мальчик. Из моего класса.              Майлз, казалось, перестал дышать. Он стал похож на ребенка, которого застукали с украденной сигаретой. Быстро заморгав, он с неподдельным изумлением уставился на меня, храня напряженное молчание целую вечность.              — Это странно? Так не должно быть? Я неправильный? — Поток вопросов и сомнений захлестнул меня, прервавшийся лишь в тот момент, когда Майлз схватил меня за запястье.       Он смотрел на меня так, словно я только что совершил какой-то чудовищный грех — брови нахмурились, губы сжались. Я тут же сник под четким взглядом его недовольных серых глаз.              — Не говори так. Ты единственное правильное в этом поломанном и жестоком мире.              — Но, Майлз…              — Ты… для меня тоже неизмеримо важен. — Если бы мои губы не дрожали от волнения, я бы наверняка улыбнулся. Эти слова распирали мою душу, как вода переполненную бочку. Жар опалил щеки, а вместе с тем и уши. — И тебя будут осуждать до конца жизни, поэтому живи так, как велит тебе твое сердце. Мне всегда говорит эти слова папа…              — Твой отец замечательный, настолько добрый человек ко всем вокруг, несмотря ни на что… Я тоже хочу быть таким, когда вырасту.              — Ты уже такой, Феникс. Нам пора спать.              Признаться, меня огорчило это предложение. Если бы только ночь длилась вечность, я бы мог говорить с ним бесконечно — обо всем и ни о чем одновременно, он имел свою индивидуальную точку зрения, обладал большим количеством информации, хоть и у Майлза были иные соображения.       — Да, пора… Спокойной ночи, Майлз.              — Спокойной ночи, Феникс…              И кто бы мог подумать, что сон окутает нас прежде, чем мы успеем даже переглянуться? А поутру я проснусь от того, что мистер Эджворт, ласково улыбаясь, накроет нас сползшим с плеч одеялом, застав нас в объятиях друг друга, и скажет, что сейчас слишком рано для завтрака, и мы можем еще немного поспать.       

***

      За прошедшую учебную неделю не было ни одного случая, когда бы я не вспоминал о том, как хорошо ощущалась жизнь в детстве. Мы начинаем ценить, лишь когда теряем. И мне также казалось удивительным: Майлз вырос, стал совсем взрослым и серьезным человеком, забыв обо всем, что происходило между нами. Так легко… А у меня остались те же самые чувства, что были когда-то там, в далекой сказочной стране детства… Я понимал это умом — но сердцем чувствовал иначе: сердце подсказывало, что все эти годы Майлз на самом деле был и всегда будет рядом со мной — нет, не физически, а где-то в душе, ментально. Ведь когда тебя по-настоящему и искренне ждут, ты способен вернуться даже, пожалуй, с того света.              Одна из программ по поддержке со стороны правительства Германии для иностранных студентов одобрила мою заявку на получение стипендии. Но ее размер оказался намного ниже мною ожидаемого, так что, похоже, стоило прислушаться к совету мисс Фей о подработке в библиотеке или на кафедре… Тем более мне все равно хотелось стать полноценным членом общества. В Америке я уже длительное время зарабатывал на жизнь, подрабатывая то тем, то другим, и понимал цену деньгам, а в Германии мне предстояло начать все сначала. Еще и без знания немецкого. Превосходно, Феникс…              К тому же, нам нужно было самостоятельно выбрать два факультативных предмета. Существовал целый перечень, но я решил выбрать что-нибудь совсем простое и не требующее особых знаний. Раз расписание Майлза остается для меня загадкой, то я мог выбрать что-то, не имеющее к нему отношения или имеющее… Выбор пал на английский и этику моральной философии. Ларри же считает подобные дисциплины мусором и бессмысленной тратой времени, поэтому выбрал что-то связанное с коммуникацией и медиа. Спорить с ним было трудно, поскольку я и сам не знал точно, чего мне хочется на самом деле. Английский — это мой родной язык, а на философии всегда можно наплести что угодно, не боясь за успеваемость. Стоит попробовать.              Ларри бесцеремонно повесил на меня уборку и готовку, хорошо, продукты он мог купить сам, в отличие от меня… Зачастую вечера я проводил один с альбомом и плеером или учебниками — он гулял и проводил время не только со своей девушкой, но и с другими, отмахиваясь, что это «несерьезно». У меня не находилось ни слов, ни понимания таких поступков.              Тем временем Майлз превратился в дым, будто растворившись в воздухе — он не появлялся в столовой на переменах, я не пересекался с ним в коридорах кампуса, не замечал его на лекциях. Он искусно избегал моего общества, не задавая никаких вопросов и скрываясь от разговоров, словно мы были совершенно чужими друг другу людьми. Я не знал, как вернуть его, но и не терял надежды. Хочет поиграть в таинственность — пусть играет, я не против… Я тоже люблю играть. Вечность играть не получится.              Пятница подкралась незаметно, и я, как обычно, в любой день, не спеша обедал с Ларри и Ерселью, глядя на их оживленный спор о выборе фильма на вечер, иногда прерываемый вспышками их смеха, не участвуя особо во всей этой болтовне. Стоило моим глазам случайно зацепиться за отражение оконного стекла напротив, снова и снова вспыхивал в памяти Майлз, и мне становилось тоскливо. Он исчезал, чтобы появиться на миг снова…              — Ник, ты не собираешься уходить? Купишь еще одно капучино для Ерсель? Я угощаю, детка.              Ларри самодовольно протянул мне карточку, подмигивая, и с улыбкой посмотрел на нее. Я ободряюще кивнул, встав из-за стола и подойдя к буфету, протискиваясь сквозь толпу студентов впереди себя… и вдруг почувствовал резкий толчок в грудь и женский недовольный возглас, сопровождаемый ощущением чего-то теплого и липкого под футболкой. Судорожно отшатнувшись, я поднял взгляд — на меня с давящей ненавистью смотрела та самая девушка, Айрис, держа в руках наполовину пустой стакан с золотистым чаем, словно она собиралась остатки выплеснуть мне в лицо. Я даже не понял, что случилось.              — Du hirnloser Idiot, du hast mein Kleid ruiniert!       Злость так и хлынула из нее, она схватила меня за воротник джинсовой куртки, и ее лицо оказалось так близко, что я почувствовал аромат женских сладких духов.       Мои глаза расширились, и я попятился, стараясь высвободиться из ее хватки.              — Я-я, мне очень жаль, я не хотел… — скованно пробормотал я, замечая пролитый чай на ее белом платье цвета слоновой кости с розовыми цветочками вдоль линии груди, — изви…              Ее брови моментально сдвинулись, предвещая гневный взгляд.       — Иностранец!..              — Да! Отпусти меня, пожалуйста, — мой голос зазвучал твердо — все кому не лень бросали в меня камни, начинали пользоваться моей добротой! Как же задолбало подобное неблагодарное отношение! — Я не хотел, ясно?              Она окинула меня долгим взглядом — в нем было много чего, но я заметил лишь ядовитое любопытство, а после она, усмехнувшись, отпустила мой воротник. Я уже привык к такому обращению: она никогда не здоровалась со мной, не отвечала на приветствия и даже избегала смотреть в мою сторону. Ее словно подменили, это будто была другая девушка, не похожая на ту, что помогла мне найти комнату, способную ввести меня в смущение. Нет, она по-прежнему была миловидна, но не вызывала ни малейшей симпатии; я не понимал, за что она так меня ненавидит.              — За тобой оплата химчистки моего платья, — неотрывно смотря в мои глаза, она продолжила, понизив голос до шепота, — щенок.              Она продолжала потрясать меня своим безграничным запасом желчи. Если бы в ее руках находился не стакан, а ведро помоев, вылила бы она их на меня с удовольствием?              — Это, — я указал на ее испачканное платье, — запросто отмоется, причем прямо сейчас, когда следы влажные, в раковине. — Моя грубость подействовала незамедлительно — она подняла бровь. — И еще, это не я его пролил.              — Да неужели? — фыркнула она. Этот отрывистый звук был таким же язвительным, как и ее слова. — Раковина, говоришь? У кого-то не хватает денег на чистку, а? И где же живет этот бедняга с таким-то уровнем доходов в столице крупнейшей страны Европы… На помойке?              Ее заливистый смех вызвал у меня волну раздражения. Видимо, пора сматывать удочки и уходить — нет смысла говорить с человеком, который считает себя вправе так со мной обращаться.              Ничего не ответив, я повернулся и пошел прочь. Униженный и, в то же время, полный решимости, я двинулся по коридору, залитому дневным солнечным светом, не беря во внимание мокрую от чая футболку. В воздухе витали и опадали мелкие хлопья пылинок, оседавшие у моих ног. Безлюдный коридор, выглядевший довольно величественно, казался бесконечным, пока я не остановился у очередного оконного пролета, где мне открылся вид на большую зеленую лужайку перед входом в здание библиотеки…              Библиотека! Точно! Этот постаревший седой зануда по-любому облюбовал каждый угол этого пресного и нудного здания.              Поскольку занятия на сегодня были в срочном порядке отменены по уважительной причине «нехотения», я решил не терять времени даром. На пути к библиотеке я встретил нескольких ребят, с которыми я виделся на лекциях — они отзывчиво ответили на мой приветственный жест, кто-то посмеялся, приметив, вероятно, мою не самую чистую футболку. Но я уже не обращал внимания. В душе кипели все те же гнев и негодование благодаря этой стерве в коридоре. Я даже не пытался их обуздать. Скорее, наоборот, — я все больше распалялся и ускорялся в своем стремительном беге к библиотеке…              Разве что у самого входа меня охватило странное чувство неуверенности: а что я, в принципе, здесь ищу? В голове моей нет никакого плана — все происходящее хаотично и бессвязно.              За массивными дверьми библиотеки начиналась длинная галерея из портретов, натюрмортов и пейзажей известных художников прошлого века: Сальвадора Дали, Пабло Пикассо, Клода Моне, — и других работ, исполненных здешними студентами. Возможно, мои картины тоже займут место на этой выставке…              Читальный зал оказался огромным помещением с почтительными колоннами вдоль стен; он выглядел очень солидно, словно какая-нибудь имперская библиотека эпохи упадка. Ряды деревянных стеллажей с толстыми книгами уходили вверх под самый потолок, расписанный яркими фресками. Царила неземная тишина и полное безмолвие — скрип подошвы от кед по античному мрамору пола раздавался слишком громко для такой обстановки. Главное — здесь не было ни души. Я остановился в самом центре зала и огляделся. Пахло старыми, пыльными, переплетенными книгами, неуловимым запахом древности.              — Suchen Sie etwas Bestimmtes? — раздался за спиной низкий женский голос, отчего мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди.       В испуге я обернулся и увидел стоящую у стеллажа пожилую женщину в длинном черном платье, похожую скорее на призрака, чем на живого человека. Она была очень старой — может быть, даже древней, как и сама библиотека…              — Эм, нет, я… просто гуляю, — ответил я, пытаясь унять дрожь в голосе. Довести меня до инфаркта одним своим видом — это надо было постараться.       Она покачала головой и продолжила раскладывать книги из корзины по полкам, не замечая моей растерянности.              — Нынешняя молодежь не интересуется ничем, кроме своих компьютеров и телефонов.              Устало вздохнув, я шагнул к ней.       — Вы работаете здесь? Вам помочь?              Подняв оживленный взгляд поверх очков, она улыбнулась мне:       — Меня зовут Керстин Лайбринг, и я библиотекарь. А ты, если не ошибаюсь — художник?              — К-как вы догадались?              — Вы всегда ходите чем-то измазанные, — посмеялась она, глазами указывая на мою футболку. Ах, да, моя футболка…              От ее смеха внутри сразу потеплело и я улыбнулся в ответ.       — Да, вы правы, в этом есть доля правды… Давайте, я подержу, чтобы вы не наклонялись.              Я поднял стопку книг, по ощущениям, весивших столько же, сколько я весил сам. Они казались удивительно тяжелыми. Видимо, оттого эти полки выглядели такими крепкими, выдерживая несколько столетий напор человеческого разума.              — Благодарю, — ответила женщина, убирая книгу на место. — Я вижу, ты ищешь что-то в библиотеке? «Сон в летнюю ночь» Шекспира? Кажется, эту пьесу решили поставить в нашем театре студенты.              — Или кого-то… — в унисон со своими мыслями пробормотал я. — Ищу. Но не могу найти… Вдруг я никогда его не найду? Настоящего. И он останется для меня закрытой книгой навсегда.       Очнувшись, я понял, что говорю вслух и совершенно серьезно. Женщина тоже изменилась в лице, хотя уже через секунду улыбка вернулась на ее губы.       — Извините, это…              — Никогда не говори «никогда». Возможно, то, что ты ищешь, стоило бы поискать на втором этаже в западном крыле, где хранятся переведенные издания книг, — она кивнула куда-то вправо от себя, забирая из моих рук остатки книг.              Я нерешительно кивнул, не совсем понимая, что именно она хочет сказать на самом деле.       — Да, спасибо… С немецким у меня пока туго. Спасибо еще раз… и до свидания…              Через пару книжных рядов я увидел широкую, уходящую вдаль лестницу с витыми золотистыми перилами. Поднявшись вверх, меня встретила знакомая картина: мертвая тишина большого зала. Над головой нависала тяжелая хрустальная люстра под высоким золоченным потолком. В центре зала вдоль стояли массивные столы, а за ними — длинный ряд из скамей, стоящих вплотную друг к другу. Никого там, конечно же, не было…              Я бездумно пошел вперед сквозь залитый мягким светом сумрак библиотеки, вычитывая заголовки стеллажей: экономические науки, право и юридические науки, религиозная литература, психология, искусствознание и неожиданно вдруг наткнулся на стеллажи с историческими и криминальными романами, классической прозой, фантастикой, детективами. Здесь находились книги самых разных жанров. Их можно читать веками подряд и так и не перечитать все полностью! И в какой-то момент меня осенило, что на самом деле я ищу.              Остановившись, стал внимательно рассматривать книги у одного из таких стеллажей и заметил на одной из полок в самом низу, у пола, несколько томов в потрепанных кожаных переплетах, с оторванными уголками и помятыми страницами. Я потянул за край одной из них — Харпер Ли «Убить пересмешника».              Когда-то эта книга занимала в сердце Майлза много места и часто перечитывалась — но сейчас, когда она была у меня в руках, я вдруг почувствовал, что она приобрела для меня совсем другую ценность. Она не символизировала грусти по утраченному детству, нет, напротив, она была символом надежды, которую я пытался найти на этом пути — и теперь моя надежда стала почти осязаемой. Сейчас, в полумраке и давящей пустоте библиотеки, она казалась мне еще более живой. Подумать только, в Германии, в Берлине, спустя столько лет эта книга вновь появилась в моей жизни. Библиотекарь права: я нашел то, что искал. Надежду.              — Райт?! — возмущенный голос, раздавшийся как гром в тишине библиотеки, заставил меня вздрогнуть и выронить книгу на пол.       Этот голос эхом отдавался под высоким сводчатым потолком огромного помещения; его обладатель, как выяснилось, стоял у меня за спиной.              — Вы все смерти моей добиваетесь, что ли?! — с отдышкой сказал я после небольшой паузы, силясь утихомирить бешено бьющееся о грудную клетку сердце.              — Какого черта ты здесь делаешь? Глупцы, вроде тебя, не посещают такие священные хранилища знаний. — Майлз не пытался скрыть своей неприязни. Его грубый хриплый голос прозвучал над самым моим ухом угрожающе близко, заставив меня повернуть голову в его сторону.       Наши глаза встретились.       — Я просил тебя держаться от меня подальше. Но ты снова и снова показываешься на моем пути, будто предчувствуешь каждый мой шаг. Неужели ты не понимаешь простой истины — я не хочу тебя видеть.       Он сделал еще один шаг ко мне. Я не шелохнулся, не сводя с него глаз, околдованный их глубиной.       — Это невыносимо, Райт. Я уже давно перестал общаться с тобой, а тебе все мало. Я уже говорил, что ты мне не нужен. И я был бы рад забыть тебя и начать новую жизнь… Как ты снова появляешься в моем мире и разрушаешь его!              Он такой недовольный: брови грозно сдвинуты, голос дрожит от злости, а глаза пылают холодным огнем ненависти. И меня так и тянет к нему — с треском я попал в его ловушку и не могу из нее выбраться.              — Ты ненормальный, с манией преследования, сумасшедший. Ты болен, Райт.              — Ты прав…       Моя спина оказалась прижата к книжному стеллажу. Ловушка, из которой невозможно было вырваться, и, честно говоря, мне этого совсем не хотелось.       — Я действительно болен.              Только сейчас мой взгляд заметил чудовищную мертвенную бледность его лица и черные, глубоко впавшие пятна вокруг глаз. Самое ужасное в его виде, что он не просто бледен: безжизненность и усталость застыли на нем так, будто он не спал много лет.              — И единственное, что может меня исцелить — это твои глаза…              Тонкие губы приоткрылись, чтобы сказать что-то, но он резко замолчал, одергивая себя и отстраняясь от меня, как ошпаренный. Я разочарованно вздохнул, и это не укрылось от пристальных серебряных глаз. В библиотеке заново повисла напряженнейшая тишина. И в этой тишине, полной враждебности и гнева, вдруг возникла странная гармония. Правда, меня беспокоил его разбитый вдребезги вид.              — Ты выглядишь таким угнетенным, как умирающий ангел, Майлз… Я могу тебе чем-нибудь помочь?              Неожиданно мои слова в очередной раз подействовали на него как удар хлыстом.              — Мне? Не у меня развит чертов синдром спасателя. Ты все время пытаешься всем помочь, каждому несчастному бедному созданию — любому, кого ты считаешь жалким и слабым. — Его тон звучал все громче и отчаяннее, будто он хотел кричать во все связки и не мог. Теперь же светлые глаза, напоминавшие туманные озера, потемнели и налились кровью. — Но запомни, Райт, не все люди хотят, чтобы кто-то постоянно заботился о них, преследовал их и не давал им жить собственной жизнью. Не все! Может быть, тебе стоит перестать беспокоиться обо мне и заняться своей дурацкой жизнью, стать волонтером и организовать проклятый приют для животных?              Скинув маску равнодушия и безразличия, он превратился в злобного, обиженного на эту жизнь мальчишку, который решил выместить на мне всю накопившуюся горечь. Я не знал, что сказать, своим острым ножом он все сильнее резал мне по сердцу — в его словах была какая-то истина. Но сказать ничего не удалось — ком в горле повис так плотно, что я не смог выдавить из себя ни звука, а непрошенная слеза покатилась по щеке. Он увидел ее и вдруг, будто очнувшись от дурного сна, уставился на меня с испугом, прикусив нижнюю губу, не ожидая от себя такой вспышки эмоций.              — Райт, я… я не хотел говорить этого…              — А по-моему — хотел… — набравшись смелости, тихо сказал я, смахивая с лица слезы. — И это называется «доброта» и «сострадание», если тебе неизвестны такие качества. Это часть меня… В этом и есть главное отличие между нами…              Больше у меня не осталось сил терпеть его взгляд на себе, я повернулся к нему спиной, чтобы он не видел моих горьких слез, и пошел прочь, стремительно спускаясь по лестнице. Майлз не стал меня останавливать. Ну еще бы — его мечта о моем уходе была осуществлена, и он мог спокойно предаваться своим житейским заботам без меня. Опустошенность души давила непоколебимым грузом. Он обжег меня так сильно, что я не мог дышать.              Выйдя на улицу, я остановился и сделал глубокий судорожный вдох. Прохладный ветер обдал мое лицо, но он не приносил облегчения — наоборот, казалось, только сильнее его распалял. Приблизившись к одной из колонн, подпирающих крышу библиотеки, я прислонился к ней лбом, жмурясь от ослепляющей боли внутри.              Как на повторе у меня в голове воспроизводились воспоминания из детства, наши драгоценные слова друг другу, вечные признания, которые, казалось, не имели срока давности, хрупкие прикосновения… Ведь все это я боялся потерять. Что бы Майлз ни говорил, я чувствовал себя так, словно у меня отнимали часть самого главного в моей жизни. Но, с другой стороны… Он говорил с такой злобой не от того, что он был таким плохим человеком, не от того, что он хотел причинить мне боль. Он несчастен, он просто не знал, что делать с этой болью. Если бы я мог…              — Феникс? Ты в порядке? Я тебя везде искала, спасибо ребятам, видевшим тебя здесь, — тихий голос, донесшийся вместе с ветром, вывел меня из оцепенения.              Всхлипнув в последний раз, я вытер глаза рукавом джинсовой куртки и сквозь смутную пелену увидел склонившееся надо мной лицо той стервы из столовой. Она смотрела на меня с таким состраданием, что мне захотелось истерично рассмеяться. Ее только не хватало на мою голову! Сейчас, пока я уязвим, она не упустит возможности надо мной поиздеваться. Ну уж нет, спасибо!              Я уже хотел отмахнуться и уйти, но она взяла меня за руку.       — Феникс, ты чего? Подожди!              — Оставь меня в покое, я не буду оплачивать твою тупую химчистку!              Ее карие карамельные глаза расширились, а пухлые красноватые губы замерли в удивлении. Я с легкостью выдернул свою руку из ее ладони и заметил, что ее волосы, растрепанные от ветра, напоминали своим цветом древесную корицу, а одежда и вовсе отличалась от той, которая подверглась воздействию чая — белая кружевная майка, прикрытая легким голубым кардиганом, накинутым на плечи, длинная, чуть ниже колен, синяя юбка с маленькими, усеянными на ней белыми цветочками… Это совершенно отличалось от ее наряда на обеде.              — Мне искренне жаль, что моя сестра с тобой так жестоко обошла…              — Сестра?! — прервал я, не веря своим ушам.              — Да, мы с ней близнецы. У нее до ужаса скверный характер.              Изумление на моем лице сменилось откровенным недоверием. Пазл из подмеченных ранее фрагментов складывался в картину. Получается, все это время я видел перед собой одну из сестер-близняшек, поэтому она со мной не здоровалась и считала пустым местом, а я никак не мог понять, почему она была такой доброй и вежливой девушкой, ставшей вопреки ходячим демоном.              — Прости, Феникс. Она не понимает, что творит, — в ее голосе слышалось искреннее раскаяние, он звучал так нежно, так ласково, что я сразу ей поверил.       Мне так необходимо было живое человеческое тепло после жестоких слов Майлза, после всех его выходок, ранивших сердце.       — Ты не сердись на нее…              — Ничего, из самого страшного — пострадала только моя футболка.       В мои намерения не входило ей рассказывать истинную причину моих слез, пусть она думает, что я расстроен из-за ее сестры.       — Все остальное — ерунда…              — Если ты хочешь, я могу постирать твою футболку. Я слышала стирка в общежитиях — дорогое удовольствие.              — О… На самом деле, я был бы рад… Вода везде дорогая, моя семья тоже не могла себе позволить стиралку в Америке, — посмеиваясь, пытался разрядить обстановку я, но, как ни странно это говорить, после такой сокрушительной сцены с Майлзом — получалось довольно фальшиво.       Впрочем, она не поняла моего тона, а это играло мне только на руку.              — Тогда отдашь мне ее завтра? — улыбаясь, спросила она.              — Но завтра ведь выходной и у меня нет занятий…              Щеки Айрис заалели, она быстро и смущенно отвела взгляд. Это было приятно — не так-то просто заставить красивую девушку покраснеть. Я тоже почему-то ощутил, как кровь прилила к лицу.              — Как насчет прогуляться завтра по центру Берлина? — робко предложила Айрис, не поднимая глаз и нервно приглаживая шоколадную прядь волос.       Ее невинное поведение окончательно убедило меня стать джентльменом, чего со мной никогда раньше не случалось — обычно девочки, которые мне нравились, вели себя в точности да наоборот. Как ее долбанутая сестра, например. Я тоже опустил взгляд, разглядывая колышущуюся под ветром майскую красоту синей юбки.       — Посидеть в кофейне и… выпить горячий кофе?              Уголки моих губ чуть заметно поднялись вверх, и Айрис, кажется, уловив намек, подняла на меня глаза, встречаясь с моими. В них читалось почти детское волнение. Ах, ну почему же сердце у меня так сильно колотится?              — Это… это — замечательная идея, Айрис! Я так давно мечтал посмотреть на Берлин…              Конечно, я мечтал посмотреть на Берлин с другим человеком, но если судьба дала мне шанс, то почему бы его не использовать. Я поступил в этот университет не для того, чтобы встретиться с ним и разочароваться. Я хотел найти здесь свой новый дом, а не стать очередной жертвой Майлза и его яда. А Айрис была так трогательно застенчива, и кажется, я мог надеяться на взаимность…              — Я бы с удовольствием… — повторил я. В моем голосе промелькнуло что-то, похожее на грусть.              — Здорово, Феникс, — с облегчением вздохнула она, а карие глаза сверкнули торжеством победы. — Значит решено: завтра встретимся у входа в метро. Я покажу тебе Берлин.