За терновой границей

      — О да, чувак, ты хоть на человека стал похож, — довольствовался самодовольно Ларри, оценивая результат своих стараний на мне.       Стоя перед шкафом с его зеркальной дверцей, я чувствовал себя довольно глупо и нелепо. Ларри же не обращал на мои недовольно поджатые губы никакого внимания.              — Господи, зачем я тебе рассказал? Кто меня за язык тянул? — жалобно спросил я у своего отражения, когда Ларри разгладил несколько незначительных складок на рубашке елового увядающего цвета.              — Зато кто-то наконец-то покинет клуб девственников и станет нормальным мужиком. А?              — Прекрати немедленно! — возмутился я, чувствуя нарастающее раздражение от происходящего.       Почему всегда нужно напоминать мне об этом?! И сводить все к…       — Я же сказал — мы с Айрис не пара. Мы… мы не знаем друг друга. Ты вообще представляешь, что такое пара? Это когда два человека любят друг друга!              — Ой, не начинай! — махнул рукой Ларри, оставляя меня одного перед шкафом. — Все мы знаем, что дружбы между мужчиной и женщиной нет. Все эти разговоры про любовь и все остальное — это просто отговорки для наивных слабаков. Но ты ведь не такой, Ник!              Как с этим человеком можно спорить? Как можно спорить с человеком, который просто не понимает всей глубины вопроса. Я устало посмотрел на свое отражение и вздохнул. В конце концов, это первая в моей жизни прогулка в обществе красивой девушки. Но почему-то мне казалось, что все получится не так. Не так, как с ним…              — Вот! Чуть не забыл! — Ларри вдруг вернулся, его лицо осветилось хитрой улыбкой, которая не предвещала мне ничего хорошего.       И не зря — он быстро потряс перед моим лицом баллончиком со спреем, и я почувствовал, как меня обдало этой резкой дрянью. Лак для волос, ну кто бы сомневался… Видимо, для того, чтобы склеить мои глаза.              — Ларри!              — Тише! Комендант услышит твои оры!              — Ты дурак! Я без зрения так останусь!              Ларри театрально схватился за сердце, отчаянно умирая.       — Вот так ты с друзьями, да? Я же тебе как лучше хотел…              — Это не свидание! Ты слишком много берешь на себя, я не просил тебя ни о чем.              — Да, чувак, чтоб ты ей понравился, нет?! — вернувшись в мир живых, горе-ловелас снова улыбнулся и стал зачесывать назад мои непослушные волосы, пытаясь привести их хотя бы в примерное подобие порядка.       Правда, одна особенная черная прядь у лица по-прежнему оставалась непокорной, не поддаваясь никакому воздействию моего недо-стилиста.              Смешок вырвался из моих уст:       — Что, думаешь, ее разочарует эта прическа? Сбежит при первой же возможности?              — Нет, не сбежит. Это моя лучшая рубашка, — серьезно сказал Ларри, кидая баллон на свою захламленную вещами кровать. А потом, оглядывая меня целиком, добавил уже другим тоном, более игривым: — Красавчик. Она точно даст.              Я предпочел пропустить это мимо ушей и не вступать в очередную дискуссию. В конце концов, не зря он так старался — мне нравился конечный результат: потертые старые джинсы идеально шли под стать рубашке, отцовские наручные часы, которые я все-таки умудрился сохранить и не потерять за многие годы, а также, в этом транзитном аду, смотрелись солидно, поблескивая стальным серебром циферблата над загорелым запястьем.              Ах, я уже скучал по обжигающему калифорнийскому солнцу, невыносимой жаре, стоявшей почти круглый год, постоянно вспотевшему телу, по знойным ветрам и соленым брызгам Тихого океана, несущимся прямо к берегу, привычному часовому поясу. Интересно, вернусь ли я когда-нибудь домой? Или у меня появится новый дом, здесь, в тихой Европе? Вдруг мне суждено стать берлинским художником? Вдруг я открою свою студию или мастерскую прямо тут, а мои картины украсят здешние музеи?              — Тебе пора, не заставляй даму ждать понапрасну, — нарушил тишину Ларри, дружески хлопая меня по плечу.              — Да, я пойду. Спасибо за помощь, Ларри. — Я прихватил портфель, в который на всякий случай запихнул альбом.              — Обращайся, — подмигнул тот.              Мы договорились с Айрис встретиться у входа в метро, чтобы вместе доехать до станции «Штадтмитте», дословно с немецкого означающей «центр города». Ранее мне не доводилось лицезреть этот район Берлина своими глазами, да даже городской метрополитен остался для меня загадкой, покрытой мраком. Стабильно после занятий я либо рисовал, либо посвящал себя знаниям и учебникам, выполняя домашку. Что толку гулять по центральным улицам города, когда тебе не с кем разделить свое восхищение? Однако сегодня мне было с кем его разделить…              Осенняя прогулка казалась прекрасной возможностью отвлечься от тяжелых мыслей. Покинув мрачные врата Фридриха Айви через высокую арку, я свернул на узкую боковую улицу со строгими фасадами домов. Неприветливые серые тучи сгустились над городом, небо приобрело свинцовый оттенок, чувствовалось приближение грозы. Все вокруг выглядело так безлико: редкие серые прохожие казались призраками из иного мира, а хмурая погода подчеркивала их неприкаянность.              На другой стороне улицы располагались небольшие торговые лавки: книжный магазин «Винклера», кондитерская «Zeit für Brot», пивной бар «Sauerkraut» и множество других заведений подобного рода. Смотря на яркие вывески, я искренне пытался прочесть их названия на немецком языке, но каждый раз сбивался, допуская ошибку в произношении звуков «r» и «ü», а явное различие между долгими и короткими гласными может менять значение слов. То ли дело, как красиво и четко Майлз проговаривал названия тех десертов. Наверное, это пишется как-то так: «striezel», хоть я и сильно сомневался, опираясь на английский, потому что, скорее всего, там был не менее идиотский звук «sch».              Черт, почему я опять о нем вспомнил, смотря только на названия заведений?..              Впереди показалась массивная табличка «U», приглашающая пройти к станции метро. А рядом с перилами, уходящим под землю, неподвижно стояла Айрис, одетая в короткое коричневое пальто поверх утонченной белой рубашки с рюшами и крылышками вокруг плеч; длинные распущенные волосы цвета шоколада ниспадали ей почти ниже хрупкой талии. Мир неожиданно приобрел краски. Я невольно залюбовался ею, почувствовав давно забытое волнение… То же, что я чувствовал от встречи с Майлзом.              — Феникс? — улыбнулась она при моем появлении, сделав несколько шагов навстречу. — Привет!              — Привет… — отозвался, завороженный ее пленительными чарами, я, смакуя срочную необходимость сказать какую-нибудь глупость, вертящуюся на языке. — Ты так красива, Айрис…              Ее щеки вспыхнули, подобно нежным лепесткам цветов, и она неловко улыбнулась.       — Ты тоже, Феникс… Непривычно видеть тебя с уложенными волосами. Ну, почти уложенными.              — Это Ларри постарался — мой сосед по комнате. Если ты не похвалишь его рубашку, его инфаркт хватит, а на труп соберутся тараканы.              Засмеявшись, Айрис подхватила меня под локоть и повела в сторону подземки. Меня не смутила ее неожиданная забота — честно говоря, ее прикосновения ощущались приятно, я ощущал себя частью чего-то большого и ценного. И я позволил ей вести себя.              — Она тебе очень идет и выделяет твою необычную смуглую кожу!              — Моя кожа, по-моему, и так заметно выделяется на фоне белоснежного населения Германии. Но все равно я польщен.              Наверное, впервые за столь долгий период я улыбался так широко и искренне, без тени сарказма или иронии. Впрочем, в этом нет ничего удивительного — ведь теперь передо мной была живая девушка, заинтересованная мной. Я почувствовал, будто все эти безнадежные дни пребывал в каком-то странном сне, и мне нужно проснуться от кошмара — хотя бы для того, чтобы насладиться этой секундой.              — Ты принес ту футболку?              — Да. Спасибо тебе, правда… Мне неловко, ты не должна все это…              — Все в порядке, на выходных мы обычно устраиваем день стирки.              — Тебе стоит опасаться — я могу начать пользоваться твоей добротой и заочно твоей стиралкой, — задорно рассмеялся я, из-за чего Айрис наигранно пихнула меня в бок.              — Я не буду против. Знаешь, в Берлине много времени тратится на общественный транспорт. Здесь существуют поезда метро U-Bahn и наземные поезда S-Bahn.              — Почему они так называются? — вовлеченно поинтересовался я.              — Если бы ты знал немецкий язык, то понял бы, глупый. U-Bahn — сокращение от немецкого слова Untergrundbahn, что означает «подземная железная дорога», а S-Bahn происходит от слова Stadtschnellbahn — «скоростной городской поезд».              — То есть… Этот «стадшнеллбан» можно расценивать как электричку? — очередная попытка повторить немецкое слово в моем исполнении закончилась полным провалом, заставив Айрис рассмеяться, покачивая головой.              — Твой немецкий оставляет желать лучшего… И ты прав, да, это электрички, в привычном понимании.              — Ага… Круто…              Мои мысли снова вернулись к разговору с Майлзом. Моя слепая уверенность в том, что он поможет мне выучить немецкий, окончательно растаяла после: «У меня слишком много работы, чтобы тратить свободное время на подобную ерунду». Для него моя проблема была лишь бессмысленным и ненужным занятием. Он не собирался мне помогать, даже когда я напрямую попросил его об этом. Он вообще не собирался что-либо делать для меня. В этом-то все и дело. Я такой дурак…              Метро в целом не особо отличалось от того, к чему я привык в Лос-Анджелесе — только яркие желтые вагоны выглядели куда современнее и изящней, бездомных и мусора на перронах не наблюдалось совсем — вместо них сплошь стояли уличные музыканты, играющие под гитару или флейту в ожидании прибытия поезда. Они вместе с нами сели на одной станции, играли по одной всемирно известной мелодии и выходили на следующей. Благоговейное чувство при виде их искусства наполняло мое сердце любовью и неподдельным восторгом — так хотелось им подражать: ну хотя бы один вечерок выйти на улицу с гитарой и сыграть в толпе на их мотив. И неважно, что никто этого даже слушать бы в ответ ни стал — я все равно бы играл и пел с упоением.              Айрис, заприметив мою мечтательность во взгляде, чуть лукаво улыбнулась, потрепав рукав моей рубашки.       — У тебя такой вид, будто ты в раю побывал. Хочешь к ним присоединиться? — она кивнула на музыкантов.              — Да, наверное, это и есть мой рай. Творческая свобода и все такое… Мне это нравится. Папа в наследство мне оставил свою гитару, и я иногда по вечерам на ней играл, — горькая улыбка искривила мои губы. Мысль о гитаре сразу же воскресила передо мной образ отца. Он оставил гитару мне, а я оставил ее в Америке. Парадоксально.              — Правда? — ее рот приоткрылся в немом восхищении. — Я бы хотела, чтобы ты сыграл мне. Если сможешь…              — Если ты найдешь для меня гитару, то я сыграю, — ответил я, предвкушающе улыбаясь.       Карие глаза девушки засверкали ярче прежнего, в ответ уголки ее губ растянулись в аналогичной улыбке.              — Я поищу. Уверена, что-нибудь найдется для такого таланта, как ты.              — Айрис… Это было бы очень… Я даже не знаю, что сказать.              Наши взгляды замерли друг на друге в тишине, словно мы боялись спугнуть эту секунду неосторожно брошенной фразой. Музыка в мгновение стихла. Нет. Не могу объяснить это словами — просто чувствовал нечто очень важное.              Внезапно она, захлопав ресницами, обернулась к двери вагона.       — Наша остановка, Феникс. Нам необходимо пересесть на другую ветку.              Разбив созерцательную ноту, ее голос вернул меня на землю, а поезд остановился, как и наш мнимый разговор. Мы вышли из вагона вместе с толпой других пассажиров, и Айрис с легкостью взяла меня за руку. Ее маленькая ладонь оказалась удивительно мягкой. А мне оставалось только молиться, чтобы она не заметила, насколько сильно вспотели мои ладони. Я чувствовал, как в моей грудной клетке разгорается целый пожар. Он горел там и раньше — но сейчас я ощущал его на физическом уровне.              Если было бы возможно взять Майлза за руку, я бы ради этого без колебаний совершил все безумства мира, каких не запрещает уголовный кодекс. Опять этот Майлз…              С одной ветки мы перешли на другую, где народу было еще больше. Теперь нас окружали одни туристы со всех уголков света: в основном, конечно, европейцы, но попадались и туристы из Азии или Южной Америки. На их фоне я уже не ощущал себя такой белой вороной среди черных птиц. Точнее, наоборот — черной птицей среди белых ворон.              Наконец, после долгих блужданий по запутанным лабиринтам метро, моему взору открылись высокие стеклянные здания — они казались такими далекими от всего того мрака прошлого века! Вокруг был мир высокой культуры, вместо старинной античности. Под затянутыми хмурыми тучами высились величественные архитектурные здания современного вида. Их разноцветные стекла — как солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи, освещали окружение чистотой и умиротворением.              — Вау… здесь… действительно красиво! — бессвязно бормотал я, оглядываясь и едва поспевая за Айрис.              — Конечно! А ты ожидал увидеть руины?              — Н-нет! Просто… Я представлял по-другому столи…       Стоило пройти несколько шагов, как за углом показался огромный храм под лазурным куполом, поверх шпилей увенчанный золотыми крестами. Сочетание готики давило своей торжественностью, одновременно с пугающей красотой тысячелетних каменных колонн. Все мои прежние слова тут же вылетели из головы.              — Немецкий католический храм во всей красе. За ним следом расположился похожий Французский собор чуть поменьше размером, — продолжала тем временем девушка, указывая пальцем куда–то вперед. И вправду: вдали, рядом с громадой собора, возвышался еще один. Такой же древний, исполненный колоннами, только купола и башни вместо крестов украшали статуи ангелов.              — Я видел католические храмы в Лос-Анджелесе, но у нас они не такие впечатляющие!       Я был потрясен, даже не столько видом этих громадин, сколько их величием. В сравнении с ними я почувствовал себя каким-то муравьем перед лицом вечности, с низин взирающим на ее вершины.              Вид производит поистине завораживающее впечатление. Когда мы приблизились к благородному фасаду первого собора, глаза все равно невольно поднимались вверх, чтобы полюбоваться высокими шпилями с крестами, которые словно стремятся коснуться небес. Моя семья не была набожной, для меня все это было чем-то далеким и непонятным. Я не посещал подобные места, да и они не привлекали такой масштабной духовностью. Но сейчас, вид этих храмов заставляет задуматься о времени, о людях, которые строили это чудо архитектуры, о вере и надежде, что вдохновляли их. Это место не просто архитектурный памятник — это пространство для размышлений, молитвы и поиска внутреннего покоя.              — Здесь… Здесь есть рядом скамейка или что-то типа скамейки? — спросил я, не отрывая взгляда от Немецкого храма.              — Нет, это же площадь. Но скамейки есть внутри храма.              Я отрицательно покачал головой, глядя на представительную фигуру апостола с крестом над входом. Нет, это истинное произведение искусства и символ человеческой преданности вере. Увековечить мои впечатления можно только одним способом.              Достав из портфеля свой альбом для рисования, я открыл его на чистой странице, садясь прямо на длинные, покрытые каменной плиткой ступени перед храмом, кладя его на колени. В этот момент я чувствовал, что в мире нет ничего более важного и ценного. Карандаш, бумага и вдохновение — вот и все мое богатство.              — Феникс… Это первый собор, повстречавшийся на пути. Ты большую половину Берлина толком не видел, — не понимая смысла моего порыва, заговорила Айрис, подходя сзади ко мне со спины и касаясь плеча. — И здесь слишком много людей. Разве ты не испачкаешь штаны?              — Это все должно мне помешать? — не поворачиваясь, спросил я, недовольно надув губы.              — Ну, нет, но… — Айрис не договорила, потому что я вдруг резко повернулся к ней.              — Ты можешь просто подождать? Я сейчас закончу.              — Да, если ты так хочешь…              — Спасибо.              Больше я не отвлекался на нее, полностью погрузившись в созерцание архитектурного ансамбля, постепенно возникающего на листе. Быстрые, незамысловатые линии накладывались друг поверх друга, превращаясь во множество пересечений и стройный, строгий орнамент храма. Я рисовал не спеша, стараясь передать ощущение покоя и умиротворения, исходящее от этого места. Я не видел Айрис — но ощущал ее присутствие рядом с собой. Я чувствовал ее тепло, как будто она сидела рядом со мной на ступенях. Через некоторое время рисунок приобрел окончательный характер, хоть он еще выглядел незаконченным, но это лишь уличный набросок, сделанный наспех.              Сдув с листа пыль и карандашные следы, я поднял глаза на Айрис, замечая нескольких прохожих, с интересом поглядывавших на меня. Я видел в карамельных глазах удивление и восторг — как будто я сделал нечто чрезвычайно значительное. И вправду: сумел выразить свои чувства при помощи карандаша и бумаги безо всяких усилий. Гордость за себя переполняла мою душу. Айрис, тронутая моим творением, мягко улыбнулась.              Она наклонилась ко мне, протягивая руку и помогая подняться, и я уловил тонкий аромат ее волос, источающих сладкий запах фиалок.              — Это невероятно. Ты такой молодец, Феникс, — еле слышно прошептала девушка прямо у меня над ухом, отчего мое сердце пропустило удар, а на щеках вспыхнул жаркий румянец.       Я просто растерянно кивнул, выпрямляясь и отряхивая джинсы, позволяя ей прочитать в моих глазах то, что не поддавалось описанию.              Вдруг один из прохожих, такой же турист, как и я, подошел ближе и заглянул через мое плечо на рисунок. Его лицо тоже выразило искреннее восхищение.       — Парень, да ты настоящий художник! — воскликнул он, и это признание словно добавило мне крыльев.       Я ощутил прилив уверенности, который поднимал выше хмурых облаков.              Айрис повернулась к этому человеку с улыбкой, отвечая:       — Он действительно очень талантлив. Как давно ты рисуешь?              — Хах, с детства. Мама всегда говорила, что я стану великим художником…              Собравшись с мыслями, я снова взглянул на свой рисунок. Он все еще выглядел незавершенным, но теперь он уже не казался мне простым наброском. Это была история — наша история, запечатленная в линиях и тенях. Неловко посмеиваясь, я сложил альбом обратно в рюкзак, и мы пошли дальше.              Берлин, с его многообразием культур и историей, словно оживал под ногами. Вокруг меня ходили люди, говорящие на разных языках. Улицы столицы, вымощенные каменными плитами, дышали жизнью. В воздухе витал запах кофе, выпечки и жареных колбасок, шумные перекрестки вели куда-то вдаль, всюду слышались звуки музыки или смеха. Множество музеев и театров, разбросанных по всему городу, подобно светилам ночного неба, озаряли своим мерцанием жизнь затянутого в тучи Берлина.              Двигаясь вперед, мы оказались у Рейхстага. Его покоряющая монументальность завораживала, барочный купол, прозрачный и светлый, казался частью небес. Возле него, под сводом темноты, вились ласточки. Мы подошли к старинной каменной лестнице, которая вела на смотровую площадку. Айрис игриво посмотрела на меня и, не дождавшись ответа, начала подниматься. Я последовал за ней, наслаждаясь каждым шагом.              Город раскинулся под нами, как огромная карта, где каждая улица и каждый дом имели свою историческую ценность. Вдалеке, на фоне серого неба, вырисовывались старинные здания, современные небоскребы, зеленые парки и река Шпрее, плавно извивающаяся, как змея, сквозь город. Это было как погружение в картину, написанную известным художником.              — Как ты думаешь, сколько историй скрыто за этими стенами? — задумчиво спросил я, чувствуя, как умиротворенно мне становится на душе от живописных видов Берлина.              Она задумалась на мгновение и ответила:       — Наверное, бесчисленное множество. И каждая из них ждет, чтобы ее рассказали.              В этих словах есть доля правды. Стена изо льда, воздвигнутая моим сердечным другом, не только разделяет нас с ним. Она еще и скрывает обилие тайн, которые нам предстоит открыть друг другу, обнажить сердца и найти ключ к одной-единственной двери.              Айрис находилась в Берлине не впервые, но всякий раз она удивлялась открывающейся ей красоте этого города. Мне захотелось снова облачить этот прекрасный мир во влюбленный взгляд художника, накидав парочку штрихов карандашом в альбоме. В конце концов, я закончу их, а после… отправлю маме в Америку.              — Пойдем, не будем задерживаться! Бранденбургские ворота ждут нас!              Мы продолжили путь и вскоре увидели знакомый силуэт ворот на горизонте. Они возвышались над людьми, будто стражи времени, наблюдающие за тем, как меняется мир вокруг. Ворота были окружены толпами туристов, но это не мешало им сохранять свою неизменную грациозность. Эти ворота — свидетели триумфов и трагедий, но сегодня они олицетворяют единство и надежду. Я провел пальцем по холодному камню и ощутил его шершавую поверхность — это было как прикосновение к сердцу Германии. Небольшие капли дождя падали мне на лицо, а я чувствовал себя героем какого-то старого фильма. Все вместе складывалось на удивление гармонично. А ливень сорвался как из ведра.              Зайдя в небольшую кофейню, не желая мокнуть под дождем, мы заказали по чашке кофе и уселись за столик у окна. Я не торопясь пил горячий и горький кофе, смотря на город сквозь мокрое стекло, а в голову приходили разные мысли: «Сколько потребуется времени для того, чтобы привыкнуть жить здесь, быть частью истории этой страны? Что будет, если я не вернусь больше домой? Увижу ли я маму снова?»              — Что ты чувствуешь? — обеспокоилась Айрис, заметив мое состояние.              — Что? А, нет, ничего особенного… — я сделал неопределенный жест рукой, изображая безразличие и пытаясь скрыть, как меня гнетет мысль о… О нет, опять он…              — Тебе не понравилась главная площадь Берлина?              — Нет! Нет, конечно, как Берлин может не понравиться?! Он удивительный! — затараторил я с жаром, оправдываясь.       На секунду глаза Айрис округлись изумлением, а затем она взяла меня за руку, заставив замолчать резким движением.              — Я очень рада, что тебе нравится… и нашей встрече тоже.              Она на самом деле такая милая, или просто притворяется? Я ничего о ней не знал, и это меня вместе с тем пугало. Если задуматься: я ни о ком ничего не знал, являясь единственным открытым человеком, будто все вокруг скрывают нечто страшное, как стены Берлина, некогда возведенные нацистами.              — Эм… Айрис, можно спросить тебя кое о чем? — спросил я, чувствуя явную неловкость.       На ее губах появилась теплая улыбка и она кивнула.       — Что ты делала в мужском общежитии при нашей первой встрече?              — Нет-нет, ничего особенного. Просто… просто заходила в гости к моей сестре и к ее парню — он живет там, — неуверенно ответила девушка, порывисто приглаживая волосы.       Что за нервный жест? Я почувствовал, как ее улыбка медленно растворилась. Айрис сделала паузу и посмотрела на меня так, будто я спросил что-то очень неприличное.       — Но это не имеет никакого значения.              — Да, наверное, не имеет. Почему я не видел тебя на занятиях? — спросил я, изгибая бровь и стараясь сохранять непринужденность в голосе.              Она пожала плечами:       — Ну… не знаю. Может быть, наше расписание не совпадает. Я ведь учусь на литературоведа, а не на художника, как ты.              Что ж, вполне объяснимое поведение. Но я не мог отделаться от ощущения, что Айрис просто притворяется, хотя никаких причин для этого совершенно точно нет… Неужели банальная искренность для меня столь непомерно удивительна? Или я слишком привык к фальши и притворству, чтобы заметить разницу?              Как же сложно жить в этом мире…              — У тебя такой сосредоточенный взгляд, Феникс. Мы будто на допросе. Ты в чем-то подозреваешь меня? — голос ее прозвучал обиженно, и я почувствовал себя очень глупо.       Мне стало стыдно — ведь, если подумать, Айрис совершенно не похожа на преступницу, она единственная, кто действительно позаботился о моих чувствах — и при этом выглядит так невинно.              — Извини, я задумался о том, что ты не похожа на всех остальных… Я просто так спросил.              Айрис, казалось, была очень смущена.       — Спасибо. Я понимаю.              В таком уединенном молчании мы просидели довольно долго. Постепенно на город опускались сумерки; даже вечерняя мгла стала казаться мне магическим колдовским ритуалом, совершаемым непередаваемой атмосферой пасмурного Берлина. В сгущающейся темноте мерцали огни ночного города, а за окнами шумел осенний ветер, иногда донося приглушенные обрывки уличной музыки.              — Уже так стемнело. Мне пора возвращаться домой, — нарушила тишину девушка неожиданно бодрым голосом, словно Белоснежка, очнувшаяся ото сна.              Я, стряхивая с души какую-то тяжесть последних минут нашего разговора, улыбнулся ей.       — Ты не живешь в общежитии? Давай я провожу тебя до станции.              — Давай лучше — я. По крайней мере, я знаю Берлин лучше и дорогу домой тоже.              — С этим не поспоришь, — усмехнулся я, вставая со своего места и беря протянутую руку девушки.       Прикосновения ее ладони было достаточно — все мои сомнения исчезли без следа. Никогда бы не подумал, что так легко смогу довериться ей, успокоиться от такого незамысловатого прикосновения, но сейчас это произошло как само собой разумеющееся!              Моросящий дождь ощущался романтичным фоном во мраке позднего вечера, когда под его звонкий аккомпанемент по асфальту стучали две пары ног. Фонари вдоль дороги отбрасывали дрожащие желтые блики, а где-то далеко за городом раздавался плач громовых раскатов. Многочисленные прохожие, наслаждавшиеся гостеприимством Берлина, теперь же торопливо шагали прочь или замедляли ход под крышами у витрин магазинов. Больше музыкантов нигде видно не было. Дождь, между тем, усиливался.              — Тебе не холодно? — поинтересовался я, замечая, как с ее подбородка срывается капля от дождя, когда мы миновали несколько перекрестков.              — Ну… если только немного. Тут совсем рядом вход в метро, не переживай.              И действительно: через пару метров впереди появилась синяя табличка над входом в станцию метрополитена. Спускаясь по ступенькам, мы оставляли нашей обувью мокрые следы. И все же здесь, в отличие от улицы, тепло и уютно. Мы дошли до перрона, и я с легкой отдышкой, скорее от адреналина, чем от усталости, присел на скамейку. Айрис устроилась рядом, прижимаясь к моему мокрому плечу. Жар ее тела приятно согревал, контрастируя с холодным дождем.              — Ты запомнишь, на какие ветки надо садиться, чтобы добраться до дома?              — Да, я думаю, что смогу. Если что-то забуду — спрошу.              — Многие говорят на английском, но не все. Когда ты планируешь выучить немецкий?              — Я пока не знаю, что с ним делать…              — Я могу помочь тебе, Феникс. Немецкий — мой родной язык.              Лишь моя неуверенная улыбка мелькнула вслед ее словам. Все-таки, где-то в недрах моего сердца прятался робкий, хрупкий огонек надежды относительно того, что Майлз станет моим учителем. Да, я являюсь наивным идиотом, мечтающим о дружбе с этим придурком, игнорировавшем меня, мои письма, всей душой уже много лет. Я должен был признаться себе в этом давным-давно, поскольку не предпринимал ничего более, потому что не мог найти сил смириться с его отказом. Вот и сейчас… я отказываю Айрис в пользу своего друга, который упорно отказывает мне. Это так глупо — и в то же время неправильно… Это просто нечестно с его стороны — даже не дать мне шанса! Неужели коромысло весов никогда не сдвинется на добрую сторону?!              — Поезд, — сказала Айрис и поднялась со скамейки.              Вскочив следом за ней, навстречу приближающему поездному грохоту, мы вошли в вагон, где народу все равно было много, даже для дождливого времени суток. Поезд тронулся. Я почувствовал, как на плечи наваливается запоздалое утомление, вызванное переполнявшими душу впечатлениями этого необыкновенного дня: светящимися огнями витрин, смехом прохожих и мелодиями уличных музыкантов, сказочно красивыми зданиями, украшающими удивительные бульвары города пышными липами, моими сентиментальными рисунками. Прогуливаясь здесь, чувствуешь себя частью чего-то большего — истории, которая продолжается здесь и сейчас.              Айрис вскоре предстояло распрощаться со мной, сойдя на своей станции, а мне надо ехать дальше одному… Учтиво объяснив мне, как добраться до моей станции метро, она мимолетно чмокнула меня в щеку на прощание и вышла, оставив полное смятение после поцелуя. Я дотронулся до щеки, еще хранившей отпечаток ее губ, и ощутил, насколько сильно она горяча, словно я только что вышел из бани или сауны, что навевало воспоминания о беззаботном детстве. Мой первый поцелуй в осознанном возрасте, пусть даже и в щеку, всегда волновал мое воображение сильнее всего остального, но я представлял его с Майлзом или с нарисованным портретом, которому я успел оставить в детстве неизгладимый конфетный след как на губах, так и в целом на лице, заодно и во всех уголках моего юного сознания…       Я помнил тот день, как будто это было вчера. Калифорнийское солнце светило ярко, и воздух наполнялся ароматом свежескошенной весенней травы. Мы с лучшим другом всегда любили проводить время после школы в ближайшем парке, где росли высокие деревья, создававшие уютную тень. Это было наше секретное место, где мы могли быть самими собой.              В тот обычный день мы просто дурачились под одним старым, развесистым дубом, смеялись и подшучивали друг над другом, пока не притомились от хохота — как вдруг я заметил, что Майлз смотрит куда-то вверх, на небесную лазурь. Его серые глаза были прикованы к чему-то невидимому для остальных, рот полуоткрыт, и он не мог отвести глаз от неба. Я тоже посмотрел туда — в голубом пространстве между ветвями дуба, где-то в вышине, медленно плыли барашковые облака, и в них было что-то такое, отчего и я застыл на месте.              «Поистине, Феникс, они похожи на те, которые ты нарисовал на уроке про то, как мы видим небо…» — сказал Майлз, слегка смущаясь.       Мы часто обсуждали разные вещи, но в тот момент в воздухе витало что-то особенное. Я заметил, как он смотрит на меня немного иначе, как-то по-особенному, словно бы даже с благоговением, и сердце забилось быстрее.       «Под солнечными лучами у тебя такие же голубые глаза…»              «Ты уверен? Обычно ты говоришь, что они синие и наглые», — не смог удержаться от ехидного замечания я.              Майлз тоже улыбнулся и ответил:       «Да… и все же сейчас они голубые и чистые, как небо над нами».              Мы сидели на траве, и я чувствовал, как сердце стучит в груди, будто пытается вырваться наружу. Неотрывно глядя на него, боясь потерять хоть секунду его красоты, я подумал, что это и есть настоящий рай. Его волосы слегка растрепались от ветра, и я заметил, как он нервно теребит их, пытаясь убрать с лица. Внутри меня разгоралось желание прикоснуться к нему, но страх и неопределенность сковывали движения, поэтому дрожащей рукой я дотронулся до пепельного шелка, приглаживая его за ухо.              «Феникс…» — застенчивый шепот сорвался с его губ, когда моя ладонь замерла возле его раскрасневшейся щеки.               «Майлз…» — у меня перехватило дыхание.       Он был так близко. Все прекрасное в мире вдруг оказалось прямо передо мной в отражении его глаз.       «Я хотел сказать тебе… Ты знаешь, мне кажется…»              «Господи, Феникс, ты можешь когда-нибудь помолчать?»              «Ты так хочешь, чтобы я замолчал?»              «Д-да… п-пожалуйста…»              В этот момент неловкость исчезла, уступив место чему-то более глубокому и важному. Я заметил, как его тонкие губы слегка дрожат от волнения, а это только подогревало мое желание. Мы оба сблизились, теплое дыхание Майлза касалось моей щеки. Вокруг все расплывалось, лишь его тепло и стук сердца ощущались остро.              Сначала наши губы коснулись друг друга легким прикосновением, словно поглаживание перышка — это было слишком неожиданно и волнительно! Сладкий вкус мятных леденцов, который он оставил на моих губах, был восхитителен. Я почувствовал, что и Майлз тоже дрожит. Его мягкие губы, словно сочащиеся медом, таяли и растворялись в моих.              В тот день после школы мы не просто поцеловались — мы соединили свои души навсегда. Мы знали, что это был наш маленький секрет, который связывал нас еще сильнее. И хотя мы были всего лишь девятилетними мальчиками, это мгновение навечно осталось в моем сердце как символ юной первой любви и искренности.              Я бы ни за что не забыл вкус наших детских безобидных поцелуев, пропитанных мятной жвачкой. В отличие от него…       

***

             Понедельник. Начало новой недели, как правило, приносит с собой ощущение свежести, но сегодня это чувство было подавлено горой дел, которые навалились на меня из-за оттягивания всего на самый последний срок. Доклад по современному искусству, который я должен был подготовить для первого семинара, по теме, в которой я чувствовал себя довольно неуверенно, я закончил только перед сном, когда уже стемнело и на улице зажглись фонари. В библиотеке, на радость мне, нашлись нужные книги об инсталляционном искусстве и архитектуре. Ларри называл меня дураком из-за того, что я не сделал эту работу за библиотечным компьютером, скопировал ее и распечатал, но с техникой я был на короткой ноге и, не желая разбираться в тонкостях, решил ограничиться проверенным способом — от руки и с помощью книг. В конечном счете время ускользало быстрее, чем я успевал за ним.              Будильник, назойливый дребезжащий писк, который напоминал о близости рассвета, сегодня решил взять выходной. Я еще не успел как следует проснуться, а он уже начал трезвонить в дверь. Я в ужасе вскочил с постели, сдернул одеяло, заприметив в окне яркий утренний свет, и бросился в ванную. Наспех почистив зубы и умывшись, я бросил на себя первую попавшуюся одежду и отправился на кухню. Завтрак? О каком завтраке может идти речь, когда на кону лекция? Я схватил пару печений и запил их водой. Лекция по английскому языку начиналась в девять, до университета мне нужно было добраться за пять минут, чтобы успеть к началу лекции вовремя… Хотя сомнения на этот счет уже терзали меня. Не хотелось начинать учебный год с опозданий и прогулов, пусть даже неважных занятий.              Каждая секунда казалась вечностью, пока холодный ветер, пронизывающий насквозь, не разогнал сонную одурь и не заставил меня ускорить шаг. Золотистое солнце, сверкая, поднималось над горизонтом, и на его фоне вырисовывался серый силуэт университета, с каждой минутой казавшийся все ближе. Я добежал до главного кампуса и влетел по ступенькам на лестницу, ведущую в аудиторию, где в поле зрения меня не встретили привычные толпы студентов и шум, поднимавшийся в коридорах.              Когда я наконец добрался до нужной аудитории, распахнутая дверь не предвещала ничего хорошего — голос преподавателя звонко раскатывался по помещению, а аудитория, набитая до отказа студентами с заспанными лицами, почти не шевелилась. Переминаясь с ноги на ногу, я остановился в дверях. Все взгляды тотчас обернулись ко мне, некоторые стали перешептываться. Мне стало страшно неловко. Преподаватель — немолодой мужчина со строгим морщинистым лицом, одетый в серый костюм с галстуком, приподнял бровь и посмотрел на меня с легким недовольством.              — Рад вас видеть, — произнес он с сарказмом. — Вы опоздали.              — Я проспал из-за будильника, он не зазвонил и… Простите, пожалуйста! — так и не придумав ничего умнее в качестве оправдания своей задержки, оттараторил я.              — Прощаю вас на первый раз, — снисходительно сказал он, усаживаясь за стол. — Ваш акцент даже не вызывает никаких нареканий. Садитесь за свободное место и постарайтесь впредь не опаздывать.              Стараясь не привлекать лишнего внимания к своей персоне, я осмотрел аудиторию и обнаружил лишь одно свободное место в самом дальнем углу, где, склонив голову, сидел мрачный тип в красном пиджаке, показавшемся мне до боли знакомым.              Нет… Боже, нет… Что он, черт возьми, здесь делает?!              Я сразу понял, кто это. Его элегантный красный пиджак выделялся на фоне курток и свитеров студентов. Что-то хрупкое внутри разбилось вдребезги.              Когда я медленно направился к нему, мое сердце билось где-то в горле, словно у пойманной в клетку птицы. Я не хотел его видеть, но в то же время жаждал увидеть как можно скорее. Столько противоречий теснится внутри одного человека.              Майлз — мой лучший друг и одновременно объект моих безнадежных, глубоких чувств…              Собравшись с силами, чтобы сохранить внешнюю невозмутимость, я без лишних слов опустился рядом, не смея встречаться с ним взглядом. Но, как впоследствии оказалось, напрасно. Он, совершенно не интересуясь происходящим вокруг него, задумчиво выводил в тетради строки, вырисовывая каллиграфические буквы.              Мое внимание привлекла его рука — белая, изваянная тонкими изящными очертаниями костей кисть, покрытая синеватыми венами, которые, на контрасте с мертвенной бледностью его кожи, приобретали отчетливый зеленоватый оттенок. Тонкие, вытянутые пальцы, ногти коротко острижены и на вид очень ухожены. Я даже не знал, что такие аристократические руки могут существовать. Как ни странно, в нем эхом отдавалось все из другой эпохи. Без белого ошейника на шее я его и не видел, а он будто не мог без него выйти из дома.              Лишь только я обратил на нее свое внимание, как он поднял голову. Наши глаза встретились — и между нами сразу протянулся незримый мост жгучего напряжения. Я был обижен и растерян, но внутри меня все еще жила надежда, что он сможет понять, как мне тяжело. Он оставался темной загадкой для меня: его закрытость и молчаливость порой вызывали во мне раздражение, а в особенно одинокие вечера — глубокую печаль. Я хотел, чтобы он знал, что я здесь, в Берлине, рядом с ним, что мне не все равно, но вместо этого я чувствовал себя ненужным. И хотел бы знать, что происходит в его голове, что заставляет его скрываться за этой толстой стеной молчания.              Он ничего не сказал, но его взгляд стал совсем другим, таким пронзительным, опаляющим душу, что у меня по спине пробежали мурашки. Возможно, это оплот моего бурного воображения художника.              Лекция шла своим чередом, она являлась ознакомительной и не несла в себе какого-то особого участия студентов, меж тем никто из нас не проронил ни слова, да и я больше не мог сосредоточиться. Вместо этого я начал размышлять о том, как долго еще смогу терпеть это тлетворное молчание между нами, почему он выбрал именно этот факультатив. Все занятие я украдкой поглядывал на Майлза: его сосредоточенное лицо, высокие скулы, слегка сжатые светло-вишневые губы… Помнят ли они вкус моих мальчишеских губ? Это было одновременно и красиво, и мучительно. К тому моменту я уже перестал верить в его раскаяние и теплиться верой на извинения. Не раз серебряные глаза Майлза скользили по мне, когда он отрывался от своей писанины, и я всякий раз старательно отводил взгляд. Каждый раз они возвращались, как будто он ждал чего-то от меня. А ком в горле сдавливал голосовые связки.       Пытка не могла длиться вечно, вскоре звонок возвестил об окончании занятия. Студенты начали подниматься и собираться в группы. Я собирался уйти вместе со всеми, не задерживаясь, но вдруг услышал его низкий вкрадчивый голос:       — Подожди.              На мгновение сердце пропустило удар, я замер, безошибочно осознавая, кому адресованы эти слова, приклеившись к полу посреди аудитории. В ней уже не было ни души. Я обернулся и увидел, как Майлз не спеша подходит ко мне. Его лицо выражало крайнюю серьезность — небольшая складка меж бровей свидетельствовала об этом, прорезая молочную кожу — при этом оно оставалось таким же уставшим после нашей последней встречи. Синяки под глазами почти не изменились.              — Ты оборонил книгу в прошлый раз, — произнес он, стараясь выглядеть спокойно, хотя в голосе слышалась легкая дрожь.       Он протянул мне ту самую, потрепанную библиотечную книгу, которую я от испуга бросил на пол, совсем позабыв о ее существовании. Значит, он поднял ее, но…              Я вопросительно приподнял бровь. Это было неожиданно. Он никогда не проявлял инициативу в общении и ясно дал понять, что я его достал. А теперь…       — То есть… ты хочешь сказать, что искал встречи со мной, таская с собой эту книжку, чтобы ее отдать?..              Я окончательно запутался в своих чувствах к нему. Он призывает меня забыть о нем, но в то же время он не дает мне забыть о себе. В один момент в нем нет ни капли искренности, а в другой — он так внимателен и учтив, что я теряюсь в догадках.              Майлз, пойманный на моем любопытстве, быстро смутился, сжимая книгу в руках.       — Кхм… П-просто возьми ее, Райт.              — Если твои пальцы избавят ее от мертвой хватки, — уголок моей губы приподнялся вверх в усмешке, наблюдая за его оробевшей растерянностью.       Почему-то мне показалось это забавным: весь такой чопорный и бесчувственный Майлз Эджворт вдруг замялся передо мной.              Опустив взгляд на книгу, он дернулся, и его пальцы разжались, почти уронив ее на пол, но я успел поймать ее, касаясь его руки. Глаза Майлза расширились и замерли в удивлении. Что с ним вообще творится? Он сожалеет о своем поступке или…              — Спасибо! Быть может, я ее даже прочитаю.              Взяв себя в руки, он отпустил книгу, недовольно хмурясь. Он слишком милый, когда сердится.       — Почему такой идиот, как ты, взял ее?              — О нет, старый Майлз Эджворт вернулся, — театрально ответил я, делая вид, что обиделся. Хотя, казалось, мне надо обижаться, только я, наоборот, чувствовал радость от его редкого и такого заветного внимания.              — Я — фон Карма. Сколько раз тебе стоит повторять, чтобы твои умственные способности принимали информацию должным образом? — с нескрываемым раздражением сказал он, резко поворачиваясь и собираясь уйти, а я тут же удержал его, схватив за запястье. Оно показалось весьма тонким, даже через плотную ткань пиджака.              — Пожалуйста, Майлз, не оставляй меня. Пожалуйста… послушай меня, — молитвенно прошептал я, не выпуская из плена пальцев его руку.       Он не сопротивлялся, и я, обойдя его, заметил слабый, почти незаметный след румянца на его фарфоровой коже. Неужели мне удалось пробиться сквозь стену отчуждения?       — Я совершенно случайно нашел эту книгу в библиотеке, потому что… помню, она — твоя любимая. Была.              — Ты помнишь? — с ужасом изумился он, поднимая на меня глаза.              — Разумеется! Я ничего не забыл: твои любимые книжки, твои рассказы о подвигах отца, наши совместные ночевки, твои улыбки, Майлз… наши поцелуи… — последнее прозвучало совсем сипло и сдавленно.       Судя по той буре чувств во взгляде, который он метнул на меня в ответ, я, кажется, задел его за живое.       Я горько продолжил: — Как же ты смог все забыть?.. Неужели ты не помнишь, как мы смотрели друг на друга? Я помню все…              — Мы были детьми… — слабо возразил он.              — Дети не умеют любить?              — Мы были наивны, полны мечтаний и надежд. Но время прошло, и все изменилось! Райт, я не маленький мальчик, в которого ты однажды влюбился. Я уже вырос, я не буду больше играть в детские игры…              Я почувствовал, как в груди закипает гнев. Как он мог так легко отмахнуться от всего, что связывало нас? Я крепче сжал его руку, словно пытаясь передать ему всю свою решимость. Пока он здесь, пока я держал его, я не дам ему уйти или сорваться. Я стремительно терял самообладание, так же как и Майлз.              — Ты не можешь просто взять и забыть о том, что мы чувствовали!              — Зачем мне помнить то, чего нельзя повторить?              — Что?.. — я не поверил своим ушам.       Он отвел взгляд, и я заметил, как его губы дрогнули. Я знал, что он борется с чем-то внутри себя. Может быть, с теми же страхами и сомнениями, которые терзали и меня.       — Майлз…              — Этот разговор подошел к концу. Отпусти меня.              — Послушай, Майлз, — говорил я мягко, но уверенно, не убирая своей руки с его запястья и не отводя глаз с его лица.       Отпустить его — значит дать ему возможность уйти.       — Я не прошу тебя забыть о прошлом. Я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь ради тебя. Мы можем создать что-то новое. Что-то лучшее.       Желваки на его скулах напряглись, а с губ сорвался глубокий судорожный вздох. Я крепко сжимал его запястье, чувствуя ускоренное биение пульса.       — Хочешь, во время обеда ты прочитаешь мне эту книгу? Я бы с удовольствием тебя послушал…              Он смотрел на меня с таким отчаянием, что я невольно улыбнулся, потому что это был совсем не тот Майлз, который в библиотеке был так уверен в себе и жесток.              — Ты оживлял каждую страницу своим голосом и интонациями. Давай начнем с этого…              — Это не изменит того, что было…              — Да, но послужит началом чего-то нового. Пожалуйста, Майлз…              — Я ухожу после обеда…              — Ничего! Давай завтра, — с энтузиазмом перебил я его, и он снова вздохнул.              — Завтра… — наконец повторил он с явным усилием, смеряя меня тяжелым взглядом.              Охвативший меня прилив облегчения и неизмеримой радости был почти физическим. Я не мог поверить своему счастью. Он согласился! Я невольно разжал пальцы, и Майлз, воспользовавшись этим, не глядя на меня больше ни секунды, пошел к выходу, потирая запястье. Я не стал его останавливать. Не хватало еще, чтобы он начал жалеть о своем решении! Я с трудом удержал себя, чтобы не прыгать на месте от восторга. Но и так было ясно, что я выиграл — хоть в этой игре у меня изначально не было ни единого шанса.              Кинув взгляд на циферблат часов, я с содроганием осознал, что вторая пара уже началась, а я снова опаздываю. Я заторопился по коридору, мечтательно убирая книгу в рюкзак, улыбаясь, словно ребенок. Очевидно, впереди нас ждали трудности, но я был готов идти по этому пути рука об руку вместе с ним.