Глава 6. Солнце в твоих глазах
29 июня 2025 г., 21:29
Столовая обыденно гудела фоновым шумом: бряцание посуды, гул голосов, громкий смех студентов и звон столовых приборов. А я задумчиво сидел, уставившись в белую тарелку, в которой лежали три картофельных оладья с зеленью, бездумно разрезая их вилкой на ровные квадратики. Они уже давно остыли, став чем-то наподобие резины, как почему-то и мой неутолимый аппетит. Ларри сидел напротив, с подносом и пустыми тарелками, потягивая кофе и говорил без умолку уже минут пять. Мои уши едва переваривали его болтовню.
Мои мысли не здесь, где-то далеко… Перед глазами стояли излишне худощавые руки Майлза: его синеватые вены, будто нарисованные чернилами на молочной коже, длинные тонкие пальцы с выступающими суставами, что всегда двигались с какой-то нервной точностью. И скулы… боже, эти скулы: острые, четкие, будто вырезаны из камня, подчеркнутые мрачной тенью. Он и сам весь как скрытая тень — ускользающая и отстраненная. Я не предал особого значения, когда впервые застал его на обеде с одним несчастным зеленым яблоком и стаканом чая, оставшихся нетронутыми. Он отказался от той предложенной сладкой булки, хотя она очень ему нравилась. Тогда я нашел этому поступку оправдание: он просто плотно позавтракал — но вскоре понял свою ошибку… Теперь он и вовсе не появлялся в столовой, отдавая предпочтение голоду.
Что же ты делаешь, Майлз… Для чего ты голодаешь?
— Алло, земля вызывает Ника, — голос Ларри врезается в наплыв моих тягостных мыслей, и я поспешно моргаю, возвращаясь в шумную, пахнущую жареной картошкой, реальность.
— Д-да? Ты что-то говорил?
— Черт! Да ты хотя бы притворись, что тебе интересно, как я гениально распланировал твое любовное наступление! — обиженно дуется тот, залпом допивая кофе и со стуком ставя пустой стакан на стол.
— Я слушаю, Ларри, правда, — бормочу я, отложив вилку и потерев лицо руками, словно пытаясь стереть с себя остатки сна, в котором снова был только Майлз.
Мираж моих сновидений, только, к сожалению, в призрачных дремах он стал постоянным и желанным гостем.
— Круто, тогда слушай внимательно, потому что сегодня у нас первый этап операции «Падение павлина». — Он выжидающе складывает руки на груди и бросает на меня оценивающий взгляд, пока я вяло пытаюсь проглотить свой обед. — Ну же, ты выглядишь, как человек, который собирается сдаться, так и не начав.
— Я даже не хочу знать, почему ты назвал это «Падением павлина»… — лишь вздыхаю я.
— А как еще назвать твоего другалька? Мне выгодно вымести этот мусор прочь от моих потенциальных девушек.
— Эй! Майлз не мусор! А как же Ерсэль? Вы что…
— Да, мы расстались еще давно — вчера днем, но это и так самый долгий роман в моей жизни! Хочется чего-то нового. Тем более, я такую горячую цыпочку видел вчера на теории журналистики, просто улет!
— Почему у тебя столько девушек? Чем ты привлекаешь их?
Не то чтобы Ларри являлся неинтересным и узкомыслящим человеком, но все же… В школе девочки, которые как-то мне нравились, только смеялись над моими попытками пошутить и пригласить их на свидание, всегда отказывая. А у Ларри уже была тысяча и одна девушка. Может, и вправду, стоит у него чему поучиться?
— Большой хуй, чувак, — спокойно отвечает тот, даже не моргнув.
Я чуть не захлебнулся собственным воздухом от ужаса, округляя глаза.
— Ларри! — прошипел я, оглянувшись. К счастью, нас никто не услышал и не обернулся.
Он лишь расплылся в самодовольной детской ухмылке и невинно развел руками:
— Ты сам спросил! Но не только это: я не боюсь быть идиотом. Девушкам нравятся идиоты, если они еще и обаятельны. — Батц с важностью кивает.
Я могу только удивленно проглотить кусок картофеля.
— И блин, Ник, попробуй проявить чуть больше независимости. Будь, знаешь, недоступным — пусть ахуеет с того, что тебе все равно на него. Тогда он точно начнет сам интересоваться тобой.
— Ты уверен, что это поможет подтолкнуть его ко мне, а не оттолкнет навсегда? — мрачно уточняю я, вскинув бровь.
— Кого подтолкнуть к тебе? — неожиданно раздается женский голос, сладкий как мед, теплый и бархатистый, когда к нам без всякого стеснения подсаживается Айрис… — Привет.
Я моментально проглатываю все слова, оцепенев. Что она здесь делает? Что-что, а ее увидеть я никак не ожидал. Быть может, они с Майлзом на одной диете?
— О-о-о, что за неземная богиня сошла с небес к нашему скромному столу? — пропевает Ларри, вздыхая и опираясь рукой на щеку, тая точно мороженое в жаркий летний день, любуясь девушкой.
Айрис с неподдельной улыбкой казалась ярким пятном среди привычного гама столовой. Прислонившись своим локтем к столу так близко, я почувствовал легкое тепло от ее руки.
— Это Айрис, Ларри, — тихо сказал я, когда сердце пропустило очередной удар.
Она неотрывно смотрела в мои глаза, не моргая, выискивала в моих зрачках то, что я так тщательно скрывал.
— Ах, та самая, да? Богиня, ты оценила тогда рубашку на Нике? Она, между прочим, моя! — распылялся Ларри, пододвигаясь к нам.
Она слегка покраснела, ловя пристальный взгляд Батца, но ее глаза заблестели с каким-то особенным блеском, когда она снова посмотрела на меня.
— Эм, Феникс… Я тут подумала… — начала Айрис, наконец-то отрывая взгляд и опуская его, играя пальцами по краю стола. — Ты же рисуешь и… может, поможешь мне с плакатом? У нас разбор «Страданий юного Вертера» Гёте, там сцена бала. Я хочу… хотела бы, чтобы было что-то живое, а не просто скучные буквы, понимаешь? Мы могли бы встретиться здесь в субботу и заняться оформлением плаката вместе…
Гёте… Да, я же в Германии, а она — будущий литературовед, точно… Провести время вместе, да… Что-то неприятное кольнуло грудь, но у меня, к всеобщему облегчению, нашлась отмазка — я хотел выходные провести на новоиспеченной работе!
Я замялся и нервно потер затылок:
— О, Айрис, я бы с удовольствием, но… извини, я весь день буду работать, скорее всего. Вряд ли смогу.
С каждым моим словом ее лицо становилось все более грустным и озабоченным, она заметно поникла. А Ларри, наблюдая за этим, как всегда, влез в разговор без спроса:
— Да ладно тебе, Ник. — Он хлопнул в ладони, грозя мне указательным пальцем, на ходу придумывая что-то, за что мне придется его прибить, привлекая внимание Айрис. — После работы он свободен, а в общаге меня вечером не будет — я пойду на тусовку к одному из знакомых. Там, говорят, будет много девочек… Порисуйте у нас.
Слушая, как он предлагает ей провести со мной вечер в своей общаге, я не мог отделаться от ощущения, что это все какая-то подстава. Заметив перемену в моем настроении, Ларри поспешно добавил:
— Это ведь отличный шанс и тебе помочь, и провести время с этой милашкой, ведь так, старик?
Айрис посмотрела на меня с надеждой, и в ее взгляде было что-то, что заставило меня сжать вилку сильнее прежнего, но я тут же спохватился: не надо так реагировать на ее слова, и постарался изобразить улыбку.
Я сглотнул и, собравшись с силами, ответил:
— Да, давай попробуем.
Она засветилась так, будто в ней кто-то зажег яркую лампу посреди ночной дремоты. Надеюсь, не я?.. Если она и впрямь ждала моего согласия, как нечто большее, чем просто помощь с заданием — я скорее захочу воткнуть свою бестолковую голову в университетский забор, чтобы застрять там навсегда.
— Правда? О, это отлично, спасибо, Феникс, ты не представляешь, как ты меня выручаешь! — она рассмеялась, и в этом смехе не было ничего показного, только искреннее облегчение и радость, от которой стало… еще теснее в груди.
Я машинально улыбнулся. Казалось бы, ничего особенного: девушка просит о помощи, тем более по рисованию, я художник, и я соглашаюсь. Верно? Только вот в моей голове все это разворачивалось иначе. В ней все так же необъятно сотрясалось: Майлз, Майлз, Майлз.
Быстро спрятав улыбку, будто она опасалась, что выдаст слишком многое, продолжила:
— Тогда я возьму карандаши, основу для фона и принесу пару книг для вдохновения. У меня есть книга с иллюстрациями к роману — старое издание, я уверена, тебе понравится.
— Звучит… интересно, хах, — неуверенно усмехаюсь я, не зная, что еще ей ответить.
— Увидимся тогда в субботу вечером, Феникс, — подвела итог она, пригладив волосы, вставая. — Не буду вас больше отвлекать, ребята. Пока.
— Пока, малышка, — мило улыбаясь, подмигнул ей Ларри, и она ушла, оставив за собой легкий аромат с аккордами розовых пионов и мимолетную тень мыслей, которая тут же легла мне на плечи, опускаясь как неподъемная плита из камня.
Я медленно обернулся к Ларри, и он встретил мой гневный взгляд со всей той преисполненной, тщеславной уверенностью.
— Зачем ты это сделал? — хрипло спросил я, вновь уставившись в тарелку, где картофельные квадратики выглядели уже скорее как абстрактное искусство, чем привлекательные оладья.
— Чтобы ты официально стал частью любовного треугольника! — рассмеялся он, беззаботно откинувшись на спинку стула.
Раздражение на мою душу все укреплялось.
— Она вполне реальная, Ник. Можешь пока потренироваться на ней, прежде чем перейти к более крупному десерту.
— Потренироваться? Это будет нечестно. Ни по отношению к ней, ни ко мне. Я так не хочу…
— А ты попробуй хотя бы быть рядом с той, кто этого хочет. А не с тем, кто каждый раз бежит сломя голову, стоит тебе только протянуть руку.
Я ничего не ответил, потому что, может быть, Ларри был настоящим идиотом, но в этот раз попал он чертовски точно. Даже после того, как он помог отправить письмо для моей мамы — взял и отвернулся, растоптал все за секунду. Но я видел его строгие глаза, выражающие еле уловимую тревогу: в них отражалось мое решительное лицо, грозовое небо, разорванное темными тучами, и нечто неуловимое, как последний луч заката перед тем, как раствориться во тьме. Мир тогда сузился до бездны его зрачков…
— Заодно скажешь этому придурку, что у тебя в субботу свидание с девушкой. Пусть поревнует, индюк. Ладно, в жопу его, пойдем на физ-ру?
***
Раздевалка спортивного зала встречала запахом пота, дешевого стирального порошка и чего-то металлического. Старые железные шкафчики стояли вдоль стен, местами на них еще остались выцветшие наклейки с машинами или неизвестными музыкантами, полуголыми женщинами, или нелепые надписи, написанные черным маркером на немецком. Только в этот раз я был рад не знать немецкого. Свет ламп под потолком дрожал, сам неуверенный в собственном существовании. Холодный кафель под ногами отдавался мурашками, когда босыми ступнями я касался пола. Я стоял у своего шкафчика, молча, притворяясь скорее неживым, всматриваясь в окружение: кто-то переодевался, кто-то хлопал ради забавы дверцами шкафчиков, смеялся и выкрикивал непонятные фразы. Майлза нигде не было видно. Рядом появился Ларри. — Та-дам, — он торжественно достал серые тренировочные шорты и встряхнул ими, будто это были доспехи легендарного рыцаря. Не придав этому значения, я продолжил натягивать разноцветные носки, желая поскорее исчезнуть отсюда. — Эй, Ник, это — настоящий капкан для подобных петухов, взгляни! — Это ведь просто шорты, Ларри… У меня есть свои штаны. — Это не просто шорты! — он обиженно повысил голос, словно говорил о священном, которое я так активно не возвышал. — На мне они работали безотказно. Особенно с Ерсэль, помнишь, как она забралась на… — Пожалуйста, не продолжай, — я быстро прервал его, выпрямляясь, чтобы оценить «любовный трофей». Прокручивая в голове тысячу способов отказаться, я кинул взгляд на свои обычные черные спортивные штаны, но Батц поспешно навязал мне их в руки, а я, подчиняясь этой его уверенной наглости, только робко сжал мягкую ткань. — Попробуй, Ник, у тебя вон какие красивые ноги, покажи их всем! — Разве во мне красивы только ноги? Он обратит на меня внимание из-за ног? Даже в теории мне не нравилась такая затея — в первую очередь, человека любят не за его тело. Я же не кусок мяса на прилавке, который можно выбрать… Ларри устало закатил глаза, шлепая себя по лицу, будто я сморозил какую-то самую глупую вещь на свете. — Ник, боже. Конечно, нет! Тебя полюбят не только за ноги! У тебя еще чудесная задница, если уж на то пошло. Но ты упускаешь суть! Сначала пусть он клюнет на наживку в виде твоих крутых ног, а уж потом делай с этой пойманной рыбкой, что захочешь — вкладывай свои мысли, ранимость, рисунки, член… ну, ты понял. — Это звучит ужасно… — Это жизнь! Все, одевайся, больше никаких претензий, отблагодаришь старину Ларри потом. Батц принялся сам переодеваться в спортивные вещи. Я же все еще колебался, как будто надеть эти шорты значило предать самого себя. Но потом я представил Майлза — стоящего у ворот с сигаретой, с вечно отрешенным и унылым выражением, всем видом демонстрируя, что я не из его мира. Может быть, я и правда не смогу достучаться до него словами… Глубоко вздохнув, решившись, что последствий за этим, скорее всего, никаких не предвидится, я натянул их на себя, удивляясь, что ткани оказалось чуть меньше, чем я рассчитывал. Они обтянули бедра и сели весьма плотно, чуть выше колен, подчеркивая все, что обычно скрыто. Не вызывающе, нет, но… слишком заметно. Мышцы ног проступали ясно. Все это казалось абсурдным до безобразия, странным и нереальным. Ларри, конечно, не удержался от смешка: — Вот это да, Ник, тебе ходить надо в трусах — все девчонки и мальчишки попадают. Смотри какие у тебя бедра! Он не устоит, зуб даю. Никто не устоит. — Может, все-таки… — Нет! Ты хочешь его трахнуть или нет? Казалось, на этот вопрос обернулись все, кто присутствовал в раздевалке. Почему я решил, что записываться на англоязычные лекции с Ларри — отличная идея?! От стыда мне захотелось молниеносно провалиться под землю, как это делают страусы. Но тут, подобно спасительному кругу, где-то за спиной громко хлопнула дверь. Я резко обернулся — сердце рванулось далеко вперед, оставив разум где-то позади. Это… это был не Майлз. Всего лишь какой-то парень, швырнувший рюкзак на лавку со злобным грохотом, остальные перевели свое внимание на него. Где же мой Майлз? Неужели он не сдержит слово и не придет? А если бы я заболел после вчерашней непогоды — ему было бы все равно? Он бы даже не пришел поинтересоваться? Каким же он стал бесчувственным… И все же я не переставал смотреть на дверь, словно одним только взглядом мог заставить ее распахнуться. Мне так хотелось, чтобы мои догадки были неправдоподобными, но с каждой секундой моя непоколебимость грациозно рушилась. — Пошли уже, романтик, — по-доброму хлопнул меня по плечу Ларри. Сложив оставшиеся вещи в шкафчик, мы вышли из кампуса. Сентябрь в Берлине дышал последним теплом, словно не решаясь окончательно проститься с летним покоем. Солнце, низкое и медовое, заливало спортивную площадку слабым золотистым светом, а легкий ветерок шевелил едва пожелтевшие листья могучих каштанов и лип, разбрасывая по асфальту первые рыжие искры осени. Мне совсем не нравилась биполярная погода в Германии. Ларри, не теряя времени, разбежался и с ходу запрыгнул на турник, повиснув на одной руке, говоря: — Если твой принц не явится, может, хотя бы кто-нибудь оценит твои новые шорты? Ну, кроме меня. Я нервно сглотнул: а вдруг он действительно не придет? Вдруг вчерашний дождь, упорно хлеставший по асфальту, настиг его слабый иммунитет. Вдруг он всего-навсего болел и поэтому не ел и выглядел как живой труп. Неважно — его все еще не было, а я переживал. Ища его взглядом на каждом повороте, у каждого столба, будто он должен был выйти из-за деревьев, я все больше и больше чувствовал тоску. И в тот самый момент, когда преподаватель начал нас выстраивать на построение, собираясь начать перекличку, я опустил взгляд в землю, вздрагивая от ветра, пробегавшего вдоль позвоночника. Этот ветер будто горько напоминал, задирая мимолетно мою футболку и насмехаясь: ты здесь один… Внезапно весь гул неугомонно болтающих студентов замолк. Будто сам ветер, повинуясь незримому, стих. И я знал, знал, еще до того, как поднял глаза — это он. Майлз… Он появился с неторопливой, решительной и точной походкой, точно зазнавшись своей значимостью. Красный спортивный костюм — глубокий оттенок алого вина, с незначительным шелковистым отблеском, с серебристыми лампасами по бокам, молния, расстегнутая на груди, будто специально, чтобы показать идеально белую футболку под низом. Он с прямой осанкой, подобно гордой лани, ступавшей по свежевыпавшему снегу, без капли суеты. А на шее у него — бог мой — красовался светло-бежевый платок, аккуратно повязанный в узел. Куда делась та белая доисторическая штука?! Он выглядел… великолепно. Вопиюще потрясающе. Как человек, который пришел не бегать, а позировать на красной дорожке Голливуда. — В строй, пожалуйста, — отозвался преподаватель, нарушив молчание, но даже он заговорил тише, разглядывая Майлза чуть дольше, чем следовало бы. Снова в груди возникло липкое, неприятное чувство. Майлз, приближаясь, бросил на меня беглый, слегка удивленный взгляд сверху-вниз. На секунду — но мне хватило, чтобы растаять окончательно и забыть как дышать. Его взгляд скользнул ниже и уголок рта дрогнул — почти невидимо, заставив мои щеки заалеть. Проклятый Ларри с дурацкими шортами… Встав в конец шеренги и склонив голову, как опоздавший, вся наша группа неосознанно пялилась на него. — Карма, — обратился снова наш физрук к нему с более резким тоном, видимо, осмелев. Майлз, поджав губы, откинул челку, поравнявшись со всеми нами взглядом. — Карма, сними платок. У нас стандартная спортивная форма — никаких аксессуаров, — продолжил он, стараясь звучать как можно увереннее. Посмешище. Майлз изогнул брови, оглядываясь на всех нас, будто опасаясь невообразимого, и ответил что-то по-немецки, специально, чтобы мне было не понять: — Ich habe da eine Narbe… wenn es möglich ist, würde ich das Halstuch gern behalten. Его голос был мягок, вежлив, но вместе с тем в нем была такая твердость, такая сдержанная достоинством просьба, что на миг стало не по себе всем. Разумеется, он знал, что немецкий мне неизвестен. Физрук же — мужчина средних лет с седыми волосами — вдруг смягчился и на секунду замер, обдумывая, имеет ли право перечить ему… Почему в этой стране все так пугались эту фамилию? И почему Майлз решил, что ему она нужна? Чтобы запугивать всех и получать то, что хочется, как капризному ребенку? — Ладно, оставь. — Он хмыкнул и отвернулся, махнув рукой. Майлз коротко кивнул и больше ничего не сказал, пряча за пепельной челкой половину лица. А я не сразу понял, что затаил дыхание, однако скинув оцепенение, я выдохнул и склонился к парню рядом — светловолосому, с веснушками и незнакомому. — Ч-что он сказал? — прошептал я, хриплый голос дрогнул, предчувствуя неладное. — А, он сказал, что у него под платком шрам, и спросил, можно ли оставить его. — Парень спокойно пожал плечами. — Наверное, после операции или, возможно, аварии. Внутренне во мне все сразу сжалось, пальцы неосознанно сжались в кулаки. Невидимая искра ударила по нервам. Нет. Нет, это была ложь. Тонкая и изящная. Я знал, потому что знал Майлза. Точнее, я думал, что знал, а теперь просто чувствовал, интуитивно — в изгибе его бровей, в том, как он отточено говорил, не глядя в глаза, в неестественном жесте, поправляя платок. Шрамы не прячут с таким благоговением. На моем теле шрамы тоже успели оставить свой былой лоск — на левом колене, шершавый и выцветший — подарок от старого клена во дворе дома, с которого я сорвался в семь лет. Помню, как визгливо заскрипели ветки, свой нелепый, испуганный крик и как ветер свистел в ушах. Кровь тогда сочилась густо… А Майлз стоял в двух шагах, пряча свой якобы шрам под шелковым платком, будто это не отметина, а явный стыд и ужас. Что-то тут не сходится… Что ты так упорно скрываешь, Майлз? Но раздавшийся свисток выдернул меня из мыслей. Физрук, явно довольный тем, что все-таки сохранил хоть какую-то иллюзию контроля, громко скомандовал: — Круг — в легком темпе, не отставать! Пошли, пошли, пошли! Я непроизвольно двинулся вперед вместе с остальными. Кроссовки скользили по гравию, кто-то сбоку уже шумно задышал, напоминая ворчливых пенсионеров, впереди послышались приглушенные шутки. Ларри, как ему и следовало, последовал за какими-то девушками, а веснушчатый парень, к которому я обращался, исчез где-то в гуще ребят, и я остался внутри себя — наедине с бешеным сердцем и чугунными, мрачными мыслями. Майлз, разумеется, бежал где-то позади. Я не оборачивался. Слишком боялся увидеть, что он все тот же — сдержанный, холодный, элегантный. Моментами, в его светлых глазах, когда расцветают бутоны искренности, он совсем другой. Не такой, какой показывает себя на людях. И я слишком боялся, что мне захочется остановиться, подойти и спросить: Почему ты постоянно врешь, Майлз? А может быть, еще хуже: боялся, что он посмотрит на меня в ответ, распознает в глазах мой протест, и просто усмехнется по классике жанра. Как будто все это — лишь незамысловатая игра, где он знает правила и расставляет свои пешки, а я даже не понимал, что на поле. Не оборачивайся. Однако тело предательски не слушалось, от чего я стиснул зубы. Не оборачивайся, Феникс… Только не оборачивайся. Но все мои усилия пали даром, чисто детское любопытство взяло верх: плечи напряглись, шея коварно подалась назад — всего на миг, ровно настолько, чтобы мельком поймать размытый силуэт в алом. Майлз бежал легко, почти небрежно, будто его ноги едва касались земли. Как тогда, в детстве, когда мы наперегонки мчались под дождем со школы до его дома. Всплывшее воспоминание обожгло грудь. Ведь сейчас между нами была не просто дистанция, а явная ложь… Хотя, я и сам с ним не до конца был честен. В конце концов, мы добежали до дальней линии поля, и я почувствовал, как тень скользнула под ногами. Мои глаза сами собой уставились на него: Майлз поравнялся, не глядя на меня. Его дыхание было учащенным, вместе с тем почти бесшумным, на бледном лбу блестели капли пота, а идеально уложенные серые волосы теперь ниспадали в небольшом, сумбурном хаосе. Он поправил платок, скользнув взглядом по мне — мимолетно, нарочито случайно. — Ты сегодня особенно заторможенный, Райт, — безэмоционально произнес он, и в его голосе не прорезалась ни злость, ни насмешка. Только безропотная усталость. Я неохотно выпрямился, давая себе отдышаться, дивясь его первым шагом к моему вниманию. Шорты сработали? — А ты сегодня особенно… Что? Лживый? Отстраненный? Слова застряли в горле, как осенний лист, прибитый сильным дождем. — …особенно киноварный, — выдохнул я, не найдя ничего лучше. Вот дурак, что ты вообще несешь?! Он требовательно выгнул бровь в немом вопросе, будто впервые за долгое время услышал что-то недосягаемое его сверхмозгу. Мои губы еле заметно тронула усмешка — попался! — Это еще что за… комплимент? — Цвет твой. Ну, костюма. — Я неопределенно пожал плечами, делая вид, что говорю обыденно, а не сгораю изнутри одновременно и от стыда, и от издевки над ним. — Похож на киноварь. Такой… знаешь, насыщенный, почти кровавый, багряный. Мы цвета проходили на живописи, я его запомнил, потому что… ты всегда одет в похожий цвет… Майлз на секунду замер, распахнув свои поразительные глаза, эти слова что-то в нем задели. Мои глаза, в свою очередь, завороженно сверлили его. На этот раз он не отвел их. Мы стояли на залитом солнцем краю поля, дыхание пока еще не пришло в норму. — Ты запоминаешь цвета, которые тебе напоминают меня? — недоверчиво спрашивает он, когда на лице прорезается тревожное сожаление. Торопливо я несколько раз киваю, осознавая масштабы своей слепой влюбленности: да, запоминаю — каждый оттенок, каждый блик, каждую его тень. Я был во многом честен перед ним, в отличие от него — он ни в чем. Зачем, зачем он врал? Светлые глаза вдруг ядовито и зловеще сверкнули, будто прочитав мои мысли в миг, подобно богу мудрости Одину. — Ты врешь, я знаю… — слова сами сорвались с уст, прежде чем я успел их обдумать. Он ни капли не удивился, только чуть прищурился, а затем, горько усмехнувшись, качая головой, прошептал с оскоминой: — Конечно, знаешь… По позвоночнику пробежал ледяной озноб, хоть солнце и продолжало припекать спину. Его надтреснутый шепот звучал так, будто доносился из глубокого колодца, где годами покоилась боль. Я лицезрел, как его пальцы непроизвольно сжали край платка, пытаясь задушить собственный нервный жест. Сердце рухнуло куда-то вниз, оставив за собой пустоту в грудной клетке. Почему всегда так тяжко узнавать настоящего Майлза без вычурной отрепетированной маски? — Майлз… — мой голос сорвался на хрип. Я протянул руку, но замер в полушаге, испуганный собственной дерзостью, а тот сразу отпрянул, испугавшись не меньше моего. — Начали разминку! — гаркнул физрук, и реальность, как туго натянутая резинка, вернулась с хлопком. Он отступил, как от обжигающего пламени. Поистине, это оно и было. Бросая на меня испепеляющий взгляд, он вырвался из этого невольного созвездия устрашающего молчания, вскидывая горделиво голову, и вернулся к нашей группе, полностью игнорируя мое присутствие, будто меня не существовало никогда. Следующие десять минут мы делали обычную разминку: круговые вращения головой, наклоны в стороны, взмахи руками, приседания, выпады и растяжка ног. Много чего, одним словом. Майлз не смотрел на меня ни разу за все это время. И это показное равнодушие било куда больнее любых слов. Когда нас наконец выстроили в две команды для футбольного матча, я встал на левый фланг, а Майлз, как по насмешке судьбы, оказался в другой команде и прямо напротив. Нахмурив брови, он разминал кисти рук, будто собирался не играть в футбол, а вступить в какую-то личную дуэль со мной. Что ж, я был не против. — Игнорируй его, забыл уже что ли, Ник? Пусть сам за тобой побегает, петушара, — шепнул на ухо Ларри, вынырнув где-то сбоку. К счастью или к несчастью, он играл в моей команде. Открыв рот, чтобы вымолвить хоть слово, я быстро его закрыл, услышав свисток. Футбольный мяч сорвался в игру, а толпа рассыпалась по позициям, представляя хаотичный муравейник. Я старался держаться подальше от него, физически ощущая между нами напряженную электрическую границу. Мяч, между тем, летал по полю, оставляя заметный след пыли, а игроки носились взад-вперед, пытаясь забить беднягу в ворота. Мы с Майлзом были на разных концах поля, но он не упускал меня из виду. Я чувствовал это каждой клеткой, будто он прожигал во мне дыру, не отрывая взгляда. Сосредоточиться на игре не получалось. Вскоре мяч влетел мне под ноги, я пошатнулся и чуть не упал. В последний момент Майлз успел подхватить меня за локоть, несмотря на то, что находился на расстоянии пару метров. Я даже не успел удивиться, как он оказался рядом, и в тот же момент он отпустил мою руку. Подняв округленные глаза, я заметил, что Майлз совершенно спокоен, только на его лице мелькнула некая досада. — С-спасибо, Майлз… — Я никак не мог прийти в себя от изумления, и лишь хлопал ресницами. — Осторожнее, Райт, — с раздражением прыснул он, собираясь, видимо, продолжить игру и отойти, но тут случилось нечто непредвиденное: жесткий пас, которого я даже не заметил, и — резкий сильный удар. С глухим характерным хлопком мяч больно врезался мне в лицо. Звон разлился по черепу, как расплавленный металл. Я сразу же почувствовал, как отяжелели веки и подкосились ноги. Что-то теплое заструилось по губам. — Райт! — единственное, что я услышал сквозь нарастающий гул в ушах. Земля встретила меня достаточно жестко, но боль от падения потерялась где-то на фоне огненного удара по переносице. Как подкошенный я рухнул на траву и как в тумане услышал, что надо мной склонился Майлз, пытаясь привести меня хоть немного во вменяемое состояние. Я с трудом разлепил глаза — вокруг все расплывалось перед ним. На фоне яркого палящего солнца он казался чем-то неуловимо неземным, как будто не человек вовсе, а призрак моей одержимости. Мои ресницы дрогнули и через звенящий жар в голове, я различил его силуэт — склонившийся, напряженный, в ужасе распахнутыми глазами. Майлз… Мой свет в конце туннеля. Его лицо, едва прикрытое падающими прядями серых волос, было вдруг так близко, так не по себе нежно очерчено солнечным светом… Золотистые переливы играли в его глазах, неумолимо меняя их цвет от ледяного пепельного до почти прозрачного, словно серебристая дымка над озером поутру. В них отражалось небо. Однако в этот момент в них было что-то странное — ни гнев, ни усталость, ни раздражение. В них была тревога — честная и неподдельная. Мне показалось, что я провалился в них, отрицая полностью существование остального мира. — Райт… — его голос сорвался на жалобный хрип. Внезапно он испуганно обернулся, чья-то тень закрыла его красивое светящееся лицо, а тот продолжил: — Lassen Sie… ihm… Hilfe… На слух воспринимать немецкий стало совсем невыносимо,мои уши могли воспроизводить только обрывки каких-то слов, а разум, упираясь, отказывался здраво соображать. Я больше сожалел, что не вижу фарфорового лица Майлза в жидком расплавленном золоте, оставляющем на коже россыпь искр. Солнце как будто тоже знало — без него это лицо было бы лишь холодной маской безразличия, а так — по-настоящему оживало, таяло в сверкающих лучах. Наконец, он повернулся ко мне, а непрошенная тень исчезла, уступив место свету. Он всматривался в меня, нахмурившись, а его пальцы, дрожащие, неуверенные, дотронулись до моего лица, как будто он боялся, что я исчезну. Мягко коснулся подбородка, большим пальцем смахнул кровь с нижней губы — жест нерешительный, слишком интимный, чтобы быть случайным, отчего я слабо выдохнул. А Майлз вдруг с неожиданной решимостью подхватил меня под плечи, приподнял и притянул к себе. Я оказался у него на коленях. Мне показалось, что сам воздух дрогнул. Словно все вокруг нас замерло: ни голосов ребят, ни шагов, ни паники — только его срывающееся дыхание и мое. Он снова осторожно коснулся меня — моей щеки, скользнув по скуле, и запрокинул мою голову. Все, что оставалось мне — только подчиниться, вверить шею и затылок его хрупким тонким пальцам, закрыть глаза и замереть. — Не спи, Райт, открой глаза, — сурово прошептал он, почти не дыша. Вяло кивнув, я вновь попытался сфокусировать взгляд — лицо Майлза в такой опасной близости. Какой же он чертовски красивый… Майлз обнял меня осторожно, придерживая спину, и в следующую секунду достал из кармана бордовый платок с золотой каймой — доисторический старомодный носовой платок, прямо как и его белая удавка на шее: все из одной оперы. Бордовый шелк прижался к моему носу с трепетной бережностью, мягко надавливая, отчего я еле слышно зашипел. Ткань была прохладной и пахла чем-то старым, напоминавшем мыло — мятой и лавандой. — Держи голову так. И не смей терять сознание… Когда ты говорил, что поймаешь мяч носом, я думал, что это безобидная шутка, но, очевидно — нет. Ненормальный. — Он смотрел прямо в мои глаза, хмурясь и сердясь. Но за этим раздражением читалась такая спрятанная тревога, что я хотел дотянуться до его лица — стереть с него все это, сказать ему, что все в порядке, что я жив и умирать не собираюсь. Моих сил, впрочем, хватило только на вздох. Я утонул целиком: в его глазах, в этих серых студеных водах, где плясали светлые блики — солнечные зайчики. — Ты вечно нарываешься, — обреченно продолжал отчитывать меня он, не отрываясь от моего лица, сдвигая брови. — Бежишь, не глядя, не думаешь, не бережешь себя… Сколько лет прошло, ты должен был вырасти, но ни черта не меняется. Ты как был маленьким ребенком, таким и остался. — Ты красивый… — вдруг зашептал я, сам удивляясь, как легко и просто это сорвалось с губ. — Безумно красивый… Он растерянно несколько раз моргнул, хлопая белыми ресницами, а потом хмуро выдохнул, не в силах удержать язвительной усмешки: — Ты сейчас весь в крови, а продолжаешь нести чушь. Господи, Райт… За что мне это? — Это не чушь, — почти сразу запротестовал я, едва слышно, набравшись сил. — Это то, что я вижу и чувствую. Красивый, особенно, когда злишься и когда заботишься, когда ты так близко… Он смотрел на меня долго, пристально, а взгляд его был тяжелым и пронзительным, как рентген, вглядывался в меня по-настоящему: до кончиков ресниц, до мелких трещинок на губах, до самого моего сердца. А я же… я смотрел на него, будто бы в последний раз, с невозможностью отвести глаз. С какой-то дикой преданностью, с готовностью раствориться в этом лице, если он позволит. Мои глаза скользили по его идеальным чертам: тонкий вздернутый нос, румянец, расцветший слабым пятном на очерченных скулах — то ли от ветра, то ли от волнения — и губы, приоткрытые от сбивчивого дыхания. Он так прекрасен. — Ты идиот, — сдавленно в ответ прошептал он. Но это прозвучало не как оскорбление, а как обращение со странной овеянной нежностью. Кровь больше не текла так обильно, и, может быть, именно это придало мне энтузиазма с трудом улыбнуться. От вида улыбки у Майлза, кажется, мгновенно отлегло на душе, он заметно успокоился, милая складочка подле бровей исчезла. Серая, почти дымчатая челка спадала ему на лоб, сбившись от бега, легкий ветер колыхал ее, заставляя танцевать. Этот маленький хаос в его обычно совершенном до безобразия облике — казался мне самым живым, самым настоящим из всего, что я за последнее время видел. И впервые за долгое время мне не захотелось быть в другом месте — ни в прошлом, ни в будущем, а только здесь — на его коленях, с его руками, под чутким взглядом серебряных глаз. — Если бы ты видел, как ты сейчас выглядишь, Майлз… Солнце так ярко освещает твое лицо… — Но не ярче чем твои синие глаза… — неожиданно подхватил он, и тут же замер, будто не веря, что эти слова сорвались с его губ, прикусывая их. Тишина повисла между нами густой паутиной. Я уже не дышал, а лавина из чувств накрывала с головой. — Я-я… прошу прощения, я не должен был этого гово… — Мне очень приятно это слышать… Мои обмякшие пальцы вдруг мягко сжали его запястье — боясь травмировать бархатную кожу, которая и без того была разукрашена гематомой — все еще прижимавшее платок к моему лицу — я не дам ему уйти. Какая у него гладкая кожа… Я снова перевел взгляд на его губы, внезапно очаровавшие меня — тонкие, изогнутые, словно выточенное резцом изваяние, губы, которых так хотелось украдкой коснуться. В их сдержанной линии читалась тайна, будто они краснели от собственной откровенности, от того, что дневной свет так явственно обнажал их четкий контур. Эти губы, чуть приоткрытые, хранящие тень насмешки или обещание клятвы, влажно поблескивали под солнцем, как металл, опаленный зноем. В них было что-то целомудренное и в то же время манящее — недосказанность, зовущая переступить запрет, поцеловать его… — Райт! Карма! — грубый голос физрука разрезал тишину, как острый нож яблоко. Мы вздрогнули, и только сейчас я обратил внимание на то, как же тесно он наклонился ко мне, когда отпрянул. — Кровь остановилась? Тебе лучше, Райт? Карма, подними его и отведи в медпункт. Сейчас же. По единице поставлю, идите. Единица — высшая учебная оценка в Германии. После буквенной шкалы в Америке, к такой тяжело привыкнуть, у немцев все строже с оценками, и если в моей школе ценились не только знания, но и активность, то здесь ценилась глубина знаний по большому счету. Реальность с грохотом разбила меж нами щемящие цепи, и ко мне заодно вернулась головная боль. Майлз напрягся, а тень пробежала по его лицу. Он, стиснув зубы, решительно перекинул мою руку себе на плечо, встал, помогая и мне подняться. Перешептываясь, стоявшие все это время поблизости студенты, расступились пред нами. Ларри, улыбаясь во весь рот, показывал мне палец вверх. Голова гудела, а ноги ощущались ватными как у пьяного. Солнце падало нам под кроссовки, рисуя две слившиеся тени — одну длинную и статную, другую более шаткую, но зато неразделимые. Я послушно шагал рядом, не решаясь дышать, чувствуя, как на его спине напряжены мышцы. Он будто собрался в комок и замкнулся — снова став тем неприступным Майлзом. Когда мы зашли в кампус, минуя длинный коридор, я не выдержал тягостной тишины: — Майлз… Останься со мной. Не уходи, — попросил его мой грустный голос. Недолго, впервые за всю нашу дорогу, он бросил на меня терзающий взгляд и, ничего не сказав, опустил его в ноги. Расстройство, которое я испытал в тот миг от его молчания и отстраненности, было так велико, что я почти физически ощутил свою обиду комом в горле. Медпункт, как и полагается, источал запах спирта и стерильной прохлады. Майлз медленно усадил меня на кушетку, будто я был фарфоровой вазой, пока я сверлил его отчаянным взглядом, но он не удосужился встретиться с моими требовательными глазами. Молча отступил к двери, не проронив больше ни слова. Только на прощание, уже почти вышедший, он задержался, чтобы оглянуться через плечо — на один короткий миг, на долю секунды — и вышел. Придурок… Запрокинув голову для осмотра врачом, беспокойство нарастало и пронизывало до кончиков пальцев, но, благо — ушиб без сотрясения. Денег на лечение у меня явно не нашлось бы. Доктор Шульце — пожилой мужчина с седыми бакенбардами, заверил, что отделаюсь синяками под глазами. Для меня это нестрашно. Страшно другое… Когда наконец разрешили встать, я поднялся слишком быстро, почти оступившись, и вышел в коридор, оторопев: Майлз все это время стоял у стены, прислонившись плечом к ней и скрестив руки. Я застыл на пороге как вкопанный, ощущая укол непонимания и злости. Майлз сразу обернулся ко мне, его уста задрожали в немой исповеди, но взяв себя в руки, он громко выдохнул и спросил: — Ты в порядке? Я неуверенно кивнул, не доверяя ему. Забавно, как быстро он смог воздвигнуть неприступную крепость. — Я… Позволь мне проводить тебя до общежития, — стараясь не запинаться и говорить спокойно, он на контрасте резко оттолкнулся от стены и приблизился. В любой другой ситуации, я бы испытал безмерное счастье: Майлз проводит меня до общежития! А вдруг он решит остаться? Однако сейчас я испытывал мерзкий осадок от всех его перемен настроения. Мое терпение подошло к концу. — Нет, Эджворт, я сам дойду. Оставь меня. Он быстро понял мою горечь, нахмуриваясь. — Райт… Сейчас не время для обид. Позволь тебе помочь, прошу тебя, не упрямься. Майлз стоял передо мной с напряженной решимостью. Его бархатный голос был строг, но глаза — в них плескалась буря и шторм, в каждом слове ему приходилось преступать самого себя. Я неожиданно так же сдался, ломаясь под серыми глазами, как и обиделся — просто молча кивнул, несмотря на желание сказать что-то колкое. Мы шли молча, но на этот раз тишина между нами была другой — натянутой, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасады и окна золотисто-розовым светом. Иногда наши руки случайно касались друг друга, и от этих легких прикосновений внутри у меня все снова горело. Я терял голову без него, но с ним — еще больше. И вот — дверь общежития. Мы остановились, волнительно переглядываясь. Я поднял глаза на него и вдруг с новой силой осознал, насколько же он был рядом… и как все равно был далек. — Зайдешь? — спросил я, зная наперед ответ. Конечно, он уйдет. Он всегда уходит. Он посмотрел на массивную дверь, прикусил нижнюю губу и покачал головой: — Нет. Очевидно. Мои губы исказила кривая усмешка. Он смотрел на меня завороженно, не моргая. И в этих глазах полыхали все непрожитые слова, все сдержанные прикосновения. А когда Майлз отступил на полшага, я уже не мог сдержаться. В груди что-то отчаянно треснуло — надломленное, сырое и беспомощное. Я почти в истерике шагнул к нему и крепко обнял. Его тело напряглось, стало жестким и неподатливым под моими ладонями, будто они его обжигали. Я явно чувствовал, как его сердце бешено колотится, и, не испытывая никакого страха, только сильнее вцепился в его спину, боясь отпустить и прижимаясь лбом к его плечу, невзирая на едва заметную боль. В носу защекотало от запаха его вкусных духов — морозная, мятная свежесть, такая до боли знакомая, он пахнет любовью. Я не мог наглотаться воздуха, не мог сказать ни слова, да и не хотел. Это будто наркотический приступ. А Майлз… он стоял как статуя. Неподвижный. Лишь руки его опустились по швам, не отвечая ни грубостью, ни отторжением. Был ли этот шаг тем, чего он ждал и боялся? Его дыхание вырвалось сквозь зубы, с хриплым, сдавленным звуком. И тогда его ладонь неловко легла мне на спину, проводя вверх по позвоночнику, будто отсчитывая каждую косточку. Я растаял, ощущая, как его грудь тяжело поднялась, потом опустилась, а ладони с дрожью сомкнулись на моей спине. — Я устал, — беззвучный шепот, слетевший с его губ, показался мне оглушительным раскатом грома. — Я тоже… Чтобы тебя понять — нужно с ума сойти… — Лишь безумцу хватит смелости меня понять, Райт… — Я безумец, Майлз? — Ты сумасшедший… Ум рядом с тобой бессилен — это я давно понял… Его подбородок почти касался моей макушки, и в какой-то момент я закрыл глаза, чтобы не думать ни о чем — ни о сегодня, ни о завтра. Мы стояли так долго. И все, что происходило вокруг, стало неважным. Но все хорошее не длится вечно. Он первым отстранился — медленно и с внутренним усилием. Только тонкие губы предательски дрогнули, выдавая, что все происходящее было для него не менее сокровенным, чем для меня. Я не стал удерживать его. — До скорой встречи, Райт. — Он глухо выдохнул мое имя почти с молитвенной интонацией. — Поправляйся. — Да… Да, спасибо. Спасибо за заботу. Он повернулся, выпрямившись, и пошел прочь потерянный. Я смотрел ему вслед, пока тот не исчез за углом, только тогда смог пошевелиться. Поднявшись по лестнице, я молча открыл дверь своей комнаты в общежитии. Ларри не было. Еще не переступив порог, я ощутил, что вот-вот задохнусь от переполняющих меня чувств. Я вошел и, не включая света, закрыл за собой дверь, прислоняясь к ней спиной и закрывая глаза. Холод дерева облегченно прижался к лопаткам, заставив меня тяжело выдохнуть. В темноте под веками — его глаза, пепельные и глубокие, а в тишине комнаты — его мелодичный голос. В этот миг я понял: он не просто позволил обнять себя. Он отдал мне ту часть себя, которую прятал даже от себя самого. А шорты ведь помогли!***
Больше мы с Майлзом не пересекались на этой неделе. То и дело мои руки постоянно вырисовывали обрывки его внешности, как только появлялась свободная минутка от учебы: статный профиль, светлые волосы, выразительные глаза, залитые солнечным светом, чуть вздернутый нос и чувственные губы. В каждом штрихе — желание сохранить отпечаток моей любви. Суббота выдалась прохладной и удивительно трудной. Целый день я провел в цветочном магазине, помогая Хельге. Старый, но уютный магазин на углу улицы будто был храмом живого: влажный аромат красивых роз и пряных гортензий, зелени создавали вокруг почти волшебную атмосферу. Здесь все дышало жизнью. Я подметал полы, застревающие между плиток лепестки или стебли, выносил коробки с обрезками, занимался всякой мелочью, но все равно чувствовал себя частью чего-то прекрасного. Незаметно для себя, замирал, наблюдая, как Хельга вплетает эвкалипт в охапку пионов или как ловко расщепляет стебли ножом, чтобы они дольше стояли в воде. Мне казалось, что это и есть своеобразное искусство — в таком вот простом, пахнущем землей и розами, труде. К вечеру я вымотался донельзя, но, к сожалению, вместо того, чтобы прийти и беспроблемно вырубиться, ко мне пришла Айрис с плакатом и книгами. А еще она принесла милые кексики с розовой глазурью, которые приготовила сама… И от этого жеста мой желудок сжался в тугой узел. Устроившись на моей кровати, я принялся на скорую руку перерисовывать иллюстрацию из книги, сохраняя безопасную дистанцию с ней. Айрис болтала о чем-то повседневном — о профессоре, который снова опоздал на семинар, о том, как она чуть не забыла свой абонемент в библиотеку, о новом вкусе кофе в столовой. Я же неловко усмехался, стараясь не встречаться с ней взглядом. Однако ее колено случайно коснулось моего, когда она подвинулась. Запах ее духов — сладких, с нотками ванили и чего-то цветочного душил меня. — Ты всегда так красиво рисуешь, — вдруг сказала она, глядя мне в лицо с интересом, внимательно. — Эм… Да, спасибо… — Встретившись с ее карамельными глазами на миг, она довольно улыбнулась, а я совсем стушевался, потупив взгляд. — Ты сегодня какой-то рассеянный. — Она наклонилась, пытаясь поймать мой взгляд, и ее шелковистые волосы скользнули по моему плечу. — П-просто устал. Целый день с цветами, сама понимаешь… С Майлзом мне не страшно, я чувствую себя героем, способным изменить этот тленный мир, но с Айрис… Мне совсем такого не хотелось. — Может, тогда передохнем? — Я устал и хочу спать, поэтому будет лучше, если я поскорее дорисую. Айрис чуть обиженно поджала губы, но виду не подала и решила не сдаваться. — Кстати, ты знаешь, у нас в вузе есть театральный кружок? — Она провела пальцем по краю книги, рисуя невидимый узор. Мой карандаш замер на полуслове. И библиотекарь про это говорила… — Правда? — Я невольно поднял глаза, и девушка тут же уловила мой интерес. — Ага. Я записалась. — Она снова лучезарно улыбнулась, слегка наклонив голову. — Там как раз ищут художника для декораций. Можешь попробовать. Хочешь, сходишь со мной на репетицию? Посмотришь, как все устроено. Я ненадолго задумался, не останавливаясь штриховать ватман. Усталость тянула в сторону кровати, одиночество без Майлза — в сторону мрака, а Айрис… Айрис предлагала отвлечься. И мне это, возможно, было нужно? Тем более, моя любовь к любому виду творчества меня однажды погубит. — Хорошо, — наконец выдохнул я, слово с тяжестью соскользнуло с языка. — Я знала, что тебе понравится, — тихо прошептала она с почти детской радостью, просияв. — Только посмотреть, — уточнил я, но она уже не слушала, слишком радуясь даже такому крошечному согласию. Когда плакат был наконец закончен, я аккуратно поставил карандаш, потянулся и, прежде чем встать, бросил короткий взгляд на Айрис. Она смотрела на меня со странным ожиданием, так, будто я был единственным светом в комнате. Медленно, как в замедленной съемке, она приблизилась ближе и лицо ее чуть наклонилось к моему. С ужасом я распахнул глаза, не решаясь сдвинуться с места. Ее взгляд метался между моими глазами и губами. Однако мой подбородок остался неподвижным. Я смотрел на нее с хрупкой жалостью. — Мне правда нужно спать, Айрис. Мне завтра на работу, — произнес я с натянутой мягкостью и попытался улыбнуться, приободрив ее. Заторможено она отпрянула, а ее щеки вспыхнули румянцем, глаза остекленели. — Конечно, — прошептала она, слишком бодро, слишком неестественно. — Я… я пойду. Спасибо за помощь, Феникс… Она начала собирать вещи с преувеличенной аккуратностью, не глядя на меня, не говоря ни слова. Я встал, роняя карандаши на пол, и сделал шаг к ней. — Айрис, п-прости… Я… правда ценю все, что ты делаешь. Ты чудесная. Просто я… — это было слабое, жалкое объяснение, но лучшее, что я мог выдавить и то — не до конца. — Все в порядке. Встретимся тогда на репетиции? — Ее глаза заволокла влажная пелена, а голос стал более низким. Я поступаю как последний мудак… — Да, я приду. — Я кивнул, чувствуя, как что-то холодное опускается в легких. Проводил ее до двери, стараясь не замечать, как ее пальцы судорожно сжимают ремень от сумки. Она повернулась ко мне с легкой улыбкой. — Спокойной ночи, Феникс. Отдыхай. — Спокойной ночи, Айрис… Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. Полностью опустошенный, я снова прижался к двери спиной, скользя вниз по гладкой поверхности и оседая на пол. В голове на этот раз не было ничего — ни образов, ни звуков. Только глухая пустота и ощущение, будто меня вывернули изнутри. Потому что в сердце по-прежнему жило глубоко пустившее корни чувство к другому… И я не мог стереть его из себя, как не сотрешь ясное солнце с безоблачного неба.
