За терновой границей

      Восковые руки, покрытые сетью морщин, резким рывком запрокинули мою голову назад — и все исчезло. Пульсирующая темнота заполнила все вокруг, не оставив шанса ускользающему сознанию зацепиться за реальность. Я давно перестал чувствовать свое тело, а теперь — и разум. Заостряя внимание на тиканье старых часов, я стал терять способность различать даже звук своего собственного дыхания. Я перестал слышать даже собственное сердце, стучавшее минуту назад с запредельной скоростью.              — Ты стал таким хрупким… Боюсь, сломаю тебя, если приложу силу. — Твердый тенор, словно эхо, прокатился в моей голове.              Я с трудом поднял грузные веки, отлитые точно из свинца, и из мутного тумана слез увидел перед собой дубовое изголовье кровати, украшенное резными узорами. Переплетенные вензели, открывавшие вид на райский сад цветов — каждая линия вгрызлась в сознание, и я мог бы закрытыми глазами нарисовать их. Мне всегда хотелось прикоснуться к этим чудесным цветам наяву, лечь в постель из воздушных пионов и заснуть, никогда не проснувшись.              Его пальцы, небрежно вырисовавшие собственную композицию на моих ребрах, жестко впились в них, оставляя красно-фиолетовые отпечатки на молочной коже. Моих сил хватило только на сдавленный всхлип. Воздух больше не наполнял легкие, лишь жалко дрожал где-то в глотке, не решаясь вырваться наружу.              — Посмотри на себя. — Он снова приподнимает меня за волосы, прижимая грудь к моей спине, и горячее дыхание обжигает ухо. — Жалкое ничтожество… — смакуя, произносит отец.              Это не злость, нет. Это констатация.              Он снова вошел в меня без явного предупреждения, и боль, острая и жгучая, как кипяток, пронзила все тело. Я вцепился в простыни, зажмуриваясь до бела. В одной из книг, которые я время от времени читал от скуки в семейной библиотеке, гласило: мозг интерпретирует такое давление как световые сигналы, даже в полной темноте. Кажется, это был один из разделов физики? Оптика? Фосфены?              Огромная ладонь накрыла мой рот, погашая сорвавшийся крик.              — Ты же не хочешь, чтобы кто-то услышал, верно? Видел бы тебя твой родной отец… Позорище, — прорычал мужчина, вдавливая меня в матрас.              Каждый сильный толчок высекал новые искрившиеся звезды в глазах, отзываясь неимоверной, адской, жгучей болью. Пальцы продолжали методично исследовать мои ребра, будто играя на расстроенном пианино, а ладонь, покоившаяся на устах, сползла к шее, крепко ее сжимая. Я пытался, пытался, что есть мочи дышать мелкими вздохами, но воздух не доходил до легких, превращаясь в жалкие пузыри из слюны, слез и сопель на губах.              — Сопляк, — сурово прокомментировал он, наклоняясь к моему лицу. Боковым зрением я увидел его улыбку — недобрую, пугающую и хищную. — Ты даже плакать не умеешь — пускаешь слюни и сопли, как детсадовец. И как я позволил тебе подобную милость в качестве своей фамилии? Разве ты достоин ее?              Ладонь еще сильнее сдавила горло, оборвав доступ к кислороду, и я с испугом округлил глаза, беспомощно хватаясь за его руку. Когда-нибудь настанет день, и я умру от этих рук… Он задушит меня рано или поздно.              — Отвечай на вопрос, Майлз!              Разозлившись, он встряхнул меня за шею, приводя в чувство, на милость Бога, останавливая режущее проникновение. На секунду меня пробило облегчение, не считая того, что выдохнуть при всем желании у меня бы не получилось. Я знал, что любое сопротивление бессмысленно. Все тело подрагивало от страха, а может — от нехватки кислорода, но двигаться казалось вовсе невозможным.              — Н-нет, отец… Не д-достоин…              Его хватка на шее окрепла. Где-то на грани сознания я понимал, что это не просто удушение — он выжимал из меня ответ, как из половой тряпки воду. Ногти впивались в нежную кожу, оставляя полумесяцы краснеющих ран. Как мне хотелось умереть…              — Громче, — потребовал он, сверля меня животным взглядом.              Я попытался повторить, но губы отказались слушаться, выдав лишь хриплый, измученный выдох. Сжалившись, он отпустил мою шею, воздух ворвался в легкие с такой силой, что заставил тело содрогнуться в немом крике. Грудная клетка стала вздыматься, как у выброшенной на берег рыбы. С каждым вдохом воздух все больше входил в легкие, насыщая их, но не останавливая поток горячих слез, катившихся по щекам.              От сознания ускользнуло то, как я оказался спиной прижат к постели. Он притянул мое лицо к своему, и в его зрачках, узких как у кошки, я увидел свое отражение: бледное, с синими, подрагивающими губами и широко распахнутыми глазами, полными ужаса. Его большой палец грубо прошелся по моей нижней губе, стирая тянущуюся слюну.              — Ты прав. Не достоин — ничто не облагородит твою дворняжью кровь, — отрывисто прошептал он, со странным благоговением откидывая сбившуюся челку с лица. — Как бы я ни старался… Твоя низшая порода не отмечена печатью благородства.              — О… отец… П-п-пожалуйста… — в рыданиях и бессознательности взмолился мой тихий голос.              Но все было напрасно. Мои мольбы не помешали ему раздвинуть мои ноги, чтобы снова вторгнуться в тело. Сердце сжалось до размеров грецкого ореха, а рот открылся в немом крике, пальцы, казалось, с такой силой схватились за простыни, что с успехом могли их порвать. Цепкая ладонь снова обхватила пульсирующую шею — не для того, чтобы душить, а для того, чтобы начать двигаться. Боль приходила волнами — жгучая, нестерпимая, убивающая.              Внезапно что-то теплое потекло по бедру. Секунду другую я радовался, что все подошло к концу, не догадываясь — это было только начало. Это стекала кровь. Моя кровь.              Даже когда моя кровь пропитала белоснежные простыни, даже когда мои ногти впились в его запястье, оставляя красные царапины, даже когда мой голос сорвался в охрипший, бессвязный лепет — он продолжал.              — Ты еще не понял, мальчик? Ты — моя вещь. Все, что имеешь, ты имеешь только благодаря мне. И так неблагодарно себя ведешь. Жалкое, жалкое ничтожество.              Грубое дыхание мужчины обдавало мокрую от слез щеку. Как будто тысяча игл впивалась в меня с каждым движением, и даже малейшее прикосновение отдавалось нестерпимым жжением. Я закрыл глаза, это не помогло — перед веками плясали черные пятна, перемешанные с яркими вспышками — мой мозг, отчаянно пытающийся сбежать, выдавал последние крупицы галлюцинаций. Неожиданно в них появился и Феникс… Его изможденное лицо, застывшее на моих коленях, большие, переливающиеся в лучах солнца глаза, похожие на чистое летнее небо. Легкая и идиотская улыбка, обворожительная, едва обнажавшая его белые зубы.              Не знаю почему, но эти видения вызвали новый приступ несдерживаемых слез…              Мужчина снова ускорился, безжалостно вколачиваясь; его дыхание вырывалось короткими вздохами, переходящими в стоны. Я узнал этот звук. Это означало, что он скоро кончит, и мне захотелось рыдать еще сильнее. Конечно, мне хотелось, чтобы он закончил как можно быстрее, но я не мог представить себе ничего более отвратительного, чем это…              Однако неизбежное наступило слишком быстро — и я почувствовал внутри себя это тепло, как только его бедра прижались к моим, силясь проникнуть еще глубже.              Я безвольно откинул голову на подушку, истошно уговаривая себя терпеть до последнего.              Когда он наконец отпустил меня, я не сразу понял, что это конец, ведь боль никуда не делась. Нависающая тяжесть пропала, позволив легким разгладиться в призрачном утешении. Тело онемело, сознание плавало где-то на предельной грани, и только холодный, липкий пот, катившийся со слезами со лба, напоминал, что я еще жив.              Мистер Карма встал, неспешно накинув темно-синий халат и разминая затекшее плечо, бросил равнодушный взгляд на окровавленные простыни.              — Можешь идти. Завтра, как штык у порога, к семи, без любых оговорок и опозданий. У нас важный день.              Его голос прозвучал так буднично, что на мгновение мне показалось: я все выдумал. Может, это был кошмар? Мне это приснилось? Однако простыни подо мной были влажными, а в воздухе висел тяжелый запах железа и секса. Неоспоримые доказательства. Возможно, я хотел надеяться, что он похвалит меня за выдержку.              Тонкие пальцы задрожали, когда я попытался оттолкнуться от кровати. Любое движение гудело пламенной агонией, разлившейся подобно яду по венам. Тошнота подкатила к горлу, но я сдержал ее, стиснув челюсть до хруста. Закончились и слезы, осталась только пульсирующая головная боль.              С трудом поднявшись, опираясь об изножье кровати, у меня резко подкосились дрожащие ноги. Комната поплыла вбок, и я едва не упал, но в последний момент ухватился за край тумбочки. Пальцы оставили на полированной поверхности следы сальных отпечатков.              Отец бросил на меня косой предупреждающий взгляд, и я моментально вынудил себя через рваные вздохи, хоть немного вернувшие контроль, выпрямиться. Воздух здесь был пропитан им насквозь — этой мерзкой, липкой властью, от которой невозможно отмыться.              Трясущимися пальцами я нащупал на стуле свою пижаму: тонкую, розовую, из шелка. Рубашка, с которой всегда начинался каждый вечер, навевавшая сон, теперь казалась ненавистной. Но выбора не было. Когда ткань коснулась кожи и я натянул ее на себя, путая все пуговицы, я невольно поморщился — как неприятно любое прикосновение.              Мистер Карма больше не смотрел на меня. Он уже возился у письменного стола, перелистывая бумаги, словно ничего не произошло. Для него я был не больше, чем пешкой.              Штаны надел почти вслепую, еле удержавшись от падения от резкого спазма боли, сводящего поясницу. И также вслепую вышел из комнаты, не оборачиваясь.              Коридор встретил меня тишиной и холодом. Шагнув босыми ногами на каменную французскую плитку, я сдержал очередной всхлип: этот холод пробирал до мурашек, расползаясь по позвоночнику.              Каждый раз одно и то же: шелковая рубашка или халат на плечах, кровь, смешанная со спермой, на внутренней стороне бедра, запах, который въедался в кожу посмертно, и страх разбудить Франциску. Она спала за тонкой дверью, всего в нескольких метрах, и не знала, что происходит глубокими ночами в стенах этого дома. По крайней мере, мне хотелось в это верить.              Моя ладонь скользнула по холодной, шершавой стене, и я заставил себя идти быстрее. Главное — дойти до своей комнаты и не разбудить сестру.              Иногда мне казалось, что этот коридор тянется бесконечной вечностью. Я шел этой дорогой, усыпанной мертвыми розами, не впервые. Обнаженными ступнями по ночам, когда мир спит, а внутри меня что-то неистово ломается, с каждой трещиной становясь более пустым и забвенным. И пройду эту дорогу еще ни раз.              Добравшись до своей комнаты, я медленно закрыл за собой дверь, облокотился на нее затылком, прислушиваясь к бешеному ритму сердца. Оно было столь громким, будто способным разбудить всех ото сна. В горле стоял соленый привкус — крови или слез, уже невозможно различить.              Сорвав с себя пижаму, успевшую впитать весь вязкий пот и прочую мерзость, я добрел до ванной и включил душ, вывернув ручку до предела, чтобы вода била изливающимся водопадом из кипятка. Пар тут же взвился клубами, туманя зеркало, оседая каплями на потолке и стенах.              Когда первые горячие капли упали на кожу, я не смог сдержать хриплого стона — обжигающий жар обрушился на плечи и спину, но я стоял, не шевелясь и не дыша, позволяя воде стекать по грязному телу и смывать липкий след от чужих пальцев, губ и воли.              Я судорожно тер себя ладонями: шею, плечи, грудь, живот, руки, бока. Тер так яростно, будто хотел стереть верхний слой кожи навсегда. Пена стекла по ногам розовыми струйками — кровь все еще неторопливо сочилась из оскверненных тканей тела.              Но сколько бы я ни терся, внутри ощущение грязи только усиливалось. Все въелось внутрь — глубже самой кожи. Глубже костей.              Я был испорчен. Безвозвратно…              Вода все текла и текла, ожидание чистоты и свежести не приходило. И не придет. Это лишь мираж. Стиснув зубы, я уперся лбом в холодную, кафельную плитку, не представляя, сколько времени я здесь торчу.              Там, за закрытыми веками, всплыло объятие Феникса — искреннее, теплое, бережное, как утреннее солнце. Он так крепко обнимал меня, боясь отпустить… И, не сдержавшись, я обнял его в ответ, потому что чувствовал: в его руках безопасность. Феникс бы никогда не сделал мне больно, верно?              Я сходил с ума: его руки пахнут смертью, но в твоих синих глазах, Феникс, живет нежная тишина, бескрайний покой…              И от этого мне стало еще хуже. Тошнота снова подступила к горлу, а желудок, вспомнив о потребностях, завопил, предупреждая о голоде. Как я мог даже мельком мечтать о том свете, который был присущ Фениксу, если я весь — тьма и грязь, запятнанная до последней капли крови? Я испачкаю его собой…              Наконец, я перекрыл воду. Эхо капель быстро стихло, оставив после себя звенящую тишину ночи. И, сняв полотенце с крючка, я неловко вытер ладони и лицо, но промокнуть кожу так и не решился: казалось, любое прикосновение снова оживит ту невероятную боль.              Зеркало над раковиной запотело, и первое, что я увидел, была лишь мутная тень собственного силуэта. Проведя дрожащей рукой по стеклу, стирая влагу, я сразу же пожалел о том, что сделал: на шее — глухие, темно-сливовые полосы, заключенные в кольцо и похожие на ошейник, который никак не снимешь; на плечах — слабая рябь кровоподтеков; выступающие ребра отмечены размытыми красными и свежими пятнами; на бедрах, подобно цветам, расцвели новые гематомы, не дающие зажить старым.              Завороженный, я позволил пальцам скользнуть по одной из синеватых дорожек на шее. Дерзкий, жгучий укол пронзил мгновенно, заставив убрать руку в порыве.              Грязь, от которой никогда не отмыться. Что сказал бы Феникс, увидя это?              Губы дрогнули: то ли усмешка, то ли судорожный вдох. Снова я думал о нем, так легко и неосознанно… Как ему это удается — застревать в моей голове годами? Глупый, глупый, синеглазый мальчишка.              В ярком свете на полке блеснуло что-то медное — заколка Франциски, забытая утром. Я осторожно взял ее двумя пальцами. Бирюзовое крыло бабочки. В христианстве бабочка — знак воскресения, а ее крылья — это новое тело, обретенное после пройденных испытаний. Деталь из чужой, более размеренной и детской жизни. В груди остро кольнуло: ради нее я должен идти, должен держаться, я никогда не оставлю ее одну.              С ним…              Я положил заколку на место, отступил от зеркала и плотнее закутался в махровое полотенце. Вышел в комнату, опираясь о стену, и позволил себе единственный глубокий вдох: запах чистого эвкалиптового мыла победоносно ударил в ноздри.              Накинув атласный красный халат и туго завязав его на поясе, я потерянно опустился на край кровати, смотря себе под ноги. Они были такими тонкими… Каждый сустав на пальцах, натянутый белой кожей, отчетливо проступал, а колени смотрелись слишком угловатыми и острыми.              Ничтожество… Он прав.              Наощупь пальцы нашли в ящике прикроватной тумбочки пластиковый пузырек. Арипипразол — невинное название, сулящее беспамятство и спокойствие. Мой привычный обряд вечера, ставший таким же обязательным, как сигарета вместо обеда. Врач выписал их еще давно — мои крики, вызванные ночными кошмарами, раздражали мистера Карму и мешали спать Франциске. Но даже таблетки не смогли разлучить меня с самой большой потерей в моей жизни — моим родным отцом… Когда-то достаточно было одной таблетки, и мир словно затихал, отключался, исчезали посторонние звуки и краски, гасла паника и вспышки воспоминаний. Сейчас одной мало. Я увеличил дозу, став пить по две, мечтая только об одном: поскорее заснуть, забыть, провалиться в мягкую черноту.              Сегодняшний вечер не стал исключением.              Закрыв глаза и страшась наступления утра, где мне снова придется стать идеальным и совершенным, достойным восхищения наследником Майлзом фон Карма, я лег на бок. Таблетки обещали погасить внутренний шторм, обволочь мысли ватой. Но мозг еще сопротивлялся, цепляясь за образы: рисунок Феникса, демонстрирующий виды Германии, его крупные, бронзовые от загара пальцы, прикоснувшиеся к моим. Контраст нашей кожи слишком приковывал внимание. Его крупная ладонь замерла тогда, будто боясь раздавить меня одним неосторожным движением. Руки, создающие творения красоты.              — Феникс… — его имя само сорвалось с моих губ, я лихорадочно втянул воздух.              Я звал его не первый раз, засыпая, но зачем?              Чернота наконец смыла мои глупые образы. Но даже тогда в глубинах сознания горело крошечное, болезненное знание: если он когда-нибудь узнает тошнотворную правду обо мне… он уйдет. Любой бы ушел…              И это было бы вполне заслуженно.

***

      Я проснулся от того, что кто-то настойчиво дергал меня за плечо. С тяжелой головой, подобно каменной глыбе, я сперва не понял, где нахожусь, слегка приоткрыв глаза.              — Я тебя победила, дурак, — звонкий, с оттенком довольного азарта, голос Франциски прозвучал над самым ухом.              Я резко распахнул глаза и столкнулся с лицом сестры — сияющим, с хитрым прищуром и самодовольной улыбкой. Она выглядела как кошка, поймавшая мышь, одетая в любимое синее платье с белым воротничком, с растрепанными после сна голубоватыми волосами.              — Что… что ты сделала? — мой голос прозвучал достаточно сипло.              Франциска торжествующе пожала плечами, слезая с меня.              — Я проснулась раньше тебя, а ты — проспал, — гордо заявила она, подпрыгивая на кровати.              Грудь тут же стянуло холодной паникой, обвившей горло. Слишком внезапно сев, у меня закружилась голова. Будильник. Черт. Я проспал будильник. У меня в запасе всего лишь полчаса. Я должен был быть у отца в семь!              — Черт… черт-черт-черт… — голос понизился до шепота, и в следующее мгновение я сорвался с кровати, как умалишенный, забегая в ванную.              Подобно зверю, загнанному в клетку, я принялся сразу за душ с бешеной скоростью. Ледяная вода обжигала кожу, но я даже не обратил на это внимания — лишь поспешно намыливал волосы, смывал пену и, выскочив, едва успел вытереться. Схватив фен и начав сушить волосы, одновременно пытаясь нанести увлажняющий крем одной рукой, я избегал встречи с зеркалом. Мне совсем не хотелось видеть малиново-синие следы на своем теле…              Франциска сидела на краю кровати, подперев подбородок ладонью, и смотрела на эту суматоху с явным удовольствием.              — Ты похож на перепуганного кролика, — заметила она, ухмыляясь. — Наша прислуга также суетится перед приходом папы.              Бросив на нее многозначительный взгляд, я стремительно вышел из ванной и, пригладив мягкие пряди у лица, остановился у шкафа, выдергивая свежую рубашку и фирменный костюм с синим жилетом. Жилет особенно подчеркивал выразительную талию, а брюки — узкие бедра и длинные ноги. Очередной костюм, сшитый на заказ по меркам, на пару сантиметров всегда был меньше, чем того требовалось на деле. Но последнее время он хорошо сидел, местами даже плотно не прилегая к фигуре.              Последнее время я практически не ем…              — Ты заплетешь меня?              Франциска, болтая ногами в белых гольфах, наблюдала за мной, зевая и уже теряя интерес к происходящему, приглаживала свои непослушные волосы. Видеть на мне всевозможного рода гематомы стало для нас обоих неотъемлемой привычкой.              Я остановился, замирая с расстегнутыми манжетами и вздохом, бросил взгляд на прикроватные часы, показывавшие без десяти семь. Останусь без завтрака — нестрашно. В кармане плаща, ожидая своего часа, хранился в тайне ото всех портсигар. Тайник безрадостных дней. И, кажется, сегодня обещали ветряную погоду.              Элементарно.              — Садись, — расслабляясь, киваю я, застегивая запонки и опускаясь рядом с ней.              Сестра ловко развернулась спиной ко мне, подогнула ноги под себя и протянула любимую кучу заколок и резинок, извлеченную из крошечного кармана платья. Волосы у нее густые, шелковистые, пахли чем-то сладким и простым — медом и ванилью. На фоне моих — ломких и слишком мягких, не столь густых, они казались сказочными.              Аккуратно проводя пальцами по ее голубоватым локонам, отделяя прядь за прядью, я, завороженный блеском, расчесывал их. Франциска терпеливо сидела, лишь изредка ерзая, когда я случайно задевал чувствительную кожу у висков, и напевала знаменитую мелодию Роберта Шумена «Лунная ночь», которую они проходили в школе на уроках музыки, а вместе с тем, когда время позволяло — мы с ней играли ее на пианино в гостиной, изредка споря, кто из нас не попадает в ноты. Это было удивительно и по-настоящему дорого для меня — проводить время с сестрой.              — Как хочешь сегодня? — спросил я столь нежно, не желая прерывать ее исполнение звучным голоском, перебирая разложенные украшения: с бабочкой, с жемчужиной, простые бантики базовых цветов, бирюзовую резинку с золотыми блёстками.              — Сделай мне косичку, как тогда, только с вот этим черным бантиком! — радостно заявила она, отдавая в руки резинку и эту заколку с пышным атласным бантом. — Чтобы папа заметил и сказал, что я выгляжу, как принцесса.              Я не смог сдержать улыбки, предаваясь ее энтузиазму, и начал бережно переплетать волосы, струившиеся по плечам.              Мне бы ее веселье. Но, как бы там ни было, ее веселье я сохраню, как что-то непостижимо хрупкое и важное. И не позволю ему отнять детство хотя бы у нее…              — Ты, невзирая на свою глупость, делаешь это лучше, чем наши горничные, — тихо пробормотала она, рассматривая одну из заколок. — Я бы на месте папы их давно уволила.              Фыркнув, я отделил последнюю прядь, закрепляя ее и привязывая бантик.              — Думаю, ты бы устроила неплохую диктатуру, — насмешливо вполголоса отозвался я. — Горничные бы рыдали от страха каждый день.              — Как и положено прислуге в приличном доме, — вскинула она подбородок с детской гордостью. — Я буду самой строгой женщиной в Германии. И самой умной. Ты будешь мной гордиться, Майлз?              — Я уже тобой горжусь.              Так легко и так страшно — любить кого-то в этом доме.              — Я буду в любом случае лучше тебя, — вдруг обернулась она, и ее глаза внимательно вгляделись в мои. — Папа любит меня больше.              Я опешил, на мгновение не зная, что сказать. Она так отчаянно жаждала его внимания, но все ее ожидание всегда рушилось об острые скалы незаинтересованности отца. Это несправедливо от человека, стоящего на страже справедливости. С другой стороны — страшно подумать, что могло произойти, если бы его нездоровое внимание базировалось на дочь.              — Конечно, — ответил я с паузой, мягко и натянуто улыбаясь.              Франциска утвердительно кивнула, будто ставя точку в этом вопросе, и, взяв ручное зеркало, оценила результат с выражением настоящей придворной дамы. Я уловил свое разбитое отражение в углу зеркала — бледное, с усталыми глазами и синяками под ними, очерченными скулами. Если бы родной отец действительно увидел меня, во что я превратился…              Впервые в жизни я был рад, что он мертв…              — Неидеально, но сгодится. Пошли. Я попросила фраулен Зильбер приготовить груши в сиропе, как ты любишь.              У меня опять заныло сердце. Она действительно знала, что я люблю груши в сиропе… И беспокоилась о моем заметном голодании… Все эти годы после смерти отца она была единственным человеком, кто понимал меня и беспокоился обо мне.              — Благодарю за заботу, Франциска. Ты так добра ко мне… Однако боюсь тебя огорчить — меня ждет…              Она нетерпеливо махнула рукой, перебивая меня.              — Помолчи и пошли уже!              Захватив все необходимые вещи, мы спустились по мраморной, внушительной лестнице. Франциска шла вприпрыжку — платье колыхалось вокруг колен, коса подпрыгивала вслед за ней, а взгляд светился ожиданием. Я же шел сдержанно, перевязывая жабо на шее, скрывая от всего остального мира пятна безнравственности, шаг в шаг, не поднимая глаз, будто предчувствуя удар, который, как обычно, случится без предупреждения.              В столовой царила пугающая, безупречная тишина, нарушаемая только шелестом будничной газеты. Мистер Карма уже сидел за столом. Лезвие его ножа рассекло рогалик с хирургической точностью, а серебряная лопатка равномерно распределяла паштет по срезу. Каждое движение было выверенным и холодным, лишенным лишних жестов.              Франциска тут же бросилась к нему, звонко выпалив:              — Папа, доброе утро, посмотри, какую косу мне заплел Майлз!              Она сияла так, как только может сиять ребенок, еще не уставший ждать любви. Жаль, мне не под силу заменить ей любящих родителей…              Он бросил на нее беглый, едва заметный взгляд, также коротко кивнув, и это можно было принять за одобрение — для Франциски этого было вполне достаточно. Она села рядом, с достоинством расправляя юбку.              Я же остановился как вкопанный, не осмеливаясь приближаться. Тошнота, дикой пантерой учуявшая добычу, кинулась на меня и вцепилась в горло.              — Ты опоздал на минуту, — отрывисто произнес он, не поднимая глаз от тарелки. Голос его был спокоен. Чересчур спокоен.       Минута… Он всегда знал время до секунды.       — Прошу прощения, сэр.              — Ты не готов, — продолжал отчитывать меня он. — Ни телом, ни дисциплиной, ни волей. Я не позволю тебе позорить мою фамилию.              Я сглотнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под белоснежной рубашкой.              Манфред молча поставил чашку с черным кофе на блюдце — звук тонкого фарфора, соприкоснувшегося с серебром, разнесся по комнате, как выстрел. А легкий скрежет стула, когда он отодвинул его назад, прозвучал слишком громко в этой звенящей, неестественной тишине.              Замерев, мои легкие сбились с ритма и будто бы не могли набрать в себя кислород.              Он шел ко мне неторопливо и размеренно, точно опасный хищник, знающий, что добыча не убежит. Франциска тут же притихла, вскинув голову и наблюдая за странной театральной постановкой. Даже полы старались не издавать ни звука, чтобы не нарушить эту ледяную поступь власти.              Тяжелые черные туфли остановились прямо передо мной, и я почувствовал, как на меня падает его устрашающая тень. Отец смотрел на меня свысока — с тем бесконечно презрительным взглядом, которым он умел сдирать с любого человека кожу, оставляя под ней одну лишь вину, дрожь и зыбкий страх. Я старался не встречаться с ним взглядом, но глаза сами по себе поднялись. Недовольный.              Он вдруг протянул руку. Каждое нервное окончание в теле вздрогнуло. Вместо удара или окрика, чего угодно, его пальцы коснулись моего жабо. Он поправил его тщательно, нахмурившись, с тем же вниманием, какое уделяет всем документам в своем кабинете. Его прикосновение казалось строгим и холодным, но при этом… Почти… мягким?              — Беспорядок во внешнем виде — отражение беспорядка в голове, — произнес он весьма сдержанно, не отрываясь от своей задачи.              Растерявшись окончательно, я выжидающе искал в его лице подвох, любую колкость и замечание, но… не нашел. Темно-синие глаза нерасторопно встретились с моими. Если глаза Феникса, похожие на васильки и летнее теплое поле, искрились добротой, яркостью и живостью, то его глаза напоминали мрачные и темные чернила.              На долю секунды он задержал взгляд на моем лице, затем скользнул глазами по фигуре и нехотя добавил:              — Ты снова похудел, Майлз. Надо есть — хотя бы иногда. Однако сейчас у нас нет времени на такую беспечность — расследование в Марцан-Хеллерсдорфе не будет ждать. Следственный комитет хочет отчета до конца дня. Ты проведешь его и оформишь все дело под моим надзором.              Он не уточнил, хочу ли этого я. Он никогда не спрашивал и про учебу — разнится ли мое расписание с его планами. Моя воля в его представлении никогда не существовала. Впрочем, с течением лет, и в моем тоже.              Работая каждый день на полставки в прокуратуре, я нарочно позднее возвращался домой, дабы не попадаться ему на глаза, помогая обычно Франциске доделать уроки и уложить ее спать, а после, при хорошем исходе, занимался своей учебой, подготавливая отточенные, безукоризненные ответы. При плохом — происходило то, что произошло вчера.              Уставал ли я? До изнеможения… Штат, не лыком шитый, меня недолюбливал, считая зазнайкой и выскочкой, намеренно подставляя проводить меня прием граждан, что изматывало сильнее некуда.              Прошлый остаток недели я провел безвылазно в прокуратуре. Мы не виделись с Райтом, у меня появились долги по учебе, которые нужно было отработать. И я все закрою, разумеется, но… Как я устал от всего, кто бы знал…              — Франциска, — обратился он к дочери, глядя на нее поверх меня. — Учись прилежно, я не жду от тебя ничего, кроме совершенства.              Она, смотря на нас стеклянными глазами, кивнула. Неуверенно, опустив плечи, потеряла свой задор. Она хотела что-то сказать, приоткрыв рот, но промолчала.              Я бросил на нее утешающий взгляд, стараясь смягчить ее опечаленное лицо. Она поняла меня без лишних слов, ответив своими серыми глазами.              Манфред ушел. Его шаги стихли в коридоре, а я все еще медлил, стоя посреди зала, чувствуя, как от напряжения ломит спину и желваки на скулах. Только после того, как дверь с грохотом захлопнулась, мне удалось сделать глубокий вдох, собраться с духом, накинуть плащ и выйти следом.       

***

             Марцан-Хеллерсдорф — типичный неблагоприятный район Восточного Берлина, сохранивший в себе дух Советского Союза. Бесконечные серые панельные многоэтажки в стиле соцреализма, унылая и неприветливая атмосфера, заброшенные детские площадки с ржавыми качелями. Я боялся представить, что за дело мне придется здесь вести…              Но когда я удосужился получить материалы, все стало куда мрачнее, чем я ожидал.       Материалы гласили:       В ночь с субботы на воскресенье в квартире на третьем этаже собралось пятеро несовершеннолетних: Эмма Шталь, Роберт Шапка, Клара Йегер, Кристоф Трупер и Софи Бенке.       Примерно в 4:40 прогремел выстрел. Трупер погиб на месте от ранения в голову.       С оружием, старым двухствольным охотничьим ружьем, «игрался» Роберт Шапка. Он направил его на погибшего «в шутку» и нажал на спусковой курок.       Оружие, как позже установлено, было заряжено Кларой Йегер. Она утверждает, что «не думала, что это опасно».       Ни один из участников вечеринки не вызвал скорую сразу. Первая попытка звонка поступила лишь в 5:52. Погибший Трупер уже не дышал.              На месте нашли разбитый сервант, осколками которого был завален пол, и на нем же найдена кровь жертвы и обвиняемого Роберта Шапки, а также его отпечатки на ружье, что подтверждало контакт с оружием и местом происшествия. Свидетели утверждают, что это непредвиденная случайность. Но что на самом деле здесь произошло? Крупицу правды предстояло найти именно мне.              Я, вздохнув, захлопнул папку, аккуратно сложив рапорты, и, глядя на возвышающийся старый дом, покрытый трещинами и облупившейся краской, сухо произнес:              — Это убийство по неосторожности…              Внезапно огненная вспышка боли рассекла скулу. Я едва удержался на ногах. Инстинктивно подняв глаза, мой взгляд уперся в потемневшее лицо мистера Кармы.              — Причинение смерти по неосторожности, — ледяной сталью отрезал Манфред, его голос звучал, как раскат грома. — Убийство — это умысел. Здесь его не было. Не путай термины, Майлз. Высококвалифицированный юрист не может позволить себе такой грубой ошибки.              В горле встал тягостный ком — не от боли, а от стыда. Вроде бы все верно, да, я знал это. Но все же поторопился и сказал неправильно… Какой из меня толк, если я настолько ничтожен и не могу запомнить элементарное…              Отец отвернулся, делая уверенный шаг к двери дома, а я, потирая горящую, красную щеку, поплелся за ним. Униженный. Как и всегда…              Мы вошли в здание, где вонь жареной картошки висела в подъезде, как воздух в склепе. Внутри было грязно и неуютно. Стены обклеены древними объявлениями, а полы покрыты следами нечистых ботинок. Под ногами — осколки битой посуды, обрывки рекламных листовок, пятна непонятного происхождения, окурки.              Замечательно…              Я шел за отцом вверх по лестнице, разглядывая его широкую спину: выпрямленную, словно стержень, и похожую на скалу, с высоко поднятой головой. Его походка воина перед битвой или в ожидании победы, как всегда, завораживала. Воин, на чьих плечах держится вся судебная система Германии. Его шаги звучали, как удары молота по наковальне.              Я невольно повторял за ним, задрав нос и выпрямив спину, глядя, как он идет — с гордым видом и совершенно бесстрашно. Главное для прокурора — держать лицо в любых ситуациях, даже из ряда вон выходящих.              Дверь на третьем этаже была открыта, мы без промедления прошли внутрь. Полиция уже провела первичный осмотр. Нам оставили все, как было. Мистер Карма всегда утверждал, что первичный осмотр проводят достаточно халтурно, поэтому без прокурорского расследования невозможно внятно составить протокол осмотра места происшествия.              Отец вошел в комнату первым, не сбавляя твердого шага, и я поспешил за ним, заранее приготовив себя к тяжелому зрелищу. В ней царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом из открытого окна, где пыльный ветер колыхал занавеску. Запах — это был первый удар. Густой и мерзкий: смесь дешевого алкоголя, пыли, крови. Настойчивый. Он сразу застрял в носу, и я с трудом сдержал маску равнодушия.              На выцветшем линолеуме, небрежно накрытый белой простыней, лежал Кристоф Трупер. Судя по багровому пятну, расползшемуся от головы по всему полу, его смерть была быстрой. Возможно — слишком. Рядом, чуть поодаль, также небрежно валялось потрепанное охотничье ружье, как будто доставшееся от прапрадеда со Второй мировой. Скорее, еще старше.              А на продавленном диване сидело четверо подростков. Бледные, молчаливые, с глазами, в которых прятался шок или, быть может, притворство. В руках некоторые держали бумажные стаканчики с водой, принесенные полицейскими.              — Полиция уже всех опросила, Герр Карма, — нетерпеливо бросил кто-то из патрульных, едва мы переступили порог, протягивая отцу новые материалы. — Дали предварительные показания. По сути — признались. Оружие вон там. Ситуация ясна.              Он гнусно промолчал, неотрывно смотря на тело, а после — на ружье. Острая тень скользнула по лицу, и офицер тут же отступил, как собака, внезапно вспомнившая, кто здесь ее хозяин.              — Я бы не спешил. Майлз, — вспомнив о моем существовании, он повернулся ко мне. — приступай. И запомни: улики не врут, а люди — да.              Предательский холод прошелся по спине мурашками. Осмотр тела являлся приоритетной задачей, но мне было всегда не по себе от этого. Мистер Карма проводил его на автомате, никогда не показывая эмоций, насколько сильно не был бы осквернен труп. Я безоговорочно завидовал его выдержке.              Я, натянув перчатки, встал в нескольких шагах от тела и, медленно осматривая обстановку, достал ежедневник. Под ногами хрустели осколки фарфора.              — Точка падения — здесь. След от удара головой произошел о край стеклянной дверцы, обломки разлетелись веером. Значит, он действительно упал назад, ударившись о сервант. Поза тела подтверждает это… но выстрел — с какой дистанции он был сделан? — говорил я сам с собой, оттягивая момент стягивания простыни и делая быстрые записи в прокурорском ежедневнике.              Сзади наблюдал не только отец и сидевшие на диване подростки, но и кучка оставшихся полицейских с экспертами.              Я замер на мгновение, чувствуя, как латекс перчаток неприятно липнет к потным ладоням. Простыня передо мной лежала белым саваном, слегка прилипшим к полу засохшей крови по краям. Меня раздражала дрожь в пальцах. Я сжал кулак, пряча ее.              Глубокий вдох — и я резко стянул ткань. Воздух вырвался из легких сам собой.              Кристоф Трупер лежал с широко раскрытыми, зелеными глазами, в которых застыло не столько удивление, сколько детское, наивное недоумение. Его рот был приоткрыт или, по крайней мере, то, что от него осталось, — будто он собирался что-то сказать в последний момент, но невысказанные слова так и остались в горле.              Приступ тошноты парализовал меня. Ведь лицезреть не просто входное отверстие, а разорванную плоть в области щеки, с характерными ожогами от пороха вокруг, — явно не самая приятная вещь. Кожа обуглилась, волокна мышц торчали, как распущенные нити. Мне хотелось прикрыть рот рукой от увиденного, но мысленно я запретил себе даже пискнуть.              Выстрел в упор.              Я машинально поднял голову к окну, задумчиво сравнивая: положение тела — Трупер явно стоял прямо, когда ружье уперлось ему в лицо. Да и траекторию несложно представить: пуля вошла снизу вверх, раздробив кость и…              Мои глаза прошлись по комнате: смятая скатерть на полу, пара пустых, раскиданных бутылок, кто-то оборонил тапочек. Все это казалось отвратительным, жестоким и неправильным.              Кто-то целился… даже если не хотел выстрелить.              Я перевел взгляд на двухствольное охотничье ружье. Оно было старым, с изношенной деревянной ложей. Такие ружья обычно используют для отпугивания зверей на даче, а не для нападения на людей. Оружие принадлежало родителям Софи Бенке. Оно было зарегистрировано и хранилось в их доме. Ружье не предназначалось для детей и уж точно не для таких мероприятий.              Выстрелов было два. Эксперт обнаружил две гильзы. Одна из них имела сильный след деформации, что свидетельствовало о том, что выстрел был произведен. Вторая гильза была со вздутым капсюлем, но без порохового ожога — осечка.              Кто-то из них нажал на спусковой крючок дважды. Первый раз ничего не произошло, на милость. Возможно, это вызвало смех и дальнейший разгул. Второй раз выстрел оказался смертельным.       Карма, как всегда, молчал, но его взгляд был тяжелым, он мог пригвоздить к полу даже без контакта. И я знал — он оценивает каждую мою реакцию, ждал, когда я оступлюсь, чтобы указать на мою ошибку и превратить ее в фатальную, даже если эта была маленькая погрешность. Поскорее закрыться в своем кабинете для оформления документов…              — Кто держал оружие? — спросил я глухо, не отрывая взгляда от тела. Желудок мутило, но не так сильно, хотя я бы не отказался выйти на улицу и подышать воздухом. Или покурить…              — Роберт Шапка. Нашли отпечатки — и его, и Клары Йегер. Она зарядила ружье… по ее словам — «в шутку». А он направил его на Трупера и, ну, нажал. Тоже — «в шутку», — ответил эксперт, подойдя ко мне.              Я выпрямился, чтобы посмотреть на экспертизу отпечатков пальцев. Все казалось элементарным: отпечатки Клары Йегер найдены на ствольной коробке, крепкие, четкие. Она держала ружье с усилием, как и призналась, когда заряжала, только верхнюю часть. К тому же — она девушка, ей было бы тяжело его удерживать. Отпечатки Роберта же более размытые, найдены на рукояти, спусковом крючке, чуть ниже — он просто держал его за основание. Отсутствие четкости отпечатков Шапки как раз может доказывать то, что он не всерьез держал ружье. Но ни один не держал его так, как стреляет настоящий стрелок.              — Они были пьяны?              — По предварительным данным, да, Герр Карма. В крови Роберта — 0,6 промилле. У остальных чуть меньше.              Комната постепенно снова начинала «говорить». Алкоголь, разлитый в бокалы — красное вино. Один из них наполовину полон. Немецкое вино низшего класса, легальное для их возраста, в этом нет ничего особенного. Но на полу еще несколько пустых бутылок, а одна — с отколотым горлышком. Следы возможной драки? Или паники?              Кровь обвиняемого нашли вместе с кровью потерпевшего. Неужели он…              Карма стоял в стороне, словно статуя, не вмешивался, но внимательно наблюдал.              Я развернулся к перепуганным подросткам. Роберт сидел, ссутулившись, темные волосы сползли на лицо, на рваных джинсах пятна алой крови. Руки его тряслись. Жалкое зрелище.              — Меня зовут Майлз фон Карма, — медленно начал я. — Мне поручено разобраться в этом деле, и я хочу понять, что произошло. По-настоящему. Прошу говорить только правду. Это касается всех присутствующих здесь людей.              Мой взгляд метался по лицам. Все молчали, только Роберт поднял голову и посмотрел на меня с неприкрытой ненавистью.              — Он… он сам сказал мне: «Прицеливайся, чего ты ждешь, прямо как в кино», — прохрипел он, облизывая губу. — Я… я не знал, что ружье заряжено. Я думал, оно… просто старый, дерьмовый мусор! Мы лишь смеялись. И все… а потом… Во всем виновата эта дура! — Шапка со злостью указал пальцем на Клару. — Поверьте мне, я не хотел его убивать! Он был моим лучшим другом, зачем мне!..              — Я вам верю, — спокойно, слегка повысив тон, остановил его поток слов я. — Я не сомневаюсь в вашей искренности и готовности дать правдивые показания, но…              — Я говорила ему, что зарядила ружье! — вмешалась неожиданно Йегер. — А этот идиот схватил его и начал играться!              — Ты этого не говорила!              — Нет, говорила!              — Я такого не слышал! Музыка орала на весь дом!              — Не так уж и громко, услышать можно было. Ты просто перекладываешь всю вину на меня, но виноват в его убийстве только ты!              — Хватит! — резко оборвал я их, и голос мой, неожиданно для самого себя, прозвучал с холодной и пугающей уверенностью. Все в комнате замерли, уставившись на меня. — Здесь погиб человек. Ваш друг. И если вы думаете, что я позволю вам скатиться в обвинительный балаган, вы глубоко ошибаетесь. Поэтому с этого момента вы все говорите только тогда, когда я задам вопрос. Если вы хотите, чтобы вас воспринимали всерьез — будьте серьезны. Потому что любая ложь, любая детская игра в «я не помню» может стать вашей последней ошибкой. Поняли?              Тишина. Что ж, молчание — знак согласия. Я сделал мысленную пометку: на допросе проверить их согласованность.              — Вы утверждаете: не слышал, что ружье заряжено, — я обернулся к Роберту. — А вы, — кивок Кларе, — утверждаете, что предупредили его. Тогда у меня к вам только один вопрос…              Я прошелся вдоль стены, пока не нашел радио — невзрачную серую коробку, мертвым грузом устроившуюся на комоде. Кнопка включения была пыльной, но чуть отполированной — следы недавнего использования. В момент выстрела, по протоколу, музыка была выключена сразу. Слишком быстро. Словно от страха… или чтобы что-то скрыть.              — Раз музыка была настолько громкой, что Роберт не услышал предупреждение Клары, то позвольте мне проверить это, — пробормотал я, и, прежде чем кто-либо успел возразить, нажал кнопку.              Низкие басы прогремели, пронзительный женский вокал, агрессивный и слегка хрипловатый бит отскакивали от стен. Уши заложило. Пластиковые окна задрожали.              Невозможно было разобрать даже собственные мысли.              Я стоял в этой невыносимой какофонии, ощущая, как шумный гул отдает в груди вибрацией. Даже если бы Клара стояла рядом и орала, Роберт бы не услышал. Только при условии, что делала она это ему прямо в ухо. И даже тогда — не факт.       Выключив приемник, на комнату навалилась тишина, а вместе с ней и страх. Это было не просто чувство — я увидел его в глазах всех присутствующих. Даже Клара побледнела, доныне не сомневавшаяся в своей теории, и с тревогой смотрела на меня. Роберт сидел неподвижно, не в силах отвести взгляда от трупа.              Сначала нужно разобраться с Шапкой, а затем с Йегер.              — Вы не слышали, что ружье заряжено, верно…              Он покачал головой.              — Нет. Я думал… — он нервно сглотнул. — Я думал, что оно вообще сломано и нерабочее! Тем более, с первого раза оно не выстрелило. Это был просто… момент глупости, мы выпили и веселились.       — Это не снимает с вас вины. И не перекладывает ее на других. Во-первых, вы не убедились, что ружье не заряжено. Во-вторых, почему вы стреляли дважды? Эксперт доказал, что в первый выстрел произошла осечка. Я сомневаюсь в том, что вы неумышленно дважды хотели «случайно» выстрелить в товарища.              В светло-голубых глазах Шапки появились слезы. Он мне напоминал нашкодившего мальчишку, а не убийцу.              — Ну… Я… П-понимаете, я шутя направил ствол на себя и нажал на спусковой крючок, но ничего не произошло… После этого я наставил обрез на Кристофа и опять нажал на спусковой крючок. — Он истерично схватился за голову, рыдая. — Он упал, как тряпичная кукла. Даже не закричал. А я… я не понял, ч-что сделал. Я не хотел… Правда!              — Смерть наступила мгновенно. Пуля прошла через лицевые кости и заднюю стенку черепа, — подтвердил эксперт. — Никаких шансов.              — Все могут это подтвердить? — Я уставился на остальных ребят.              Все закивали, кто-то судорожно, кто-то почти еле заметно. У них шок, они бы не стали в таком состоянии врать или хитрить. Тем более, из них никто не был похож на преступников, они были детьми. Впрочем, как и я… И я верил им.              — Допустим. Далее меня интересует кровь на полу — не только его. Почему?              Он вздрогнул, будто только сейчас вспомнил о боли. Поднял руку: запястье было перевязано грубо, наскоро — лоскут от рубашки, промокший кровью насквозь.              — Я-я… Когда он упал, я бросился к нему. Даже не думал о разбитом серванте, я его не заметил. Я не мог поверить, что Кристоф… — он запнулся, громко всхлипнув. Его лицо слишком обильно покраснело, а слезы все текли, не заканчиваясь. Уже поздно хвататься за голову…              Я кивнул — вполне логично. Это объясняло смешение крови на месте. И все же было ощущение, будто картина до конца не сложилась.              — Принесите, пожалуйста, воды герру Шапке, — обратился я к стоявшим в стороне полицейским, отходя от Роберта и давая понять, что с ним допрос окончен. Я снова обратил внимание на присутствующих ребят. — Кто вызвал полицию? Прошел час между выстрелом и звонком. Кто звонил?              — Я, Герр Карма… — тихим и опечаленным голосом проговорила вдруг хозяйка квартиры Софи Бенке.              Выглядела девушка вполне зажатой — постоянно опущенный взгляд в пол, стиснутые губы, руки, скрещенные на груди, впивались в кожу. И чтобы установить с ней зрительный контакт, мне пришлось опуститься перед ней на корточки. Что не сделаешь ради истины…              — Фраулен Бенке, ответьте, почему так поздно?              Она с ужасом обратила на меня темно-карие, как горький шоколад, глаза, а я не отвел взгляда.              — Мы не знали, что делать… — неуверенно, зато честно, поежившись на диване, ответила она. — У нас у всех был шок и паника, мы… Мы правда не знали, что делать. Это все случилось так внезапно… Час прошел будто по щелчку пальцев.              Мои брови строго сдвинулись.              — Целый час, вы правы, — повторил я, не в обвинительном тоне, но и не в мягком, устало потирая переносицу. — Это катастрофически много. Вы осознаете, что за этот час следы могли быть уничтожены, бутылки переставлены, тело перемещено?              — Да что вы… Нет. Мы ничего не трогали. Ну… Роб бросился встряхнуть Криса, но… Больше ничего.              Наблюдая за ней, за всеми ними, я пришел к выводу, что в их голосе и глазах нет фальши. В их судорожных движениях и испуге, застывшем в зрачках. В четырнадцать лет я читал Канта, в шестнадцать — анализировал дела о халатности, влекущей смерть. Они в семнадцать играют с ружьем и стреляют в упор. Ну что за поколение… Райт тоже постоянно ведет себя как маленький.              Погодите-ка… Райт?              Прокашлявшись в кулак, я выпрямился и задал последний вопрос фраулен Йегер:              — Для чего вы зарядили ружье? Что вами двигало?              Слишком долго она держалась вызывающе, слишком уверенно перебивала, слишком резко обвиняла — пришла ее очередь предстать перед моими проницательными глазами со своим покаянием во всем случившемся вместе взятом дерьме.              Она не ответила сразу. Губы с остатками красной помады дрогнули, и я впервые заметил, как задрожали ее руки, которые она тут же, сжав в кулаки, опустила между колен.              — Я хочу понять — зачем? Отвечайте на вопрос. — Меня начинала раздражать каждая секунда, упущенная в никуда. Мне уже не хватало воздуха и, кажется, терпения…              — Я просто… — тихо начала она и тут же осеклась, отводя взгляд от моего.              — Только правду, — жестко, но спокойно произнес я.              Она медленно опустила глаза к своим коленям. Потом, подумав, подняла. И в этом взгляде впервые не было высокомерия. Только отчаяние.              — Это был идиотский план. Я хотела… — она вдохнула, собираясь с мыслями. — Хотела, чтобы он на меня посмотрел. Не как на друга. Я ведь красивая девушка, правда, герр Карма? — пытаясь себя утешить, грустно улыбнулась Клара, разглядывая мое лицо. Впрочем, оно осталось непроницаемым — девичьему стану меня не тронуть. — Я… Я знала, что он любит всякое старье, особенно оружие, он же в игры свои всякие тупые играет. И это ружье… висело на стене. Я решила, что если принесу его и покажу, что умею с ним обращаться… он, может, хоть раз посмотрит на меня иначе.              — Кто он? Роберт? — уточнил я, и ответом послужил робкий кивок. — Поэтому вы решили зарядить его?              Она снова молча кивнула несколько раз, более растерянно.       — И вы не предупредили Роберта, что ружье заряжено?              — Я… сказала. Я была уверена, что он услышал! Он же стоял совсем рядом! — слащавый голос ее внезапно сорвался на крик, а глаза наполнились слезами. — Но музыка… И он схватил его.              — То есть, — подвел я, изучая все пометки в своем ежедневнике, — вы принесли заряженное ружье в комнату, где пили подростки, где царил шум, где никто не понимал, что происходит, и рассчитывали, что этим завоюете чье-то внимание?              Она прикрыла лицо ладонями, а плечи затряслись.              — Я не думала, что все… Все произойдет вот так. Я просто хотела, чтобы он… заметил меня.              Смерял я ее тяжелым взглядом долго, пока наконец ее слезы не иссякли. Кажется, это все, что я смог сделать. И, судя по моим логическим выводам, прогноз для обоих был не позитивен.              Подняв подбородок и закрыв перед собой ежедневник с записями, я, в кои-то веке, стянул перчатки. Все, что нужно было услышать, я услышал. Остальное — теперь только оформить это все на протоколах и отчетах.              — Я вынесу официальное обвинение: нарушение правил обращения с оружием и предметами, представляющими повышенную опасность для окружающих, повлекшее по неосторожности смерть человека. Обвинение по статье 222, часть третья, выдвинуто Роберту Шапке как стрелявшему и Кларе Йегер — как лицу, приведшему оружие в боевую готовность, осознавая риск.       Умысла не было, — в этом я не сомневался, хотя справедливости это не отменяло.              Спустя столько времени, когда мы покинули затхлую квартиру, мои легкие с облегчением набрали в себя свежий воздух. Я с волнительным ожиданием смотрел на отца, надеясь на оценку моего расследования. Однако его нахмуренное лицо не подавало признаков гордости за меня.              Он все-таки заговорил — сухо и с расстановкой:              — Сорок минут.              Я едва заметно повел бровью: что это значит?              — Ты потратил сорок минут на то, что я установил бы за три минуты, — раздраженно продолжил он, махая рукой.              И тогда уже повернулся ко мне, обжигая недовольным взглядом.              — Ты все копаешься в их чувствах. И что с того? Жалкая трата времени! Все, что нужно было — собрать факты, выстроить логическую цепочку и поставить точку. Не нужны эти сопли! Не нужны откровения! Ты прокурор, а не исповедник! Хотя, какой из тебя прокурор? Посмешище — не больше.              Внутри меня будто ребро надломилось, настолько мне стало больно. Я так старался: смотрел все улики, перепроверял информацию, дотошно допрашивал свидетелей, делал все для того, чтобы установить правду. Верил людям.              Я хотел было возразить или сказать хоть что-то в свое оправдание, но он уже говорил дальше — тихо и почти как заключение:              — И знай: это обвинение — на твоей совести. Только на твоей. Моей подписи под ним не будет. Подписывай заключение сам, мне пора в суд.              Язвительно усмехнувшись на мой поникший вид, он, не прощаясь, ушел прочь, оставляя меня одного с черной дырой в груди, которая становилась все больше и больше, разрастаясь до космических масштабов. Пальцы невольно сжали кожаный портсигар в кармане плаща.       

***

      Золотистый свет от настольной лампы мягко стелился по стопкам документов, выхватывая из полумрака кабинета строгие каллиграфические строки обвинительного заключения. Я, сутулясь над бумагами, водил пером с автоматической точностью, монотонность юридических формулировок въедалась в голову. Мое лицо, озаренное холодным мерцанием экрана компьютера, выражало лишь усталую сосредоточенность — ни тени удовлетворения, лишь тягостное осознание необходимости завершить работу, какой бы безрадостной она ни была.              Мне еще предстояло отработать пропущенный сегодня семинар и, в идеале, подготовиться к нему.              Раздался стук, а затем и скрип двери. Я не поднимал головы — мне было все равно, кто вошел. Появление людей в этом кабинете редко приносило что-либо приятное. Прокуроры, мои коллеги, значительно старше, чем я, обычно скидывали на меня свою работу. Но отец никогда не стучит, значит — не он.              Детектив Гамшу, неуклюже балансируя с картонной коробкой в одной руке и двумя стаканчиками в другой, широко улыбался. В кабинет вплыл аппетитный аромат свежей выпечки, от которого у меня скрутило желудок.              — Ну что, гений уголовного права, — бодро провозгласил он. В его голосе всегда было на удивление много доброты. — Я тут… подумал, вы, может, голодны, сэр.              Перо в руке замерло. Он что, смеялся надо мной? Я все же поднял надменный взгляд: Гамшу улыбался, немного виновато, но искренне.              — Я слыхал, вы все утро над этим делом… Ну, вы классно провели расследование, сэр. Все по полочкам разложили. Чисто и быстро… ну, то есть, вы же невиноваты, что подростки такие дебилы.              — Не льстите, — процедил я, не отрывая взгляда от бумаг, со злостью выводя буквы. — Это было несложно.              — Все равно, Герр Карма! Я бы в жизни не догадался, почему этот пацан стрелял дважды, — упрямо продолжал он, подходя ближе. — А вы догадались!              — Это не имеет значения, — устало бросил я, сопротивляясь.              Ну почему я так реагировал на похвалу? Мне хотелось услышать ее только из его уст…              — Может, и не имеет, — пожал плечами он, — но вы все равно сделали это! Вы молодец! Я заскочил в пекарню на соседней улице, у них были свежие пончики и ваш любимый бергамотовый чай. Во всех американских комедиях копы их едят, и я подумал, что…              Я вздохнул, окончательно сдаваясь. Запах этих проклятых, жирных пончиков стал нестерпимо вкусным. А я не ел ничего с вечера, только выкурил пару сигарет. В голове чуть закружилось от этого осознания, и буквы на бумаге внезапно стали расплываться.              — Гм… ладно, поставьте на стол, детектив, — едва слышно пробормотал я, отодвигая в сторону очередной протокол.              Гамшу радостно, как будто ему повысили зарплату, опустил коробку на единственный свободный угол стола и снял крышку. Шесть разноцветных пончиков. Меня пробил холодный пот — сплошной сахар с сахаром и маслом, еще и шесть штук?!              Опустившись рядом на стул, он протянул мне стакан с горячим чаем, и я неуверенно его принял. Детектив, заметив мое смятение, нервно засмеялся:              — Сэр, скоро обед, вы могли бы их доесть позже — не все же сразу.              Я чуть хмыкнул, прикрыв глаза. Разумеется, он не понял. Никто не поймет. Даже этот глупый Райт, пытающийся засунуть в меня что угодно, не поймет. Признаться, мысль о том, чтобы съесть все шесть — даже не столько пугала, сколько вызывала тоскливое отчаяние. Впрочем, я не был голоден до жадности, просто измотан. Бергамотовый пар приятно щекотал нос.              — Надо же, вы и вправду запомнили, какой чай я люблю…              — Конечно, запомнил! — с гордостью ответил он. — Вы думаете, я просто так хожу с вами везде? Вы мой кумир, сэр. И вообще… я рад, что мы напарники.              — Волею судьбы, это действительно так… — согласился я, выбрав пончик с бежевой глазурью и посыпанный миндальной стружкой.              Он оказался не такой приторный, как я ожидал. Мягкий, теплый, с легким оттенком ванили и миндаля. С горячим чаем это сочетание было почти невыносимо упоительным. Я даже закрыл глаза на пару секунд от удовлетворения. Прямо как в детстве, в Америке… С любимым папой… Правда, мерзкое ощущение того, что желудок наполнился, резко прихлопнуло мое воодушевление.              Детектив шумно глотал свой чай, временами вытирая губы тыльной стороной руки от кокосовой присыпки пончика. В другой ситуации я бы его одернул, но сейчас — не хотелось. Ничего не хотелось. Расстройство так и тлело, не выпуская из своих прочных цепей.              — А вы… и правда думаете, что я все сделал правильно? — неожиданно для самого себя спросил я шепотом, не поднимая взгляда, зачарованно обводя рисунок на бумажном стакане. — Что это было… справедливо?              Гамшу посмотрел на меня с неожиданной серьезностью.              — Я думаю, вы сделали все, что могли, сэр. По совести. — Он неловко почесал затылок и добавил, уже мягче: — Вы же не машина, Герр Карма. Вы просто очень-очень хороший человек, который делает тяжелую работу. Но вы не один.              Последние слова повисли в воздухе, как пылинки в солнечных лучах. Хороший человек? Мои глаза встретились с его щенячьими карими, и я вдруг понял, что в них нет ни капли лжи. Никакой дежурной вежливости, никакой наигранной поддержки. И от этого сугробы, оседавшие на сердце, казалось, стали таять. Я с усилием сжал пальцы на подоконнике. На мгновение тишина между нами стала почти осязаемой.              — Прошу прощения, что я…              — Да бросьте, сэр! Вы единственный прокурор, который не орет на всех подряд при расследовании. Вы даже не стали орать на меня за то, что я разлил кофе на материалы дела на той неделе.              Уголки моих губ мягко и неосознанно изогнулись в полуулыбке, но я тут же их поджал.              — Потому что вы все равно потом их кинулись вылизывать досуха. Буквально. Я лишь распечатал их заново и проставил подписи.              — Эй, это было всего один раз! — обиженно фыркнул он, но тут же громко рассмеялся. — А вы запомнили…              — Я запоминаю многое, — сдержанно кивнул я, не пряча усмешки.              Однако на столе лежало незаконченное обвинительное заключение, которое нужно было дописать как можно скорее. И мне предстояло заверить его последней подписью. Своей… А после меня ждал еще и университет с отработками и прочей работой.              — Ну что ж, — я выпрямился, разминая позвоночник, чувствуя, как кости захрустели после долгого сгорбленного сидения. — Пора заканчивать.              Гамшу понимающе кивнул и, не дожидаясь команды, начал собирать пустые стаканы и крошки. Он делал это так старательно, будто подготавливал место не к работе, а к чему-то священному. А я снова взял в руки перо… и позволил себе еще один взгляд на детектива, который теперь у окна зачем-то поправлял жалюзи. Он так суетился ради меня… Почему этого не делал отец? У чужих людей более доброе сердце выходит, прямо как у Ф…              — Кхм… Благодарю вас, детектив Гамшу, за ваш визит, — отгоняя как можно скорее все глупые мысли, опомнился я.              — Обращайтесь, сэр. Я позвоню вам в случае, если что-то еще выяснится по этому делу.              Я благодарно кивнул и он, сияя наивной улыбкой, покинул кабинет. Коробка с дурацкими пончиками все еще стояла открытой, в ней осталось три штуки. Они у меня поперек горла встанут. Признаюсь, подействовала коробка на нервы, и я грубо закрыл ее. Но что же с ней делать…              Кажется, Райт — нищий и бедный студент без денег. Может… Эм… Он любит сладкое?              Истеричный смех внезапно вырвался с уст. Придурок, как я его ненавижу…       

***

      Тяжелые шаги от каблуков туфель эхом раздавались по длинному коридору юридического факультета, скорее похожий на нескончаемый лабиринт. Рядом шел профессор Лайхер — с вечно насупленными бровями и в черном сюртуке со стоячим воротником — и я старательно подбирал слова, чтобы убедить его дать мне шанс отработать пропущенный семинар:              — Тема: «Эволюция презумпции невиновности в немецкой доктрине». Это зачтется как посещение?              Профессор замедлил шаг, щурясь сквозь очки и обводя меня взглядом, чтобы оценить серьезность вопроса.              — Реферат? Ха. Учитывая вашу успеваемость, Герр фон Карма, я готов принять эту работу. Но предупреждаю — в этот раз поблажек не будет. Вы, конечно, у нас звезда юридического, уже работаете в прокуратуре, но на праве надо не только блистать, но и работать. Мозгом. Понимаете, да?              И на что он намекал? Чем я еще, по его мнению, работал?!              — Да, я понимаю, сэр. Примите мою признательность за вашу… благосклонность.              — Ой, Карма, идите уже, знаем мы, как ваше время дорого стоит, — он закатил глаза, качая головой, и останавливаясь у двери одной из аудиторий. — Передайте Герру Манфреду низкий поклон от меня.              Беспомощно хлопая ресницами, я остановился. Все сводится всегда к одному, а я, как самостоятельная личность, не представляю ничего. Не прокурор, а посмешище.              — Непременно. До свидания.              Дверь за спиной захлопнулась с глухим скрипом.              Я был так зол — уставший, вымотанный не столько диалогом с профессором, сколько бесконечной необходимостью соответствовать — быть Кармой, быть идеальным во всем, держать лицо и нос к верху. Я машинально поправил жабо, когда прохладный сентябрьский ветер с силой хлестнул по лицу, будто попытался отрезвить.              Пригожий двор университета встретил меня запахом опавшей желтой листвы и тишиной, нарушаемой лишь шелестом страниц и смехом где-то под деревьями — наверное, очередные недотепы зубрили конспекты перед парой. Я, уже не спеша, направился к калитке, как в издевательском ответе на мои мысли, я увидел его.              Райт.              Ну конечно…              Он сидел под старым кленом, вольно вытянув ноги, склонившись над альбомом. Редкие солнечные блики пробивались сквозь листву, играя на его черных взъерошенных волосах, а сам он выглядел… неожиданно беззащитным. Клетчатая теплая рубашка расстегнута у горла, рукава закатаны — загорелая кожа на запястьях чуть поблескивала бронзой от солнца. Благо, на сей раз без идиотских коротких шорт. Серьезная морщина между бровей и легкое прикусывание нижней губы. Остро заточенный карандаш в пальцах, рука уверенно водит что-то по бумаге.              Мое сердце провалилось куда-то в пятки, оставив в груди ледяную, звенящую пустоту.              Он еще не видел меня. Уходи, Майлз, сейчас же!              Я понимал: любое неосторожное движение может обернуться катастрофой. От одного присутствия Феникса у меня по коже побежали мурашки.              Но ноги, на мою беду, будто приросли к земле. Меня будто окатило холодной водой.              Его спокойное лицо, лишенное привычной дурашливой ухмылки и полное той суетной сердечности, которые я всегда ненавидел в нем, было сосредоточено до какой-то трогательной абсурдности. Свет рисовал на его скулах золотистые блики, его пухлые губы, напоминавшие спелую вишню, соблазнительно изгибались. Какой же был у них вкус — медовый, конфетный, сахарный? Это загадка, но единственное, в чем я был уверен — они невесомо мягкие. Он был красив и заставлял взгляд задерживаться против воли.              Я ненавидел это.              Ненавидел, как его пальцы — длинные, гибкие и талантливые, с чуть шероховатыми подушечками — создавали настоящие творения. Ненавидел, как его шея изгибалась в этом легком наклоне, обнажая линию ключицы, покрытую десятком мелких и средних родинок, будто капли черного янтаря, очерченную под расстегнутым воротом. Ненавидел, что даже сейчас, когда он был настоящим, а не кривляющимся шутом гороховым, во всем его облике читалась та самая легкая непринужденность, которой мне никогда не добиться. Когда бы это я — Майлз фон Карма — мог позволить себе валяние под деревом, занимаясь чем-то настолько незначительным, как рисование?              И больше всего я ненавидел то, что заметил все это, между тем подойдя к нему на опасно-близкое расстояние. Он так увлеченно рисовал, что даже не слышал моих шагов. А рисовал он дивную молодую девушку с длинными темными волосами, такими же темными, большими глазами, хрупкую и нежную. Кто она такая?              Сильный ветер снова пронесся между веток клена, и огненный лист, сорвавшись, упал прямо на страницу его альбома.              Райт вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и поднял голову.              Наши взгляды оцепенело встретились. Щеки его мгновенно вспыхнули, похоже, мои тоже… Стало слишком жарко. Он попытался было что-то сказать, потом резко опустил глаза и едва заметно усмехнулся, пряча смущение. Но в следующую секунду снова посмотрел на меня.              — Эм… Майлз? Д-долго ты здесь стоишь? Что ты здесь делаешь? — запинаясь, безостановочно защебетал он, сбрасывая лист со страницы альбома и сдувая с него лишнее.              Мое имя на его губах звучало слишком мягко, всегда растекаясь по телу теплом. Меж лопаток пробежал холодок.              — Я проходил мимо, — равнодушно ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно, но внутри все сжималось от какого-то глупого, необъяснимого напряжения.              Чертов Райт! Только он вызывает такую бурю эмоций: от желания схватить его за грудки — встряхнуть, заставить молчать, заставить исчезнуть — до желания наклониться и поцеловать его так, чтобы он задохнулся и все это прекратилось. Чтобы он больше не смотрел так, не жил в моем сердце, в моей голове, под кожей — везде, где не положено. Чтобы больше не чувствовать всю эту ерунду.              Он прикрыл альбом ладонью, но не полностью — уголок рисунка все еще был виден. Девушка с темными глазами. Кто эта незнакомка? Почему он так тщательно вырисовывал каждую черту ее лица? И почему меня это так волновало?              — А… ну да, конечно, — он нервно провел рукой по затылку, взъерошивая и без того неаккуратные волосы. — Мы не виделись с той недели, ты будто куда-то пропал…              — У меня были некоторые дела, — я, прочистив горло, сжал челюсть, отводя глаза в сторону.              Делиться с ним тем, что произошло за это время — самоубийство. За все время…              — Да, я вижу. Ты ужасно выглядишь, Майлз. Эти синяки под глазами становятся с каждой встречей только ярче, — сочувствие в его голосе неподдельно. — Хочешь, садись рядом. Я скоро закончу, правда.              Медленно мои глаза снова встретились с его — большими, синими и необыкновенными. Его глаза… в них победоносно тонули все мои отговорки.              Кленовая тень мягко упала на нас обоих, когда я, завороженный, опустился на траву рядом с ним. Неловкость сковывала все движения, но я мог разглядеть каждую черту его лица, каждый лучик в его глазах, каждый нервный жест его пальцев, сжимающих карандаш.              Райт, с такой же точностью разглядывая мое лицо, нехотя повернулся к альбому, поджимая колени, на которых он располагался, к себе и продолжил рисовать. Наступила некомфортная тишина. Мне захотелось ее прервать:              — Как… твой нос?              — Ах, нормально. Уже давно прошел, не переживай, Майлз, — не отрываясь от работы, улыбаясь, ответил он. Движения его стали почти рассеянными, взгляд постоянно возвращался ко мне, будто он что-то ждал. — Меня приняли в кружок театрального искусства, кстати. Я теперь художник реквизита, представляешь? Но я надеюсь, что все-таки мне выделят отыграть роль на сцене.              Этот человек не задумывался о завтрашнем дне, не тревожился о хлебе насущном, не понимал, что мир держится не на красках и театральных подмостках, а на четкой работе таких людей, как я.              «Художник реквизита». Что за глупость? Эти слова отдавались в моей голове горькой усмешкой. Он говорил это с такой гордостью, с такой детской, неоскверненной верой в значимость этих глупых мелочей, будто это действительно имело вес. Будто искусство может спасать и защищать.              Он строит иллюзии из театральных масок. Я строю дела, протоколы, обвинительные заключения. Он тратит часы, вырисовывая взгляд какой-то девушки. А я за эти же часы могу добраться до убийцы. Или… погубить невиновного, если промедлю. И пока он увлеченно мечтает о кулисах, я ежедневно сталкиваюсь с подлинной грязью человеческой души.              Я не презирал искусство, нет, но я знал цену реальности. Искусство красиво, но оно не прокормит и не спасет. Оно бессильно против мира, в котором я живу. А он… он словно существует в другом измерении. Наверное, это главное различие в нас.              — И зачем тебе это? — голос прозвучал жестче, чем хотелось бы.              Райт на секунду замер, пойманный моим непониманием. Поднял на меня взгляд — в нем не было обиды, только легкое удивление.              — Ну… потому что мне это нравится. — Он без зазрения пожал плечами, будто это был очевидный ответ. — Это дает чувство… не знаю, свободы, что ли. Помогает быть собой. Проникаться своими чувствами.              Собой… Я сжал кулаки, чувствуя, как во мне поднимается волна раздражения. Его наивность одновременно восхитительна и невыносима.       — Главное — делать то, что любишь, правда? Я люблю рисовать и… верю, что смогу вложить в этот мир свой талант. Мне кажется, что искусство — это способ выразить себя. Оно должно помогать людям жить, помогать людям понимать друг друга. Как в детстве, помнишь? Ты любишь музыку — и ты понимаешь ее ноты или строки… А музыка помогает тебе понять себя самого! Так же должно быть с искусством… — мечтательно продолжал он. Синие глаза лучились теплом и добротой, словно я только что помог ему разрешить сложную проблему или открыл тайну мироздания…              Я хотел возразить, но в его глазах было что-то, что заставило меня замолчать. И в этот момент я вдруг понял, что завидую ему.              Завидую его способности видеть красоту там, где я видел только рациональность. Завидую тому, как он, не задумываясь, бросается в омут эмоций, тогда как я всегда взвешиваю каждое слово, каждый шаг и предпочитаю не чувствовать.              Завидую его свободе.              — Может быть, ты и прав, — неожиданно для себя заключил я, раздумывая над его словами и не находя в этой логике дыр.              Райт улыбнулся — не победно, а как-то… тепло. И вернулся к рисунку. Эта девушка, над которой он так кропотливо работал, не давала мне покоя.              — Кого ты рисуешь? — не выдержав, спросил я, разжимая наконец-то напряженные кулаки, опираясь на газон.              — О, это моя мама, ты не узнал? В молодости, правда. Я лишь тренируюсь, хочу нарисовать настоящую картину в мастерской на полотне.              Опешив от его слов, я снова прошелся взглядом по всем линиям на бумаге и почувствовал стыд.              — Миссис Райт… Она невероятная в твоем исполнении.              — Да, я понимаю своего папу, почему он на ней женился, — он тихо засмеялся, но этот смех вдруг стал печальным. На его душу заметно опустилась мгла тяжести, и он прикусил губу.              Эта легкая тень грусти, которую он старательно прятал под маской веселья, отзывалась во мне неприятным откликом. Он ведь не говорил вслух, но я знал — что-то его тревожит, и он не хочет, чтобы я это заметил. Даже у Райта были свои собственные скелеты в шкафу, но что мне с них толку? Это уже его дело.              Что я здесь вообще делаю? Какая беспечность. Пора уходить.              Мне захотелось перевести разговор, сбить этот тонкий налет тоски, прежде чем он успеет осесть на каждом из нас. Я поспешно вытащил из дипломата коробку сладостей.              — В моем кабинете остались пончики. Ты… хочешь их забрать?              Райт поднял глаза, и в них снова появился тот самый живой блеск.       — Пончики? В Германии? — переспросил он, и на его лице вспыхнуло что-то между озорной насмешкой и откровенным интересом, но после, глядя на мое хмурое лицо, он осекся. — А почему ты…              — Я не люблю сладкое. Забери, иначе я их выброшу.              Не дожидаясь согласия, я грубо оставил на его коленях коробку, и, собираясь уходить, встал.              — Вау, целых три… — прошептал он, и в его голосе прозвучала неподдельная радость. — Спасибо, Майлз. Ты куда…              Вдруг из-за поворота аллеи показался запыхавшийся Гамшу. Его щеки пылали от быстрого бега, а галстук съехал набок. Увидев меня, он чуть не споткнулся от неожиданности.              — Герр фон Карма! — выдохнул он, едва переводя дух, останавливаясь рядом со мной. — Я искал вас везде! Ваш отец… он… он требует вас немедленно в прокуратуру.              Ледяной ком сдавил мне горло. Губы вдруг стали ватными, язык прилип к высохшему небу. Я бездумно провел ладонью по горлу, проверяя — дышу ли еще. Отец…              — З-зачем?              — Этого мне не сообщили, сэр.              Последнее, что мне хотелось — сталкиваться с отцом. Возможно, он решил порвать мое обвинительное заключение и составить свое, заставив меня переписать его? Догадки ломали голову, одна была хуже другой, однако… Я перевел взгляд на Райта. Он сидел, все еще жуя розовый пончик, и с интересом следил за происходящим, ни черта не соображая, о чем мы говорим. Точно… Эврика!              — Тебе все еще требуется помощь с немецким? — обратился я к нему на английском. Насколько мне известно, Гамшу им не владел в идеале.              Райт на мгновение замер, растерянно проглатывая и бормоча:              — Что?..              — Господи, идиот, я помогу тебе с немецким, если это еще актуально!              Его брови медленно поползли вверх, а губы разомкнулись в немом удивлении. Карандаш, зажатый между ног, выскользнул и покатился по траве.              — Э-э-э… Да? Актуально?              — Отлично. Значит, тебе нужна помощь, — я с довольным видом повернулся к Гамшу и торопливо произнес: — Скажи Герру фон Карме, что у меня важная подготовка к совместному академическому выступлению. Мой партнер по проекту — этот юноша. Это очень срочно и важно.              Детектив остолбенело заморгал, переводя взгляд с меня на Райта и обратно.       — Но сэр… Он… он же…              — Детектив, — строго проговорил я с нажимом, — Герр Карма знает, как я отношусь к неуважению в учебном процессе.              Гамшу открыл рот, чтобы поспорить, но, увидев мой гневный взгляд, сник.              — Э-э… понял. Я… передам, сэр.              Он поклонился и поспешно удалился, бросая на нас обоих последний недоуменный взгляд. А между нами опустилась тишина. Только ветер шелестел листьями, и где-то вдалеке галдели студенты.              Я медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение постепенно покидает затекшие плечи. Райт продолжал сидеть в той же позе, его пальцы нервно теребили остатки пончика.              — Так… Что произошло? Кто этот мужик и почему он…              — Ничего особенного, — холодно перебил его я, не желая развивать тему.              Райт кивнул, но его взгляд стал пристальным, изучающим. Он всегда умел видеть то, что я так тщательно скрывал даже от самого себя.              — Значит… дойтч?              — Боже… У тебя ужасный акцент, — устало выдохнул я, потирая рукой лицо. На что я подписался?              Он, неуклюже собрав свои вещи, встал и с азартом кивнул:              — И ужасная память.              — И бездарный почерк.              — И глупый язык.              — И мозгов как у стула.              — Но я стараюсь, Майлз!              Я повернул голову. Он смотрел на меня с непоколебимой надеждой, будто я — последний его шанс на овладение немецким.              — Ich kann dir helfen, wenn du willst. Повтори, Райт.              Он снова замер, потом медленно, сосредоточенно повторил, запинаясь:              — Их кан… дир… хелфен? Венн… ду… вильст?       Зажмурившись, я почувствовал, как начинает дергаться веко. И заодно это странное, необъяснимое чувство, будто что-то внутри меня, долго спавшее, наконец начало просыпаться.