За терновой границей

      Моя рука сжимала запястье Майлза так крепко, таща его за собой по коридорам общежития, боясь, что он передумает в любой момент. Я едва сдерживал улыбку. Он шел за мной не сопротивляясь, но и не проявляя особого энтузиазма — просто позволял себя вести, будто смирился с неизбежным. Его холодные тонкие пальцы не вырывались из моих, позволив укрыться ими будто одеялом.              После всех этих недель, после всех моих неуклюжих попыток заговорить с ним, после всех его надменных взглядов и язвительных замечаний — он все-таки согласился помочь мне с немецким! И не где-нибудь, а у меня в комнате. В моем личном пространстве, среди моих вещей, там, где он последний раз находился девять лет назад. И неважно, что он не успел ответить на это предложение. Захотел бы уйти — давно бы ушел. Мне этого было достаточно.              Я покажу ему свою комнату! Конечно, не самую чистую, не самую ухоженную — но мою. Он будет сидеть на моей кровати. Облокотится, может быть, на стену? Или о подушку? Я мог бы показать ему свои рисунки, угостить его чаем! Дать мою любимую кружку. Столько всего…              — Вот мы и пришли! — объявил я, останавливаясь перед дверью и выпуская его пальцы, чтобы покопаться в карманах в поисках ключа. — Чувствуй себя как дома!              Майлз тут же замер, скрестив руки на груди, и бросил оценивающий взгляд на дверь, будто ожидал, что она вспыхнет под его тяжелым взглядом.              Судорожно найдя ключ, повернул его в замке и распахнул дверь с гордостью хозяина, демонстрирующего свои владения.              И тут же почувствовал, как вся моя уверенность разбивается о реальность.              По комнате будто прокатился хаос, как после урагана. Ларри…              На моей кровати — его мятая рубашка, рядом — пара носков явно не из одной пары. На полу — открытая газета и пустая упаковка от лапши. На столе банки из-под энергетиков. Повсюду валялись листы с каракулями, недописанные статьи и скомканные страницы с заголовками: «Убийца в мужском туалете?», «Секс, ложь и ректор: расследование Ларри Батца», «10 самых красивых студенток — версия редакции».              Настоящий армагеддон… А я позавчера убирался!              Я застыл на пороге, чувствуя, как по спине пробегает капля холодного пота.              Нет-нет-нет, это не то, что я хотел ему показать!              Я резко повернулся к Майлзу, готовый извиниться, пообещать, что сейчас все уберу, что обычно тут не так… Но светлые глаза с нескрываемым шоком и ужасом скользили по полю битвы, а рот искривился в брезгливом выражении.               — Эм… э-это… — запинаясь начал я, торопливо освобождая проход от хлама.              — Твой сосед… учится на журналиста? — Он не двинулся с места. Только слегка приподнял бровь.              Его проницательности можно позавидовать — из одних разбросанных бумажек цепкий взгляд вычленил эту информацию.              Нервно кивнул, сглотнув:              — Да. Ларри Батц. Он достаточно… творческая личность.              Майлз медленно поднял взгляд к потолку, будто молясь о терпении и устало вздыхая. Хорошо, что недавно я оттер его от плесени…              — Он живет здесь или это место для него — свалка?              — Ну… он говорит, что в творческом беспорядке рождается истина, — лихорадочный смешок сорвался с губ, и я заставил Майлза зайти внутрь, закрывая за ним дверь.              — В этом беспорядке может родиться разве что эпидемия, — сухо заметил он, прокашливаясь и, неожиданно, смотря мне прямо в глаза.              Застыв на мгновение от его внимания, к щекам ощутимо прилила кровь. Какие же у него красивые глаза, мама дорогая… Как не поддаваться их колдовскому эффекту?              Чтобы скрыть очевидное смущение, помог ему снять элегантный плащ и повесить на единственное не засратое место — стул. Виду открылась его ажурная белая рубашка, облегавшая узкий торс с изысканной точностью, словно сотканная из лунного света. Строгие брюки, явно сшитые по меркам, подчеркивали бедра и длинные ноги, а пояс был чуть затянут, и я заметил, как при наклоне тела ткань ощутимо натянулась на ягодицах. Я бы солгал, если бы сказал, что не заметил этого. Заметил — еще как…              И чему он меня научит…              Он провел рукой по волосам, взъерошенным от ветра, и они чуть растрепались, потеряв былую безупречную укладку. Эти мягкие пряди, излитые из серебра, упали на лицо, контрастируя с напряженной линией бровей. А между ними — та самая складка, появляющаяся всякий раз, когда он раздражен или сосредоточен.              Милая… да. Невыносимо милая. Мне вдруг дико захотелось прикоснуться к этому месту, разгладить пальцами его напряжение…              — Ты собираешься стоять весь вечер или мы все-таки займемся немецким? — Его голос, холодный и отточенный, разрезал мои мысли как лезвие.              Его глаза изучали меня с привычным высокомерием, но в уголках губ дрожал едва уловимый след раздражения, смешанного с… чем-то еще. Может быть, любопытством? Или — осмелюсь предположить — смущением?              Я поспешно отвел взгляд, чувствуя, как жар разливается уже ближе к ушам и, собрав весь хлам на столе, я скинул его на кровать Ларри.              — О, д-да! Садись! Здесь теперь… э… относительно чисто.              — Относительно — это ключевое слово, — наконец язвительно произнес он, выдержав паузу.              Он опустился на край стула, стоящего у стены, с грацией кошки, ступающей по грязному полу, и положил строгий дипломат на колени. Опасливо раскрыл его, будто боялся испачкать его воздухом моей комнаты. Изнутри показались безупречно сложенные листы бумаги, черные папки с глянцевым блеском, аккуратный пенал. Он ведь работал прокурором, не так ли?              — Эти папки… это твоя работа? — спросил я с любопытством, рассеяно опускаясь на стул напротив.              Видимо, не ожидая моей проницательности, он несколько раз моргнул, а после обвел их бесстрастным взглядом, поджав губу.              — Иски, требующие моего рассмотрения, — коротко заключил он.              — Так много?.. — Удивление в моем голосе было слишком неподдельным.              Майлз чуть дернул уголком губ, словно на долю секунды ему захотелось усмехнуться, но строгая линия лица тут же вернулась на место.              — Разве это — много? — Его пальцы аккуратно коснулись верхней папки, словно он гладил не канцелярскую обложку, а что-то бесконечно драгоценное. — Правосудие не терпит промедления и безответственности. В отличие от некоторых. — Он бросил мимолетный взгляд на хаос комнаты, затем высокомерно уставился на меня. — Кто предпочитает жить в… творческом беспорядке.              Ах, он так уверен в своей правоте. Придется спустить его гордость на землю.              — Может, именно в беспорядке и рождается что-то настоящее? Нечто живое? А не вот это… — Я, откинувшись на спинку стула, махнул рукой в сторону его безупречных папок. — Это идеальное, но мертвое.              Его глаза сузились. Милая складка между бровей углубилась.              — Порядок — основа дисциплины, Райт. Хаос — это анархия.              — Или свобода, — беспечно парировал я в том же тоне. — Возможность дышать и ошибаться. Быть человеком. Тебе это незнакомо?              Мы замолчали, измеряя друг друга взглядами. Серые глаза, явно не согласные с моими словами, источали возмущение; мои же — напротив, лукавость. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанным.              — Ты просто маленький ребенок, — холодно бросил он, выпрямляя спину. Даже в наших позах ощущалась разница.              — Ну да… Как и ты, Майлз.              Он демонстративно вскинул голову. Его пепельные глаза… Они впились в меня с такой остротой, что я невольно втянул воздух.              — Мы здесь не для этого. Это был первый и последний раз, когда я согласился тебе с чем-то помочь, запомни. Больше никогда, — с ядом произнес Майлз, понижая голос до хриплого шепота. Но его голос дрогнул. И он больше не смотрел на меня.              От его слов стало не по себе — словно на грудь легла тяжесть, что я сам по дурости накликал. Он хотел уколоть, поставить на место — и сделал это так, как умел лучше всего: ледяным холодом. Но в этой ледяной маске пошла трещина — голос сорвался, словно перетянутая струна.              — Ладно, — с треском сдался я, поднимая руки в знак мира. — Немецкий. Только… — я выдержал небольшую паузу, глядя на его напряженное лицо, вовлекая в разговор. Серые глаза встретились с моими, и я продолжил: — Может, сначала чай? Там на улице достаточно ветряно и я бы…              — Чай? — непонимающе повторил он.              — Да. Чай. С твоими пончиками — их как раз осталось двое. А потом — немецкий. Обещаю, буду самым прилежным учеником, — я невинно улыбнулся, видя, как хмурое лицо разглаживается.              — В это слабо верится, — обреченно вздыхая, усмехнулся он, качая головой. — Нет, спасибо, я не голо…              — Я тебе не верю, — нарочито грубо перебил я его, не желая слушать очередную ложь.              Он замер. Губы, уже приготовленные к сухому отказу, сомкнулись, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то — ни раздражение, ни холод… быть может, растерянность?              Я уловил это и ухмыльнулся краем губ, делая вид, что вовсе не заметил.              — Ты ведь замерз, Майлз, — продолжил я мягче. Поднявшись, даже не спрашивая разрешения, я прошел к электрочайнику. — А чай согреет.              — Райт, — начал он строго, но в голосе проскользнула отчаянность. — Ты не понимаешь. Мне… — он запнулся, будто сам удивился этой слабости.              Спиной я чувствовал его взгляд — тяжелый, колючий и колеблющийся. Положил в две чистые чай — конечно, пакетированный, самый дешевый, какой только можно найти в магазине по акции.              — Тише-тише, я уже догадался, что ты… на диете. — Я не повернулся к нему, боясь окончательно оттолкнуть его и потерять, приковав взгляд к кружкам.              Майлз тотчас резко втянул воздух, а я стиснул челюсть, ведь внутри меня поднималось волнение. Он не отрицает, он не отрицает…              — Ты… чем-то болеешь? Мне стоит за тебя переживать? Хотя… я уже переживаю, — успокаивающе твердил мой голос, так и не дожидаясь ответа — он молчал. А его молчание болезненно резало по сердцу. И что мне думать? — Ты же… ты же не умираешь? Это смертельно?              Но вместо этого услышал тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон:              — Р-Райт, я-я…              Я обернулся, с ужасом предчувствуя плохое и глаза невольно расширились.              Он сидел, сгорбившись, закрыв лицо ладонь. Челка, спадая, закрывала напрочь его эмоции. Однако плечи были напряжены, подрагивали мелкими, частыми судорогами. Он пытался сдержать что-то — гнев? Отчаяние? Стыд?              — Майлз? — осторожно позвал я, делая шаг к нему.              Резко встряхнув головой, он не поднимал взгляда. Вся гордость моментально рухнула в пыль.              — Почему ты это делаешь, Райт? — спросил он еле слышно. — Почему ты постоянно лезешь туда, куда тебя не просят? Уходи… Просто… уйди из моей жизни.              В его бархатистом голосе не было привычного холодного приказа. Это была мольба. Мольба человека, который находится на краю и боится упасть.              Я не ушел бы никогда. Да и куда мне идти — это моя общага. Вопреки его просьбе я подошел ближе и медленно опустился на корточки перед ним, чтобы приковать его взгляд к себе. Его дыхание сбилось, стало прерывистым.              — Эй, — скрывая отчетливое волнение, тихо проговорил я. — Все в порядке. Ничего страшного. — Моя ладонь добродушно легла поверх его запястья, и рука, прикрывающая лицо, дернулась и неожиданно обмякла. Но я не решился потянуть ее на себя. — Ты… намного сильнее того, что причиняет тебе боль, Майлз… Правда.              Бледная рука наконец медленно сползла по шее и груди, устроившись на колене, а моя, безнадежно ищущая его откровенности, дотронулась тонких пальцев. Майлз, шумно дыша, поднял на меня глаза. Я увидел в них чистый, неподдельный страх. Страх потерявшегося и незнающего, что делать, ребенка. У меня перехватило дыхание.              — Я… — его голос сорвался. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Я… не болен. Не в том смысле, как ты думаешь. Наверное, это — контроль. Контроль за весом и… Нет… Ты… ты ничего не знаешь.              — Может, и правда не знаю. — Я натянуто улыбнулся, поглаживая большим пальцем его выступающие косточки на кисти. На мое удивление, он не отдернул руку. — Но от чая ты не умрешь. Все будет хорошо, слышишь? Сейчас, подожди.              Я поспешно поднялся, чтобы долить в его чашку горячей воды. Руки слегка дрожали, и все-таки я не обращал на это внимания. И, прихватив коробку пончиков, вернулся к нему.              — Вот, держи.              Я протянул кружку к нему и, осознав, что он, смотря на нее с недоверием, не примет ее, неуклюже вложил в его ладони. Несколько минут он молча смотрел на нее, а мне не хотелось его торопить, весь мой энтузиазм опустился на стул рядом. И все же он сделал маленький глоток. Лицо его тут же скривилось от вкуса.              — Ужасно. Это… — Майлз даже потер висок, пытаясь подобрать слово. — Это не чай, Райт. Это издевательство.              Я многозначительно хмыкнул, подперев подбородок:              — На большее у меня нет денег, извини. Какой есть.              Он тяжело вздохнул и сделал еще несколько глотков, морщась. К счастью, бедный пончик он съел без боя и мне даже не пришлось заталкивать его ему в рот. Я почти физически почувствовал, как его плечи постепенно расслабляются. Дыхание его выровнялось, сливаясь с тиканьем часов на стене и отдаленным гулом студенческого общежития              — Вот видишь? — я снова улыбнулся, на этот раз — искренне. — Уже лучше.              Майлз бросил на меня взгляд, полный усталости, поджимая губы.              — Теперь немецкий, — сказал он, и его голос снова приобрел привычные металлические нотки.              Вынув из дипломата по всей видимости ненужный иск и ручку из темного дерева, его пальцы стали каллиграфично выводить немецкие буквы на обратной чистой стороне. Не прошло и года, как до меня дошло — это немецкий алфавит. Рядом — транскрипция, аккуратные пометки о произношении.              Нет, я учил алфавит и ходил пару раз на занятия по немецкому… Однако спорить с Майлзом не решился.              Его почерк был настоящим произведением искусства, при этом, писал он достаточно быстро. Все эти размашистые линии и закорючки… Мне бы так… А то я пишу как курица лапой в пьяном угаре.              Я сидел и зачарованно смотрел, как он работает. Как сосредоточено сдвинуты брови, как искусительные губы чуть шевелятся, беззвучно повторяя тупые немецкие звуки. И чем дольше я смотрел, тем сильнее чувствовал, как внутри меня поднимается то самое воздушное чувство, от которого трудно дышать и невозможно отвести взгляд.              — Ты опять не слушаешь, — недовольно бросил он, прерывая мой гипнотический транс, даже не поднимая глаз от бумаги. Разве он говорил что-то? — Вместо того чтобы бессмысленно пялиться, мог бы уже повторять.              Вздрогнув, мое лицо чуть не впечаталось в стол, соскользнув с руки.              — Я… я повторяю! В голове!              Майлз в итоге изумленно поднял на меня взгляд, вопросительно приподняв одну светлую бровь.              — В голове? — В его голосе зазвучала знакомая язвительность. — И как успехи? Сможешь воспроизвести «umlaut»?              — Ум… что? — Я моргнул сбитый с толку.              — А «es-zett»? — Он выжидающе уставился на меня. В уголках его глаз заплясали чертики — он явно наслаждался моим замешательством. — Вот именно, Райт. Поэтому — открывай рот и повторяй. Вслух. Начнем с «А».              — А-а-а… — неуверенно протянул я.              — Шире. И язык ниже. — Он сделал это идеально, и звук получился глубоким, гортанным, таким… по-немецки правильным.              Я повторил, скривившись.              — Звучишь так, будто тебе на ногу уронили гирю, — безжалостно констатировал он, вызвав у меня легкое фырканье. — Еще раз.              И мы погрузились в это — он диктовал, а я коверкал, он поправлял, а я злился. Он едва сдерживал такую ценную улыбку. И этот абсурдный урок в захламленной комнате, пахнущей старыми носками Ларри, вдруг стал чем-то… ценным. Чем-то уютным. Мы не заметили, как за окном погасло солнце, окрасив город в смоляной мрак.              Майлз, задумчиво уставившись в окно, внезапно выронил ручку, закончив последнюю букву на полуслове, и заметно побледнел.              — Was… habe ich getan… — совсем беззвучно прошептал он, раскрывая глаза от надвигающейся паники.              Я совсем не понял перемену его настроения, даже то, что он сейчас ляпнул.              — Майлз? Что… случилось? — Я наклонился вперед, тревожно всматриваясь в его лицо, теперь похожее на белоснежную простыню.              Он резко дернулся, будто очнулся, и с усилием сглотнул. Губы, плотно сжатые, раскрылись для глотка воздуха, а в их уголках выступила тень судорожной гримасы.              — Я… — его тихий голос сорвался, стал хриплым и чужим. — Я не должен был этого делать…              — Чего? Учить меня немецкому? — попытался пошутить я, но моя улыбка не навевала покоя ни мне, ни ему.              Майлз отшатнулся от стола, будто от чего-то ядовитого, и провел рукой по лицу. Из-за того, как резко он поднялся, пустая чашка неприятно звякнула.              — Мне… мне нужно… — он замялся, будто пытался подобрать слова. — Уборная…              Но стоило ему сделать пару шагов — его пошатнуло. Он схватился за край стола, лицо еще сильнее побледнело, дыхание сбилось.              — Майлз! — Я, испугавшись, вскочил и обхватил его за плечи.              Тот мотнул головой, и, выдохнув весь воздух из легких, схватил плащ и дипломат, повторяя:              — Немедленно.              Пару секунд до меня доходил смысл его слов, пока он не бросил на меня гневный взгляд, и, подхватив его под локоть, почти волоком вытянул в коридор общежития. Гулкие шаги отдавались эхом от стен. Его пальцы лихорадочно вцепились в рукав моей рубашки.              Едва мы дошли до двери, он резко вырвал руку и почти вбежал внутрь. Я неуверенно последовал за ним, только успев прикрыть за собой скрипучую створку.              Его вырвало.              С надрывом — он бессильно согнулся над раковиной. Глядя, как он опирается обеими руками о холодную кромку раковины, судорожно дышит и почти стонет, я застыл.              — Майлз… — вырвалось у меня, но я не знал, что сказать дальше. Сердце у меня билось в горле.              Я никогда не видел его таким. Тот самый Майлз Эджворт, всегда сдержанный, собранный, холодный до кончиков пальцев… теперь стоял передо мной согнутый. Страх, хитро подступивший к горлу, сковал меня — я не смог сделать и шага.              Умывшись несколько раз, он отпрянул от раковины, оперся лбом о кафельную стену, тяжело дыша. Слюна и слезы стекали по его подбородку. Попытка вытереть лицо тыльной стороной ладони провалилась — рука дрожала так сильно, что он не смог этого сделать адекватно.              Серые влажные пряди прилипли к лицу. Он выглядел так уязвимо, что меня буквально скрутило изнутри — от жалости, от желания защитить. В голове крутилось: надо что-то сделать, помочь, поддержать, но я просто не знал, как.              Но я не мог уйти и бросить его.              Вместо этого я заставил себя намочить бумажное полотенце под краном и осторожно, давая ему время, протянул ему.              Не спеша, очень вяло, повернул голову. Его глаза были красными от слез. Он смотрел то на полотенце, как на что-то непонятное, то на меня.              В конце концов, взяв полотенце и прижав его к лицу, он скрылся от меня. Но не отстранился. Это дало мне смелость — я аккуратно провел ладонью по его лопатке, будто стараясь унять эту невыносимую дрожь.              — Все… все хорошо, — сказал я тихо, скорее себе, чем ему. В горле стоял ком, а в груди щемило.              Моя ладонь на его спине ощущала каждое содрогание. И чувствовала, как эта дрожь понемногу, миллиметр за миллиметром, начинает стихать. Его дыхание, еще недавно рваное и хриплое, стало глубже, ровнее. Вскоре Майлз выпрямился, все еще пряча лицо в полотенце. Плечи его расправились с трудом, словно поднимали непосильный груз. Затем он отнял полотенце от лица, и его глаза встретились с моими. Они не выражали былого гнева или ледяной стены, что он так любил выстраивать.              — П-прошу прощения, — отрывисто и сипло прошептал он.              Мое сердце сжалось еще сильнее. Даже сейчас, после всего этого, он думал о своей поганой выдержке.              — О нет, дурак… Дурак, замолчи. Просто заткнись на секунду, ладно?              К моему удивлению, уголки его губ дрогнули в чем-то, что могло бы стать тенью улыбки в иной ситуации.              Мы вышли из уборной в пустой, освещенный тусклым светом коридор общежития. Он шел, опираясь на стену — ноги, слава Богам, его слушались. Я шел рядом, молча, готовый поймать его, если он споткнется. Кажется, он приходил в себя. И когда мы дошли до моей комнаты, он остановился у двери и обернулся ко мне.              — Выучи алфавит и произношение, — твердо сказал он, накидывая на плечи плащ.              — Хорошо, — я безропотно согласился. — Но… ты доберешься сам? Ты уверен? Тебя проводить?              Он, разумеется, кивнул, не глядя на меня. Его движения снова стали резкими и отточенными. Стены возвращались на место. Почему, как только он приоткрывает душу, так сразу срабатывает мышеловка?              — Райт… То, что было сегодня…              — Ничего не было, — быстро перебил я, понимая к чему он клонит — наверняка ему было стыдно. И тяжело… — У нас был немецкий. И все.              Подобно теням от облаков, бегущим по апрельским полям, в серых глазах мелькнуло что-то сложное — облегчение? Разочарование? Он оставался для меня загадкой, что бы я ни делал.              Он смотрел на меня еще секунду, задержав взгляд, будто хотел что-то сказать — и не решился, отводя его от меня. Я почувствовал, как эта безмолвная пауза давит, как в ней накапливается что-то невысказанное, что-то, что могло бы перевернуть наш разговор.              — Ты прав, — сдержанно отрезал он, поправив воротник. — Немецкий. Только немецкий.              И не обернувшись, зашагал по коридору. Я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился в темноте лестничного пролета, и чувствовал, как в груди разгорается пустота. Казалось, я только что коснулся его настоящего — моего любимого Майлза — и тут же потерял.              Я знал: у Майлза есть сокровенные тайны, до которых он не допустит никого. Но видеть, как он сам запирает их обратно в себе, было почти невыносимо.              Что, черт возьми, происходило весь вечер? Почему он нормально не ест? Почему он работает прокурором? Почему изменил фамилию?! Почему растерял все доверие к людям… ко мне…              Я выиграл эту битву — он помог мне и принял мою помощь, позволил себе быть уязвимым, пусть и на мгновение. Но война в любом случае была проиграна.              Я вернулся в комнату. Взгляд упал на листок с алфавитом, на две пустые чашки. Комната вдруг показалась невыносимо холодной и тихой.              Буквы, выведенные его аристократической рукой… Я провел пальцем по строкам, почти ощущая тепло его кожи, едва недавно касавшейся бумаги. Глупость — мне показалось, что буквы хранят его упрямство, стальную выдержку.              Сжав лист, я безвольно рухнул на кровать, уставившись в потолок и прижимая его к груди. Перед глазами всплыла его едва заметная улыбка, когда я назвал его дураком. Почти неуловимый смешок. Да кого он пытается обмануть? Меня? Себя?              Вопросы, которые я задавал себе все это время, вдруг обрели пугающую остроту.              Он не просто «ненормально ест». Он ведь боится еды, не так ли? Боится потерять контроль. Боится позволить себе хоть каплю слабости.              Он не просто «работает лучшим прокурором». Он прячется за этой работой. За безупречным костюмом, за учебниками, за плечами своего «папаши».              Он не просто «изменил фамилию». Он отрекся от чего-то. Или кого-то…              И главное — он не «растерял доверие». Ему сломали способность доверять.              А ужасало то, что я видел, как он, сгорбленный над раковиной, пытался собрать осколки себя обратно в ту безупречную маску. Как он ненавидел себя за эту минутную слабость. Как он благодарил меня за то, что я сделал вид, будто ничего не заметил, замерев и не найдя слов…              В голове пульсировал только один вопрос: как мне добраться до него по-настоящему? Почему я сам отвечаю на свои же вопросы, но не Майлз?              Внезапно раздался несмелый стук в дверь. Резко сев, я не поверил своим ушам. Стук повторился — тихий, словно стучащий сам не был уверен, что хочет быть услышанным. Мое сердце екнуло, предвосхищая невозможное. На секунду мне показалось — это он. Вернулся. Может быть, что-то забыл? Или… все-таки решился договорить то, что застряло у него в горле?              Я сорвался с кровати, скомканный лист зажав в потной ладони, и почти подбежал к двери, торопливо распахнув ее.              На пороге стоял не он.              Айрис.              В слабом свете коридорной лампы переливался шелк белого платья. Вьющиеся шоколадные волосы обрамляли нежное, смущенное лицо. Большие карие глаза смотрели на меня с такой надеждой, что у меня сжалось внутри все — не от радости, а от тяжелого, холодного разочарования. Это не Майлз…              — Айрис… — выдохнул я, и мои плечи бессильно опустились.              — Феникс. — Ее мягкий голос прозвучал тихо, как шепот лепестков. Она улыбнулась, но улыбка была нервной и вымученной. — Я… я видела, что у тебя горел свет. Решила… зайти. Только сейчас закончился книжный кружок…              Я видел, как она старается не смотреть на свое отражение в моих глазах, которое было далеко от того, чего она ждала.              — Слушай, сейчас не лучшее время… — начал я, чувствуя, как вина давит на грудь.              Я игнорировал ее, как последний мудак. Игнорировал ее улыбки, ее взгляды, ее влюбленность. И ради чего? Ради Майлза, конечно…              — Я знаю, — она перебила меня, и ее голос вдруг окреп, наполнился решимостью, которой я в ней еще не видел. — Именно поэтому… Я устала ждать, когда ты наконец посмотришь на меня.              Она сделала шаг вперед, переступая порог моей комнаты без приглашения. Запах ее духов — пудровый, цветочный — ударил в нос, такой чужой после резкого мятного парфюма Майлза.              — Айрис, пожалуйста… — Я отступил, но она была уже слишком близко.              — Нет, Феникс, сейчас ты выслушаешь меня. — В ее глазах блеснули слезы, но она их смахнула. — Я люблю тебя. Все эти недели… я думала только о тебе. И я вижу, как ты мучаешься из-за него. Из-за этого… холодного, черствого человека, который даже не смотрит в твою сторону!              Ее слова жгли, потому что в них была горькая правда. Но они жгли еще и потому, что это был голос здравого смысла, который я отчаянно пытался игнорировать.              — Ты не понимаешь… — прошептал я, сжимая в кулаке листок с немецким алфавитом.              — Забудь о нем…              И, прежде чем я успел отреагировать, объяснить или отпрянуть, она встала на цыпочки и прижалась губами к моим. Настойчивый, требовательный поцелуй, содержавший в себе всю боль и тоску, накопившуюся жажду.              Вместо ответа во мне все окаменело. Губы оставались неподвижными. Перед глазами возникло его бледное, слегка румяное лицо, с томным взглядом и нахмуренными бровями. Лишь запах цветущих садов и чего-то сладкого, ванильного, напоминал о грехе. Все внутри меня сопротивлялось.              Я резко отстранился, так что воздух вырвался из легких рваным, почти болезненным вздохом. Мой первый поцелуй… отдан ей?              — Айрис… — выдавил я, не в силах смотреть ей в глаза, — я не могу…              — Феникс…              — Ты не понимаешь… — снова прошептал я, сжимая в кулаке листок с немецким алфавитом, как якорь спасения. Бумага, впиваясь в ладонь, напоминала о нем — этом листке, непригодном иске о лишении родительских прав, составленном Майлзом.              Она снова сделала шаг вперед. Я отступил, и спина уперлась в косяк двери. Отступать было некуда.              — Забудь о нем, Феникс… Хотя бы на одну ночь. Позволь себе это. Позволь нам это…              Ее теплые ладони мягко прикоснулись к моим щекам. Такими другими после вечной ледяной сдержанности Майлза, его уходов и лжи. Она притянула мое лицо к своему, и ее губы снова настигли мои — горячо и рьяно.              В груди рванулось что-то дикое, и в то же время холодная волна вины накрыла меня с головой. Вкус и запах — не тот, движения — другие, не его. Айрис была искренней, теплой, здесь и сейчас, а я… я видел перед глазами серые глаза Майлза, слышал его голос, сухой, отрезанный, но такой до боли родной…              Я попытался отстраниться, но она сильнее вжалась в меня, поглаживая лицо. И вдруг во мне что-то дрогнуло. Слишком устал сопротивляться, слишком устал жить наперекор здравому смыслу. Слишком устал верить в того, кто никогда не позволит мне приблизиться.              Словно издалека, я услышал тихий шелест бумаги. Скомканный листок с его идеальными каллиграфическими буквами выпал из моей разжавшейся ладони и бесшумно упал на пол.              Словно предавая самого себя, я поддался — ответил на поцелуй.              Нет. Остановись. Это неправильно.              Неловко пробуя запретный плод, мои губы покорились ее пылу. А потом, теряя голову, я углубил поцелуй — потому что хотел забыться. Хотел утонуть хоть в чем-то, что даст иллюзию тепла, пусть даже ложного. Я ничего не знал о Майлзе, и тем временем знал, какие чувства испытывает Айрис. Ее сердце гулко билось, выдавая зарождающийся рассвет любви.              Тем же временем мое сердце слезливо разрывалось — между предательством и нуждой. Между правдой и бегством. Между тем, кого я люблю, и тем, кто любит меня.              Айрис словно почувствовала, что я сломался. Ее руки скользнули с моего лица на шею, а потом ниже — к груди, осторожно, но настойчиво, проверяя, до какой границы я готов дойти. Я тяжело дышал, ощущая, как жар нежной кожи прорывается сквозь ткань рубашки.              — Видишь, Феникс… — задыхаясь, произнесла она, прижимаясь ближе, почти впиваясь в меня своим хрупким телом. — Ты тоже этого хочешь…              Я разве хотел? Впрочем, какая разница? Губы снова нашли ее губы, и теперь уже мои руки, живущие собственной жизнью, легли ей на талию, исследуя изгибы девичьего тела.              Интересно, у него такая же узкая талия? Такие же упругие бедра?              Мир неожиданно сузился до запаха ее волос, до сбивчивого дыхания, до дрожи под ладонями. Внутри меня бушевал настоящий хаос. Каждый поцелуй был шагом в пропасть, и я это прекрасно осознавал, но не мог остановиться. Одежда ощущалась отвратительно лишней.              Белое платье, под властью моих неумелых пальцев, в конечном счете, приземлилось прямо на тот самый листок, скрыв его от глаз. Айрис потянула меня к кровати, а я нисколько не сопротивлялся. В этом движении было что-то вызывающе естественное, ведь она знала, что я проиграл. Я проиграл ей — позволял платью сползти с плеч, позволял губам искать мои, позволял себе отвечать… и ненавидел себя за это.              Айрис была красива — хрупкая, женственная, с длинной шеей и узкими плечами, она напоминала мне горную лань. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными надежды — я тонул в них — и торопилась: ее пальцы дрожали, путаясь в складках ткани, дыхание сбивалось, сердце стучало так громко, что я слышал его.              Все происходило как в тумане. В какой-то момент, оставшись нагими, я поймал себя на мысли, что она — моя первая женщина. Я впервые прикасался к девушке, слышал тяжелые вздохи и вкрадчивые стоны, прикасался обнаженной кожей к коже.              — Пожалуйста, Фини… Я не могу больше ждать… — бессвязно бормотала она, снова и снова целуя меня в губы. Это было уже не предложение, а мольба, в которой с крахом тонули последние остатки моего самообладания.              Я впивался в ее поцелуй, как утопающий хватался за соломинку, пытаясь заглушить внутренний крик собственного предательства. В сладком и жгучем плену ее лона, я на мгновение забыл обо всем: о Майлзе, о его боли, о своем предательстве. Существовала только она: ее обжигающее дыхание, цветочный запах, ее тело — горячее и податливое под моими руками, словно воск.              Но когда я попытался войти глубже, она неожиданно напряглась. Тихий, низкий вздох наполнил небольшую комнату — не страстный стон, а короткий, обрывающийся звук удивления и испуга. Ее пальцы, только что ласкавшие мою спину, впились в меня, пытаясь отстраниться.              — А-Айрис? — изумленно спросил я, останавливаясь.              И в этот миг туман желания и саморазрушения рассеялся, обнажив жестокую реальность: блестящая головка члена осквернена невинной кровью. Жалость, острая и мучительная, пронзила грудь, смешавшись с всепоглощающим стыдом. Что я вообще делал?              — Прости, Айрис… — выдохнул я, и голос мой был чужим, хриплым от нахлынувших эмоций. Завороженно поглаживая ее волосы, я смотрел на ее приоткрытые алые губы, зажмурившиеся глаза и дрожащие ресницы. — Я… я не знал.              Она не ответила, занятая своими ощущениями.              Я первый, кто прикасается к ней вот так, кто открывает ей эту новую, пугающую и сладострастную грань. Она так близка к истине — но не узнает об этом, и я не узнаю. Это не любовь… Это секс. Я делаю ей больно… И она в ответ причиняет мне боль!              С горечью я целовал ее закрытые веки, уголки ее губ, которые понемногу разжимались. Нежно, медленно, стараясь подарить больше ласки, чем страсти. Ее руки перестали отталкивать и снова обняли меня, Айрис прижалась ко мне крепче, словно ища защиты в том же самом, что причинило ей боль. Как бы мне хотелось, чтобы это были его руки… Его тонкие белые пальцы с ухоженными ногтями, с выделявшимися венами.              — Не останавливайся… — прошептала она едва слышно. — Я хочу, чтобы это был ты. Только ты…              Слова ее разорвали меня на части. Я понимал: это неправильно, она — не моя женщина. Я не люблю ее. Но в ту секунду она смотрела на меня так, будто отдавала не только тело, но и душу… Все летело к черту. Все давно полетело к нему.              — Я здесь… Я рядом, милая Айрис…              Когда я снова двинулся, давая ей немало времени привыкнуть к каждому миллиметру, к каждому новому ощущению, она часто-часто задышала, откидывая голову на подушку. А я, сдерживая рвущийся наружу голод, позволяя ей привыкнуть, покрывая вытянутую шею поцелуями.              Каждое движение было осторожным — я боялся причинить боль, но Айрис училась вместе со мной — сначала замирала, шептала что-то невнятное, но постепенно ее дыхание стало глубже, а руки, еще недавно дрожащие, начали тянуть меня ближе, ближе, ближе…              Боль уступала место новому ощущению. Ее стоны становились мягче, длиннее, в них проскальзывала нотка удовольствия. Растворяясь в этих райских звуках, я закрыл глаза, с большей нуждой увеличивая темп.              Его сбивчивое дыхание щекотало мою щеку. А его стоны… Мне так хотелось услышать не пустое «Райт» из его уст. Нет… Мне хотелось услышать свое имя.              — Посмотри на меня, Фини, — сдавленно, сквозь учащенно дыхание, попросила Айрис, прикасаясь к моей щеке.              Все резко разбилось — я посмотрел в ее глаза, ужасаясь: они не серые, они не Майлза… В них нет ничего от Майлза.              Я не просто изменил ему. Я осквернил все, что к нему чувствовал. И самое ужасное — я знал, что завтра мне придется смотреть ему в глаза и делать вид, что ничего не произошло. Моя душа с ужасом наблюдала, как я предаю самое важное, что у меня было. Не человека даже, а веру в него. Веру в нас…              Айрис видела, как по моей щеке скатилась слеза, и приподнялась, чтобы поймать ее губами, а заодно смешать соленый привкус со своим поцелуем.              — Феникс… Феникс…       

      ***

             — Да ты проснешься когда-нибудь или нет?! — Ларри встряхивал меня за плечо, а его голос, хриплый ото сна, пробивался сквозь вату стыда и отчаяния, в которой я утопал.              Я распахнул глаза, резко вдохнув, словно вынырнув из ледяной воды. Пот липким слоем покрыл тело, волосы прилипли к вискам, а в ушах все еще звучали чужие стоны и шепот.              Память вернулась обжигающим потоком. Ее теплое тело, ее доверчивые объятия, ее вздохи… и мое предательство… Майлз. Что я ему скажу?              — Чувак, ты нормальный вообще? Ты орал, стонал и мычал так, что пол-этажа, наверное, слышало! — с оттенком раздражения сказал Ларри, но в его глазах читался испуг. — Я уж думал, ты подыхаешь! Ты дергался, извивался, как будто кто-то душил тебя… Или…              Я сел на кровати, задыхаясь, пытаясь ухватиться за реальность. Но реальность ускользала: запах духов, вкус чужих губ, белое платье на полу — все это все еще стояло перед глазами. В полумраке комнаты я не заметил никакого платья.              — Это не сон… — в безумии произнес я севшим голосом, срываясь к столу. — Это не может быть сном…              Ларри с непониманием уставился на меня:              — Блять, а что это по-твоему? Когда я вернулся, ты уже спал, чувак. И я тоже спал, пока ты не начал издавать звуки, как школьницы в кустах на выпускном.              Включив настольную лампу, я со злостью столкнул все учебники и тетради Ларри с него и… под ними лежал листок с немецким алфавитом. Нетронутый, не помятый.              Сердце ухнуло в пустоту. Все было так реально, до омерзения реально, что от одной мысли, что это был сон, я не почувствовал облегчения. Наоборот — боль только усилилась.              — Боже… — выдохнул я, и ноги подкосились. Я в беспамятстве опустился на стул, чувствуя, как мир плывет и раскалывается на части. Слезы сами подступили к глазам. — Это был сон…              Но почему тогда боль была такой настоящей? Почему я до сих пор чувствовал на губах привкус ее поцелуев, а на ладонях — память о тепле ее кожи? Почему стыд жег изнутри хуже раскаленной кочерги?              Ларри, наконец осознав, что происходит нечто за гранью его обычного похмелья, притих.              — Эм… держись, братан. Похоже, тебе реально нехорошо. Может, ну… Хочешь шнапс? Я пью его, когда расстаюсь с девками, но он горький, зараза. Зато быстро напиваешься и…              Я не слушал его. В голове лишь стучало: «Это был сон. Всего лишь сон. Ты ничего не сделал. Ты не предал его». Но облегчение все еще не наступало. Потому что сон был не просто фантазией — он был отражением самого чудовищного, что таилось во мне. Моих страхов, моих желаний, моей готовности пойти на сделку с совестью, лишь бы заглушить боль и развеять неприступную дымку Майлза.              — Феникс… — снова позвал Ларри, уже мягче, опасливо смотря на меня. Не спеша, я перевел остекленелый взгляд на него. — Ты пугаешь меня. Это реально был всего лишь сон, ладно? Ты расскажешь старине Ларри, что тебе снилось?              Я хотел поверить ему. Господи, как я хотел. Но чем больше повторял про себя «это всего лишь сон», тем сильнее чувствовал вкус соли на губах. От слез.              — Она… она была такая настоящая. И я… я был таким подонком. Как… как я мог так поступить с ней?              Ларри притих, уставившись на меня. Его обычная клоунская маска сползла, обнажив полную растерянность.              — Кто… Айрис? — угадал он, поджимая ногу под себя. — Тебе про нее снилось? Ты трахал ее?.. Ну, она и вправду огонек, но чтобы так…              — Не только про нее. — Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки слез и сна, но они будто въелись в кожу. — Про… него. Я предал его… Во сне. Использовал ее, чтобы… чтобы забыть его. И это было так мерзко, так… реалистично.              Слезы снова начали душить меня. Я замолчал, с трудом переводя дыхание. Признаваться в этом вслух было еще больнее, чем переживать.              Ларри молчал секунду, переваривая. Потом свистнул как соловей, приковывая мой взгляд к себе.              — Же-е-есть, — пробормотал он. — Братан, да у тебя… Ну… ты понимаешь.              Он подошел к своему ящику, порылся и вытащил оттуда не ожидаемый шнапс, а пачку травяного чая с ромашкой. Поглощенный своими разбитыми эмоциями, я не заметил, как он заварил его и протянул мне.              Его неловкая забота растрогала до глубины души.              — Спасибо… спасибо, Ларри. Прости, что разбудил тебя… — прохрипел я, смахивая слезы и отпивая горячий чай. Он, как нельзя лучше, привел меня в чувство.              — Да ладно, Ник. — Он отвел взгляд, смущенный. Было все-таки в нем что-то сердечное. — Просто… не сходи с ума, ладно? Без него с ума сойти — это еще куда ни шло. А из-за него — это уже перебор. Он и волоска на твоей ноге не стоит.              — Что же мне делать? Он… К слову, он приходил сегодня сюда, а ты… раскидал все вещи и устроил погром! — воспоминания возвращались на место, и я, уставившись на Ларри, поставил кружку с силой на стол.              — Ах да, я искал свои конспекты… Оказывается, я их отдавал какому-то придурку. Погоди, стой. Он был здесь? Ты что, его…              — Нет… О чем ты думаешь, Ларри? — Я горько усмехнулся, потупив печальный взгляд. — Он учил меня немецкому, а потом… ушел. Сказал, что больше такого не повторится. И все из-за тебя!              Ларри устало закатил глаза.              — Пусть антисептик купит и не ноет, неженка. Вот, нашел же ты себе…              — Не начинай. Ты знаешь — я люблю его. Но этот сон…              — А, да, точно. Короче, Ник, слушай внимательно: я считаю, тебе пора с ним пососаться. Ну, знаешь, взять и поцеловать — страстно и горячо, чтоб он помнил об этом всю оставшуюся жизнь. Потому что эмоциями он вроде к тебе привязался, а вот телом… Пора что-то с этим делать.              Я замер с кружкой в руке, глядя на Ларри. Его слова повисли в воздухе, такие же нелепые и шокирующие, как и все, что он обычно говорил. Но в них была своя, исковерканная до одури логика. Логика человека, который видел мир просто: понравилась? Действуй.              — Ты… ты вообще понимаешь, о ком говоришь? — наконец выдавил я. — Это же Майлз Эджворт. Он… он не из тех, кого можно просто взять и поцеловать. Он…              — Он что? Стеклянный? Разобьется, Ник? — Ларри фыркнул, засовывая руки в карманы. — Слушай, я видел, как он на тебя смотрит. Да, он пидорас, да, он себя сдерживает. Но глаза-то не обманешь. В них не только раздражение читается. Еще и… ну, как бы это помягче… Может, он хочет, чтобы ты его трахнул?              Я, раскрыв глаза от шока, сглотнул. Сердце застучало где-то в горле.              — Ты придумываешь…              — А ты проверь. — Ларри беззаботно пожал плечами. — Что тебе терять-то? Он уже сказал, что больше не придет. Ситуация, по сути, патовая, чувак. Либо ты так и будешь маяться со своими снами да намеками, либо сделаешь уже хоть что-то. Худшее, что он может сделать — это вызвать копов. Ну, или дать тебе по роже. Но, думаю, до этого не дойдет — он же воспитанный.              — Он — прокурор, Ларри. И его отец тоже.              — Я отмолю твои грехи в церкви, договорились, — усмехнулся Ларри, наклонив голову набок, как щенок, смотря на меня.              Я же молчал, переваривая его безумный план. Это было страшно. Подойти и поцеловать Майлза Эджворта? Это было все равно что сунуть руку в клетку к тигру в надежде, что он ее облизнет, а не откусит. Тем более после того, как его вырвало на моих глазах… Неужели он вообще захочет со мной видеться?              Но с другой стороны… а что, если Ларри прав? Что, если за всеми этими колкостями и холодными манерами действительно что-то прячется? Что-то, что я видел лишь краем глаза в те редкие моменты, когда его защита давала сбой. Я видел это не раз… Он позволил мне обнять себя один раз. Может, позволит и на этот…              — И… как, по-твоему, это сделать? — нерешительно спросил я, покачивая между тем чай в кружке.              Ларри просиял, хлопнув в ладоши.              — Элементарно, Ватсон! Дождись момента, когда вы будете одни. Ну, уговори его снова позаниматься с тобой немецким. Потом посмотри ему в глаза. Если не отведет взгляд — дело в шляпе. Наклонись… и все! И главное — уверенно. Как будто так и надо.              Я снова посмотрел на свой чай — пар уже не шел. Он остыл. Как и мой первоначальный ужас. Его сменила странная, нервная решимость.              Это было безумием. Чистейшей воды безумием. А я ведь был безумцем, верно? И все, что с нами происходило с детства, — что ни на есть настоящее безумие. Возможно, именно такого безумия и не хватало всей этой ситуации. Возможно, только так можно было разбить лед, что сковал его сердце.              — Ладно, — тихо сказал я, больше самому себе. — Ладно. Я… подумаю об этом.              Ларри хлопнул меня по-дружески по плечу.              — Вот и славно, Ник! Шорты-то сработали, ну… Давай спать. У меня сегодня к первой паре.              Он встал с моей кровати, и, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик, плюхнулся на свою.              Оставшись сидеть и держа кружку в руках, я слышал, как Ларри засопел, ворочаясь на своей койке.              Я смотрел в темноту и ловил себя на том, что дыхание у меня сбивалось всякий раз, когда я представлял какого это — поцеловать Майлза… Его медовые губы. Просто наклониться, перешагнуть невидимую черту и… прикоснуться к его мягким губам. Живым и настоящим…              Бог ты мой, это звучало так просто из уст Ларри! Но для меня — было равносильно прыжку в пропасть. Это было одновременно и спасение, и конец всему.              Я закрыл глаза, и передо мной снова вспыхнули стальные глаза Майлза. Я вспомнил его усмешки, полуулыбки, растерянность во взгляде, а вместе с тем — заботу. То, как он смотрел на меня тогда, на физ-ре…              А если он ждал?              Спустя время немых раздумий, я все же тихо лег на кровать, повернувшись к стене и утыкаясь в подушку, пытаясь заглушить истерический смех, который подкатывал к горлу. Я представлял его лицо — идеальные черты, искаженные шоком. Его брови, поднятые в немом вопросе. Его губы…              Господи, его губы. Тонкие, обычно поджатые в выражении легкого презрения. Какими они были бы на ощупь? Холодными? Или… теплыми? Какими были на вкус?              Сначала веки не хотели смыкаться, глаза словно отказывались отпускать внутренние образы. Но усталость брала свое — дыхание становилось ровнее, тишина комнаты — глубже.              Последнее, что я почувствовал перед тем как провалиться в сон, — дрожь в груди и сладковато-горькую решимость: завтра я сделаю первый шаг, чего бы мне это ни стоило.       

      ***

             Однако Эджворт, как обычно, испортил мои железные планы своим отсутствием в универе. Он просто не пришел. Он не появлялся на лекциях, не заходил в библиотеку, не мелькал в коридорах своей идеально прямой спиной и холодным взглядом. Первый день я ждал, как дурак, второй — пытался делать вид, что мне все равно, но сердце все равно истошно ныло. На третий я понял: ждать — это пытка.              Сначала я злился. Потом начал волноваться. А затем… затем просто устал ждать. Моя решимость выцвела под солнцем будней, как дешевая краска. План Ларри рассыпался в прах, столкнувшись с суровой реальностью: Майлз Эджворт исчез. Снова — без объяснений. Как будто того вечера с немецким и вправду никогда не было.              Перестав искать его глазами, чтобы не сойти с ума, я начал хвататься за любую возможность отвлечься.              Почти каждый день после пар я пропадал в цветочном магазине: сначала просто помогал носить тяжелые ящики и подрезать стебли, но вскоре под тяготой любопытства научился составлять букеты. Пальцы, привыкшие держать кисть, учились чувствовать нежность роз или упругость тюльпанов. Я ловил себя на том, что вдыхал терпкий аромат цветов, и он хоть немного приглушал гул пустоты внутри. Составлять простые, но милые композиции было не так уж сложно. Клиентки — чаще пожилые дамы или юные студентки — улыбались и краснели. Это был простой, понятный мир, где все подчинялось законам красоты и симметрии, а не запутанным правилам чьего-то сердца.              На днях случайно заглянул в театральный кружок почти случайно, услышав, как кто-то мучает аккорды на гитаре. Оказалось, им срочно нужен был гитарист для небольшой постановки. Мои навыки, почерпнутые из подросткового увлечения, были более чем скромными — я не играл на сцене, не участвовал в главных ролях. Но стоило мне закончить, в зале повисла напряженная тишина. Мысленно приготовившись к насмешкам, мои глаза с изумлением распахнулись, услышав вместо этого искренние аплодисменты.              — О, вау, это было круто! — крикнул один из парней, стоявших у сцены. Как выяснилось позже — его звали Джеки, и он тоже был иностранцем. По большому счету все ребята в этом кружке были дружелюбными и приветливыми. — Где ты этому научился?              — Отец научил, — усмехаясь, я с грустью пожал плечами.              — Ты должен сыграть на нашем следующем мероприятии.              Я сначала хотел отказаться, но по лицам видел: они уже решили за меня. Мне оставалось только согласиться.              Музыка текла сама, и зал слушал, затаив дыхание. Я и сам не ожидал, что смогу так сыграть — наверное, это какой-то внутренний дар. Это было так необычно и захватывающе: в груди разливалось волшебное чувство свободы. И все же глубоко внутри зияла пустота. Среди аплодисментов и улыбок я ясно ощущал одно — его нет. Ни в зале, ни рядом. И никакая мелодия не могла заглушить это отсутствие.              Айрис пыталась со мной увидеться и поболтать, но я резко оборвал все эти попытки после ночного кошмара. Я избегал ее, как избегал меня Майлз. Невероятно…              Но однажды… он все же вышел из тени, и судьба нас вновь свела.              После особенно долгой лекции, я задержался в главном кампусе. Здание было почти пустым, лишь далекие шаги уборщицы эхом отдавались в длинных коридорах. Я уже поворачивал к выходу, как вдруг увидел его…              Майлз покидал аудиторию совсем иным: не стремительным, с гордой осанкой и ледяным взглядом, а ссутулившимся, с побелевшими костяшками пальцев, что мертвой хваткой вцепились в ручку дипломата. Он был… подавлен и разбит, смотрел себе под ноги. Безукоризненно выглаженный багряный костюм без единой морщинки — его огненный цвет встречался с бездонной синевой жилета и смягчался воздушной россыпью золотых нашитых кружев, а жабо с гофрированными складками строго топорщилось на шее, оберегая ее от посторонних глаз, — все это изливало красоту и благородство на его бледное лицо. Но само лицо было напрочь лишено жизненных соков.              Сердце екнуло от старой, знакомой боли. Моя броня из ложного равнодушия раскололась при звуке его шага. Инстинкт кричал подойти, но ноги вероломно приросли к полу. Я боялся его отторжения и колкости.              Он медленно поднял голову, и наши взгляды столкнулись. Его обычно ясные, серебряные глаза помутнели от усталости, испещренные алыми прожилками. Он замер, словно статуя, глядя на меня так, будто я был очередной неразрешимой задачей в его бесконечном списке проблем.              — Майлз? — тихо позвал я, сделав шаг вперед, не выдержав. Голос мой прозвучал едва слышно, но я знал — он расслышал. — Ты… Эм… все в порядке?              Майлз несколько раз заморгал, словно возвращаясь из неведомых далей. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в какую-то фразу, но вместо слов он лишь сдавленно выдохнул, а затем покачал головой, издавая колкий смешок:              — Не… не совсем, Райт, — наконец надтреснуто выдавил он, опуская голову. Пепельная челка спала его лицо.              Этот простой ответ ударил меня сильнее любой его язвительной тирады. Майлз… признавался в слабости! Передо мной!              В два счета я сократил расстояние между нами, забыв обо всей осторожности.              — Что случилось? — спросил я, стараясь звучать мягко и не напористо. Его нервное молчание меня напрягло, и я продолжил: — Где ты… пропадал? Ты прогуливал?              Он потер переносицу, избегая моего взгляда.              — Нет, я… Мы с отцом… гм… уезжали расследовать дело об убийстве в Мюнхене.              Слово «отец» прозвучало как приговор. Он произнес его с такой горечью, что по моей спине пробежал холодок. Расследование убийства — звучит уже довольно недружелюбно.              — И… что-то пошло не так?              Горько усмехнувшись, Майлз уронил лицо в ладонь.              — Все всегда идет не так, Райт, когда он… рядом. — Выжидающе он поднял на меня глаза в беспомощности. — Что бы я ни сделал, как бы тщательно ни подготовился, этого всегда недостаточно хорошо. Всегда найдется изъян.              В его словах была нагая правда, от которой в груди заныла жалость. Он — всего лишь измученный юноша, запертый в золотой клетке собственного перфекционизма и отцовских ожиданий.              Я медлил лишь секунду, а потом, почти не думая, протянул руку и коснулся его запястья. Едва ощутимый жест, но он заставил его вздрогнуть. На миг в его глазах мелькнул животный испуг, заставивший мою хватку ослабнуть.              — Пойдем, — решительно сказал я. — Я угощу тебя кофе. Самым ужасным, дешевым кофе в мире — из автомата в холле, Майлз. Он такой гадкий, что после него любая твоя проблема покажется ерундой.              Он посмотрел на мою руку, потом на меня. В его глазах боролись привычное недоверие и отчаянная потребность хоть в чьем-то участии.              — Я… не думаю, что это хорошая идея, — робко пробормотал он, не отстраняясь и успокаиваясь.              — А я никогда и не славился хорошими идеями, — парировал я с улыбкой, заставив его уголки губ слегка приподняться. Ужели моя искренняя улыбка смогла согреть его душу, в которой царила вечная стужа? — Но иногда и плохие срабатывают. Пойдем.              Не дождавшись разрешения, я взял его под локоть и повел к мигающему автомату. Мы не разговаривали — просто шли. Его плечо иногда касалось моего, и от каждого прикосновения, вызывающего искры, по моей коже бежали мурашки.              Монета звякнула о металлическое нутро автомата, и машина заурчала, выплевывая пластиковый стаканчик. Запах жженого сахара и порошкового кофе ударил в нос, навязчивый и приторный. Я, вздыхая, с шуткой протянул стакан Майлзу.              Он недоверчиво приподнял бровь, но все же взял. На мгновение наши пальцы соприкоснулись, и я заметил, как его дыхание чуть сбилось. Да и я на секунду забыл как дышать.              Сделав осторожный глоток, его лицо скривилось так, будто в кофе подмешали мышьяк.              — Ужасно… Почему ты беспрестанно поишь меня дрянью?              — Ну… Зато честно? — посмеиваясь, ответил я и тоже сделал глоток из своего стакана. Язык моментально онемел от горечи, но я продолжил смеяться. — Видишь? Ты не один страдаешь.              Майлз безнадежно покачал головой, но уголки его губ снова дрогнули. Не улыбка, нет, — пока лишь тень, робкая, как пробивающийся сквозь тучи солнечный луч.              Мы стояли у окна, глядя на пустынный вечерний двор, и пили самый отвратительный кофе в нашей жизни. Но в тот момент он казался намного ценнее любого эспрессо из дорогой кофейни. Мир сжался до нас двоих и до едва ощутимого тепла его плеча рядом.              Тишину нарушало лишь тихое шипение автомата и отдаленные шаги в коридоре. Он снова отпил глоток своего кофе, и на этот раз его лицо не исказилось от отвращения. Казалось, он даже не заметил вкуса.              — Эй, я не хочу тебя потерять еще раз! — окликнул я его, привлекая внимание.              Ответом мне стал лишь его закатившийся взгляд.              — А ты знаешь… я выучил весь твой алфавит с произношением, — сказал я, стараясь звучать непринужденно, хотя сердце колотилось где-то в горле.              Майлз с интересом повернул ко мне голову.              — Весь? — В его голосе прозвучало откровенное недоверие. — Даже умлауты?              — Даже умлауты. — Я победно выдержал его взгляд, а на губах снова расцвела более яркая улыбка.              План Ларри, безумный и дерзкий, вдруг ожил в голове. Достаточно было только приблизиться еще чуть-чуть, наклониться и… поцеловать его.              Я с замиранием сердца смотрел в его серые глаза, все еще подернутые дымкой усталости, но уже более ясные. Он не отводил взгляд. В его глубинах читалось любопытство, легкое удивление и… то, что заставляло мое дыхание сбиваться.              Мой взгляд скользнул на его губы. Тонкие, чуть бледные, приоткрытые и манящие. Какими же они были на вкус?              Я почувствовал, как наклоняюсь вперед. Совсем чуть-чуть, не спеша. Пространство между нами сократилось, наполнилось отчетливым напряжением. Я видел, как его зрачки расширились, почувствовал, как его дыхание прервалось вместе с моим, как румянец окрасил его щеки.              Но в последний момент я остановился. Не из-за страха, нет. Из-за того, что увидел в его глазах уязвимость. Разве так должен был произойти наш волшебный и сказочный поцелуй? Он был сломлен, и воспользоваться этим… это было бы подло — как красть у спящего.              Отступив на шаг, наполнил легкие долгожданным воздухом.              — Но… э-э… я все еще между умлаутами и… — сдавленно выдохнул я, сгоряча делая глоток своего остывшего кофе и морщась от горечи, — эсцетами путаюсь.              Майлз замер на секунду, словно пытаясь понять, что только что произошло. Потом его плечи понемногу расслабились. Он смущенно отвел взгляд.              — Да. Они… требуют практики. Много практики, Райт.              — Так… может… возобновим наши занятия немецким? Позанимайся со мной еще раз, Майлз. У тебя отличное произношение.              Он, хмыкнув, помолчал, глядя куда-то мимо меня, в сумерки за окном. Я уже приготовился к вежливому отказу, сам себе твердя: «да в жопу твой немецкий, тряпка».              — Завтра, — неожиданно вполголоса произнес он, сжимая свой картонный стаканчик и оживляясь. — После пятой пары. Аудитория уголовного процесса на третьем этаже. Если… если ты не передумаешь.              Я с облегчением улыбнулся, не веря ушам.              — П-правда? Ты не шутишь?! — Мои слова приравнялись к молитве.              Бросив на меня чрезмерно провокационный взгляд, упиваясь моими зашкаливающими эмоциями, он чуть заметно прокашлялся:              — А разве я когда-нибудь шучу, Райт?              У меня пересохло в горле. Кажется, я действительно видел нешуточный огонь в его глазах. Мой смех вышел нервным, с надрывом.              — Ладно… я буду, — пообещал я. — Завтра.              — Завтра, — эхом повторил он, обрывая разговор.              Когда он ушел, я остался стоять в пустом холле, сжимая картонный стакан до треска. Завтра. Всего лишь одно слово, но оно звучало для меня как обещание, как шанс и как спасение.       

      ***

             Завтра наступило с мучительной медлительностью. Я провел всю пятую пару, не существовавшей в моем обычном расписании, барабаня пальцами по парте и абсолютно не слыша лектора. В голове крутился один и тот же план: под каким-нибудь предлогом задержаться после занятия, подойти поближе, посмотреть в глаза… и наконец-то поцеловать его.              Но реальность, как всегда, внесла свои коррективы.              Аудитория уголовного процесса была пуста и холодна. Майлз сидел за столом с иголочки — безупречный и собранный, как будто вчерашней слабости и не было. Перед ним лежали аккуратные стопки бумаг и два учебника немецкого. Я почувствовал себя внезапно осужденным и приговоренным к казни.              — Райт, — кивнул он мне, указывая на стул напротив. — Садись. Начнем с повторения звуков. Ты сказал, у тебя с ними проблемы.              И понеслось. Он не стал тратить время на светские беседы. Полтора часа безжалостной грамматической пытки. Майлз стал другим — неузнаваемым и каменным. Его педантичность была бездушной и точной. Каждая моя оплошность немедленно попадала под ледяной, лишенный всякой эмоции комментарий. Его взгляд был пуст и направлен куда-то сквозь меня; казалось, он начисто стер из памяти все, что связывало нас за пределами этих четырех стен.              Я пытался шутить — он игнорировал. Пытался поймать его взгляд — но он отводил глаза к учебнику. Пытался вспомнить вчерашний момент у кофейного автомата — но тот казался сейчас сном.              Когда он наконец закрыл учебник со словами: «На сегодня достаточно. Ты сделал некоторый прогресс, но практиковаться нужно больше. Будем заниматься здесь по вторникам», — во мне что-то надорвалось.              — Майлз, — рискнул я остановить его, когда он уже собирался уходить. — Может, пойдем куда-нибудь? Выпьем кофе или чай? Ты же чай любишь, да? Не из автомата! — поспешно добавил я.              Он остановился, но не обернулся.              — У меня нет на это времени, Райт. Мне нужно готовиться к завтрашнему семинару.              И он безропотно ушел, оставив меня в пустой аудитории с чувством полного и окончательного провала.              Я молча собрал вещи и ринулся прочь, под гнетом собственной глупости. В груди глухо отдавалось знакомое чувство — будто меня снова и снова бросали. Мой тщательный план, последняя искра надежды — все обратилось в ничто. А его стены, которые я так пытался разрушить, вознеслись вновь, став еще неприступнее.              — Ну что, как твой эпический поцелуй? — встретил меня Ларри в комнате, с наслаждением поедая чипсы, развалившись на кровати.              — Не состоялся, — выплюнул я с горечью, швыряя рюкзак в угол. — Он был… железным. Каким-то… непробиваемым! Как будто между нами ничего и не было! Он просто использовал меня! Чтобы потешить свое эго!              — Ну, а чего ты хотел? Он же не девочка с дискотеки, чтобы после пары взглядов таять. Он же… пидорас.              Я нахмурился, подходя к нему и упираясь ладонями в бока, но он продолжил, заговорщически щурясь:              — …И это значит, что стратегия нужна другая, — протянул Ларри, хрустнув чипсиной и облизав пальцы от приправ. — Не книжки и не кофе, Ник. Ты его этим не возьмешь. Надо, чтоб атмосфера была другой… Не учебная.              — Что ты предлагаешь? — спросил с раздражением я, глядя на него сквозь злость и безысходность.              — В эту субботу студенческая дискотека, братан, — ухмыльнулся во весь рот он. — Пойдем туда. Ты приходи с ним, и все само сложится. Музыка, танцы, алкоголь… ну, или хотя бы твои жалкие попытки потанцевать с ним.              Обреченно фыркнув, я упал на кровать. Сумасшедший… Все его планы коту под хвост!              — Он скорее согласится на публичную порку, Ларри…              — В том-то и дело, чувак! — Ларри почти подпрыгнул от восторга, увлеченно усаживаясь на кровати. — Это будет так не в его стиле, так тупо, что у него не останется готовых сценариев! И он растеряется! И вот тогда… Можешь затащить его в толчок! Это же романтично, черт возьми!              Моя фантазия рисовала нелепый контраст: изысканный Майлз, затерянный в душном зале, под удары баса, разрывающие пространство, стоял бы абсолютно неподвижный. И в его светлых глазах, широко распахнутых, читался бы не просто испуг, а настоящая, всепоглощающая ненависть к этому грубому, лишенному всякого порядка миру пьяных студентов.              — Он никогда не согласится, — слабо пробормотал я.              — А ты не спрашивай! Скажи, что там будет… ну, я не знаю… лекция по международному праву! Или что раздают бесплатные образцы дорогих чернил для перьевых ручек. Сработало же с пончиками и шортами, ну!              Сработало-то, да, — его вырвало после этих несчастных пончиков.              Натянув одеяло на голову, я пытался заглушить и его ликующие вопли, и нарастающее согласие внутри себя… В чем секрет Ларри? Как ему удается так виртуозно уговаривать людей на самые безумные авантюры?              Это либо сработает… либо снова станет концом всего.              Но хватит ли у меня дерзости дернуть этот хрупкий замок, за которым он прятал свое истинное сердце?