За терновой границей

      Душный воздух в аудитории был густым от напряжения и запаха старой бумаги. Майлз сидел напротив меня, вальяжно закинув ногу на ногу, а пальцы с легким стуком отбивали ритм по странице учебника. Мы уже час бились над коварными нюансами дебильной немецкой фонетики.              — Нет, Райт, снова неверно, — качая головой, строго прервал он меня. — Звук «ei» произносится как «ай», а не «эй». Это базовое правило. Когда ты уже запомнишь? — Он вскинул на меня хмурый взгляд и снова указал на слово в учебнике. — Повтори-ка.              Над немецким словом красовалась синица на ветви.              — Die Meisen?.. — вытянул я, чувствуя, как губы предательски дрожат.              — Опять «эй»! — Майлз раздраженно ткнул карандашом по строчке. — Я же только что сказал: «ай».              — Да ну тебя, — отмахнулся я, откидываясь на спинку стула и потягивая затекшую спину. — Какая вообще разница? Птица она и в Африке птица.              — Разница колоссальная! Для немца это звучит так же нелепо, как если бы ты сказал «синэца» вместо «синица».              Не сдержавшись, я прыснул:              — Си-нЭ-ца! — специально громко сказал я на весь кабинет, пока он гневно сжал губы, потирая висок. — Доволен, Майлз?              — Язык — не игрушка, Райт. Твое сопротивление не только наивно, но и профессионально несостоятельно.              — О боже… у тебя что, в голове личный филиал Академии наук?              — А у тебя, судя по всему, целый цирк? — холодно отрезал он, пытаясь сдержать ухмылку.              Стальные глаза на миг блеснули озорным огнем. Я поймал этот блеск и вдруг осознал, что искренне им восхищаюсь: сидит, весь такой собранный и чопорный, пришел читать лекцию, а все равно выставляет клоуном меня. И почему именно этот зануда должен заставлять меня дергаться от каждого его взгляда с самого детства?              Кажется, именно сейчас он дал трещину, безотрывно задерживая взгляд на мне. В его стальных глазах, обычно скрывавших все под слоем толстого льда, плескалась капля того самого азарта, что заставляет спорить до хрипоты — впервые за последние наши с ним встречи.              Этот взгляд был вызовом, возможностью, шансом, который нельзя упустить! Это был момент. Тот самый, о котором говорил Ларри.              Стоило мне открыть рот — я тут же его захлопнул. И что сказать? Как?              Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушило все вокруг, ладони вспотели.              — Райт? — заметил мое состояние Майлз, закрывая учебник. В его голосе прозвучала легкая озадаченность, смешанная с привычным раздражением. Он отложил и карандаш. Урок, судя по всему, был окончен…              «Скажи что-нибудь, идиот!» — вопил внутренний голос, удивительно похожий на голос Ларри.              — Полагаю, на сегодня достаточно. Выучи эти слова, я буду спрашивать. Удели тщательное внимание звуку «ei».              Я откашлялся, силясь вернуть голос, но он прозвучал чуть хрипло:              — Знаешь… я вот подумал… — Вспотевшая ладонь нашла спасение на шероховатой ткани штанины, а взгляд, до этого избегавший, вдруг дерзко вонзился в него — назло. — Короче… в субботу студсовет устраивает вечеринку… Ты… Ну, хочешь… сходим вместе?              Он пораженно моргнул, и тишина в аудитории стала звенящей. Я отчетливо слышал собственное дыхание, шум крови в ушах, и даже потрескивание лампы где-то над башкой.              Майлз смотрел на меня так, будто я только что предложил ему прыгнуть с крыши. Честно говоря, лучше бы я так и сделал…              — Вечеринка?.. — ошарашенно повторил он.               Я сглотнул и попытался снова, заставляя губы растянуться в подобие небрежной улыбки.              — Ага, да… Я подумал… что… мы могли бы провести время вдвоем. Ну, помнишь, как в детстве? Хах…              Он не сразу ответил. Просто сидел, чуть прищурив глаза, и изучал меня. Его светлые брови сдвинулись в знакомой строгой складке.              — Я сомневаюсь, что там пригодятся знания о немецком.              Майлз медленно поднялся из-за стола. Его движения стали скованными, будто его конечности слушались с трудом.              — Ну да, но!..              — Райт, ты… совершенно точно сошел с ума.              — Возможно! — выдохнул я, тоже вставая. Отчаяние придавало мне храбрости. — Но это не ответ! Это побег. Ты всегда так делаешь — уходишь и оставляешь меня. Как только становится сложно — уходишь. А я… я очень хочу пойти! Пойдем вместе.              Его глаза опасно сверкнули. Я попал в яблочко!              — Это не побег. То, что ты предлагаешь — это пустая трата…              — Это приглашение! — я перебил его, сделав шаг вперед. — Простое человеческое приглашение! Я же не прошу тебя жениться на мне!              Пока что…              Теперь мы стояли почти нос к носу, и я мог детально разглядеть его лицо, покрывшееся слабым румянцем.              — Я прошу провести лишь один вечер. Всего один. Без учебников.              Он не отступал, но я видел, как выступавший кадык на его горле дрогнул. А хмурый взгляд, еще секунду назад сверкавший гневом, стал более смягченным. Он искал на моем лице насмешку, подвох, но находил только упрямую и непоколебимую надежду.              — Ты понятия не имеешь, во что втягиваешь меня, Райт, — в конце концов процедил он, не давая никакого ответа.              Я уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но он поднял руку, обрывая меня на полуслове.              — Ты… всегда лезешь туда, куда не следует. Всегда. — Его голос дрогнул, не выдержав привычной холодной четкости. — Но именно это и… — осекшись, он резко отвернулся и взъерошил челку пальцами. — Господи…              В порыве решительности, сжав руки в кулаки, мои ноги остановились позади него. Мне ничего не стоит собрать с небес созвездия, лишь бы уговорить его. Он мне слишком нужен… И если я остановлюсь — он сбежит.              — Тогда объясни, — прошептал я ему на ухо, ощущая, как пульс бьется в висках. — Но только не словами про «глупость» и «пустую трату времени». Скажи честно, чего ты боишься?              Майлз тяжело выдохнул, словно я перешел невидимую черту. Но, вместо того чтобы оттолкнуть меня, он лишь несмело повернулся, обожженный моим дыханием.              — Это… сложно. Не думаю, что субботний вечер может быть свободен… — глухо произнес он, поджимая губы. Об их недоступной соблазнительности я мог бы слагать поэмы. — Если отец узнает… — он не договорил, но в этих трех словах был целый океан страха.              Ах, вот в чем дело! Тот уродливый иссушенный изюм всему причина. Неужели Майлз его настолько боится?              — Он не узнает, — быстро и твердо сказал я. — Это будет наш секрет. Только твой и мой.              Серебряные глаза широко раскрылись в немом вопросе и метнулись ко мне. В ту минуту губы мои изогнулись в улыбке — искренней и сверкающей, предвкушающей то наслаждение, которое рождается не столько из торжества ума, сколько из тайной влюбленности сердца.              — Скажешь ему, что будешь представлять университет на культурном вечере по юридической чепухе. Чем тебе не уважительная причина?              Майлз опустил сивые ресницы, и эта тень, наброшенная на его глаза, показалась мне тяжелее всех приговоров, какие он когда-либо выносил. На лице его не было привычной суровой складки — напротив внутренняя буря, против которой все законы мира бессильны. Он хотел бы ответить холодно, расчетливо, одним из тех острых слов, которыми отсекают мечты, но сердце, преданное глубокому чувству, теперь невольно склонялось к доверчивости.              — Ты смеешься надо мной… — сказал он почти беззвучно. Пепельная челка преступно скрыла его лицо и эмоции, которые я возжелал видеть сильнее всего. — Это абсолютно безответственно…              Невольно мои пальцы коснулись нежных прядей его волос, отводя их с лица. Дыхание Майлза сбилось. Кажется, мое тоже.              — Я и не смеюсь, — прошептал я, и мой голос прозвучал серьезнее, чем когда-либо.              В этот миг его взгляд, полный серебристого огня и трепета, встретился с моим, и мир сжался до одного единственного — нас двоих. Я приблизился, ощущая, как дрожь проходит по его плечам, как его сопротивление тает под моим взором.              — Доверься мне, Майлз… Разве ты этого не хочешь?.. — Увлекшись, мои пальцы завороженно прикоснулись до холодной щеки.              Его губы дрогнули, пытаясь сформировать отказ, но звук так и не родился. Он закрыл глаза, выдыхая:              — Это безумие… — В его голосе не было прежней твердости, только сдавленная капитуляция.              — Ты сам говорил, что я — сумасшедший. А ты догадываешься из-за чего я сошел с ума?              Он, разумеется, не ответил. Только его ресницы дрогнули, а по горлу пробежала судорога. Он стоял, притаившийся, застывший между отступлением и падением, и в этой хрупкой неподвижности было больше откровения, чем в тысяче слов.              Мои пальцы все еще удерживали его, едва касаясь щеки — боялись разрушить хрупкое волшебство.       Его тонкие губы приоткрылись и на этот раз из них вырвался сдавленный, почти неслышный шепот:              — Не говори… не говори этого…              Серебряные глаза вспыхнули и потускнели тут же, словно испуганные собственной искренностью. Но мне хватило и этого мгновения: я видел в нем ту правду, которую он так тщетно скрывал под одеялом рассудочности.              Он отшатнулся.              — Мне… мне пора. Выучи эти слова и поработай над… — потерянно говорил Майлз, собирая со стола свои вещи. Задумавшись на секунду, будто из его головы вылетели все мысли и слова, он монотонно продолжил: — Произношением.              — Почему? — Мое собственное дыхание сперлось в груди. — Боишься услышать? Или боишься, что это правда?              — Райт… — Вскинув подавленные глаза на меня, он накинул плащ на плечи, собираясь сбежать, как последняя дворняга, поджавшая хвост.              — Ты не придешь? — обреченно спросил я.              Мой вопрос остался без ответа. На мгновение он застыл у двери, явно борясь с самим собой: голова склонилась, будто под тяжестью несказанного. Лишь пепельный отблеск в глубине помрачневшего коридора — последняя искра, скользнувшая по его глазам, — стал единственным прощанием.              Дверь закрылась, и тишина, тяжкая, как каменная плита, опустилась на меня.              Как бы он ни бежал, как бы ни прятался за высокими стенами, — его сердце уже сказало мне больше, чем позволили уста. А потому, когда вновь откроются двери, он не избежит истины… И я тоже.

***

      Гулкая ритмичная музыка встречала нас еще задолго на подходе к старому зданию бывшей библиотеки, где располагался студенческий клуб. Из высоких окон второго этажа лился разноцветный свет от ламп, отбрасывая на асфальт снизу танцующие тени. Я невольно замедлил шаг, всматриваясь в готическое здание с выщербленным камнем у входа и огромными граффити, изрисованными яркими красками.              — Ну и ну… — выдохнул я, останавливаясь. — У вас здесь есть целые студенческие клубы… А в Америке, я не припоминаю, чтобы такое было…              Ларри, шедший рядом, с недоумением хмыкнул, доставая из кармана замусоленный бумажник с заветным студенческим билетом.              — Да брось, Ник. Ты будто с луны свалился. А где еще, по-твоему, бухать и знакомиться, если не здесь? Не в библиотеке же.              Ну да — не в библиотеке. Это мы с Майлзом не от мира сего…              — Ты уверен, что твоя обычная клетчатая рубашка лучше моей? И волосы мы не уложили…              — Я такой, какой есть. Да и… и не все ли равно? Он ведь не придет.              В груди неприятно кольнуло: мысли снова по заколдованному кругу вернулись к Майлзу. Ему бы, конечно, нашлось место даже в этой пестрой толпе — его суровость и неподкупность бросались бы в глаза сильнее любого блестящего дурацкого костюма. Я поймал себя на том, что ищу его силуэт в потоках света и в смеющихся лицах, столпившихся у входа. Ничего. Только море незнакомцев.              Ларри тяжело вздохнул и схватил меня за локоть, потащив к очереди.              — Слушай, если бы он точно не собирался приходить, он бы так и сказал. А раз высрал что-то невнятное и сбежал — значит, мечется. Может, прямо сейчас стоит у зеркала и пытается выбрать ту доисторическую удавку на шею.              Я скептически изогнул бровь, но спорить не стал. Батц неожиданно оттолкнул меня, пропуская вперед пару девушек, которые одарили его заинтересованными взглядами. Он расплылся в слащавой улыбке.              — Ух, какие цыпочки… Ну, ты видел, да, Ник? — Ларри довольно подмигнул, провожая девушек взглядом. Потом его лицо приняло заговорщическое выражение, и он придвинулся ко мне так близко, будто собирался посвятить меня в величайшую тайну. — Слушай, Ник… Если он придет, мы могли бы… ну, знаешь… слегка помочь ему расслабиться. Бармен — мой должник и я мигом договорюсь, чтобы в бокал твоего павлина плеснули что покрепче. Шнапс, водку, да что угодно. Поверь, пара глотков — и твой суровый красавец сам к тебе потянется.              — Ты с ума сошел? — прошипел я, оглядываясь.              Ларри без шуток уставился на меня.              — Да почему? Иногда надо идти на отчаянные меры, братан. Иначе так он скоро женится на какой-нибудь скучной аристократке из высшего света, а ты останешься ни с чем.              — С чего ты это решил вообще?!              — А ты с чего решил, что такого не будет? Ты хоть что-то о нем знаешь? Нет! То-то же! Слушай старину Ларри — под градусом все и вылезет наружу.              Я замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Как могло бы быть проще, если бы его ледяная броня дала хоть малейшую трещину. Идея была откровенно идиотской, опасной и… чертовски заманчивой.              Снова посмотрел на толпу, на смеющиеся, пьяные лица. Майлза ведь среди них не было. Он, наверное, и правда никогда не придет в такое место…              — Ну, чувак? — в нетерпении спросил Ларри, хлопая меня по плечу. — Соглашайся, будет весело!              Сомнения терзали меня: сама мысль об этом казалась и подлой, и в то же время… Мой внутренний моральный компас дал слабину. Это была плохая идея. Очень плохая. Но…              — Если он придет… — сдавленно выдохнул я, не глядя на Ларри. — Только… осторожно. И совсем чуть-чуть!              Карие глаза Ларри лукаво блеснули. Он весь просиял.              — Не бойся, я все улажу! Он даже не заметит!              Батц уже собирался протянуть свой билет на вход, как вдруг замер на полпути. Его ухмылка сползла с лица, сменившись округлившимися глазами и немым удивлением.              Как будто кто-то щелкнул выключателем — весь шум сошел на нет. Смех оборвался и гул голосов стих. Студенты начали оборачиваться, их взгляды потянулись в одну сторону — за мою спину. Музыка не стихла, но казалось, что воздух вокруг нас внезапно остыл…              Медленно, очень медленно, боясь дышать, я обернулся и, словно в дурном сне, увидел его. Прямо за мной поодаль стоял он.              Майлз Эджворт.              Он был одет не в свой привычный вычурный костюм, как у того страшного деда, а в темно-фиолетовую рубашку, прозрачную в переливах, она заметно выделялась на фоне его бледной кожи. Широкие рукава, схваченные у запястий пуговицами, давали ощущение величественной легкости — нежная ткань мягко колыхалась при малейшем движении. На груди располагался изящный корсет из фиолетового кружева: ряды пуговиц тянулись вверх к горлу, подчеркивая гордую линию тонкой шеи, хоть и воротник закрывал ее большую часть. Но главным украшением был волан — пышный, каскадом спускавшийся с плеч, с темной каймой, придававший фигуре особую театральность.              Черный пиджак был небрежно накинут поверх этой утонченной ткани на плечи. Образ завершали строгие черные брюки, соблазнительно обрисовывавшие длину ног и лакированные туфли. Он был героем баллады, настоящим воплощением романтической мечты.              Холодным серебром своих глаз он окинул здание, но на краткий миг его ледяной взгляд смягчился — и я почувствовал, что это молчаливое послание предназначено лишь для меня. Разноцветный свет выхватывал из полумрака идеальные черты его лица. Больше он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован ко мне.              Я сделал глубокий вдох, но воздуха оказалось недостаточно.              — О, ну вот и явился наш несравненный сэр Лед. — Ларри игриво подтолкнул меня в бок, приводя в чувство. — Все, я пойду. Все будет в ажуре, помни. Но, вероятно, домой меня не жди.              У меня не нашлось сил ответить — горло перехватило, а ладони вспотели так, что я едва удерживал свой студенческий. Ларри оставил меня, и я, сам не поняв как, вышел из очереди.              Майлз неторопливо, с невесомой грацией, сделал пару шагов вперед. Толпа перед ним расступилась, как перед призраком. Он был белой вороной. Я почувствовал, как запах его одеколона — мятный, свежий, как зимний лес, — перебивает сигаретный дым и запах алкоголя.              Он ненавидел такие места, презирал шум, толчею и смех без повода, но все же оказался здесь. И ради чего? Ради кого? Ради меня?..              — Майлз…              — Райт…              Мы стояли и смотрели друг на друга, разделенные всего парой метров, но ощущая целую пропасть невысказанного. Он в своем фиолетовом великолепии, похожий на короля из забытой сказки, а я — в своей простой клетчатой рубашке и старых джинсах с потертыми кедами, чувствовал себя неуклюжим подростком.              — Я… не думал, что ты действительно придешь, — проговорил я наконец, с трудом подбирая слова.              Его губы дрогнули в намеке на слабую улыбку, настолько слабую, что ее можно было и не заметить.              — Признаться, я… и сам удивлен. Я не уверен, что… правильно поступил, придя сюда. Переубеди меня.              — Ты пришел, — я улыбнулся, чувствуя, как тревога сменяется надеждой, — и это… главное.              Он на миг потупил глаза, словно собираясь с силами, а затем немного склонился вперед.              — Ты был таким… настойчивым… Почему все на меня так смотрят?              Кинув мимолетный взгляд через плечо, я обнаружил любопытные взгляды, прикованные к нам, и издал нервный смешок.              — Майлз, ты серьезно? Ты выглядишь… безумно потрясающе. И очень… привлекательно. Даже сексуально…              Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их обдумать. Я почувствовал, как жар приливает к щекам, но отвести взгляд уже не мог. Он был слишком завораживающим.               Сначала на лице Майлза отразилось чистое недоумение, а затем легкая краска тронула его скулы. Он смущенно отвел взгляд, его тонкие пальцы нервно поправили манжет рубашки.              — Это… — он начал и замолчал, снова поймав мой взгляд. — Гм… Ты тоже… выглядишь приемлемо.              От этого неловкого комплимента меня пробило на лучистый смех, похожий на веселое щебетание ласточки.              — «Приемлемо», да? — повторил я, оглядывая свой вид. — Ну что ж, для меня это, пожалуй, самый высокий комплимент, на который я могу рассчитывать…              Майлз фыркнул, старательно сохраняя на лице равнодушие.              — Не приписывай моим словам больше, чем в них есть, — он произнес это с насмешкой, но по-особенному мягко. — Это всего лишь констатация факта. Ты… не выглядишь так, будто только что вылез из мусорного бака. Для тебя это прогресс, Райт.              — О, спасибо, ваша милость. — Я, подыгрывая ему, склонился в преувеличенном поклоне.              Кто-то из студентов, проходя мимо, резко толкнул меня плечом. Неуклюже потеряв равновесие, я впечатался в грудь Майлза, но тут же ощутил, как чьи-то руки коснулись моих плеч, придерживая. Подняв глаза, увидел, что это был Майлз. Его пальцы задержались чуть дольше, чем следовало бы для простой помощи, и лишь потом он убрал руку, будто опомнившись.              — Осторожнее, — коротко сказал он, и я впервые за длительное время услышал, как его голос прорезал беспокойные ноты.              Я неловко отстранился, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что гулкая музыка уже не могла его заглушить.              — Прости, — выдохнул я, но он лишь чуть заметно качнул головой, давая понять, что это лишнее. Стало остро неловко. — Хочешь… хочешь зайти внутрь вместе?              Он кивнул, коротко и решительно, словно боясь, что передумает.              С уверенностью взяв его за прохладную ладонь, мы прошли сквозь огромные двери с облупившейся краской и гущу толпы. Люди по-прежнему косились на него, но теперь он, казалось, не замечал их. Его внимание было приковано ко мне. Мы пробирались мимо бара, где Ларри, уже изрядно набравшийся, что-то громко доказывал бармену, размахивая руками. Он увидел нас, подмигнул мне, заставив меня ускорить шаг.              — Честно, не понимаю, что люди находят в этом, — пробормотал Майлз, морщась, будто его уши физически резал шум.              — Ну, здесь можно забыть об учебниках, правилах и… прочих тяготах жизни.              Он ничего не сказал, но его рука в моей ответила едва уловимым сжатием.              В конце концов, мы нашли то, что искали — потертый бархатный диван, почти полностью скрытый в нише между стеной и огромной колонной. Свет сюда почти не проникал, лишь отблески ламп скользили по потолку, изредка выхватывая из мрака благородный профиль Майлза. Грохот музыки сюда доносился приглушенным, далеким гулом. Идеально…              Майлз опустился на диван с облегченным вздохом, его осанка на мгновение потеряла привычную жесткость. Он откинул голову на спинку и закрыл глаза, будто пытаясь отгородиться от давящей атмосферы.              — Лучше? — тихо поинтересовался я.              Он кивнул, не открывая глаз.              — Тогда ты не против, если я принесу нам чего-нибудь выпить? Что ты будешь?              Он чуть помедлил, словно само предложение задевало его за живое. Затем открыл глаза.              — Воду, — после раздумий ответил он тихо, — со льдом.              — Да ладно тебе… Давай выпьем. Совсем чуть-чуть. Чтобы не чувствовать себя чужими здесь…              Я произнес это легко, с улыбкой, но внутри все сжалось. Это была та самая скользкая дорожка, о которой предупреждал здравый внутренний голос. Но желание увидеть его расслабленным, настоящим, без этих каменных стен, было сильнее.              — Я потерял голову, когда переступил порог этого места. Разве этого недостаточно?              Издав смешок, я спрятал неловкость за привычной бравадой.              — Ну, поверь, Майлз… мне хватит одного тебя, чтобы потерять голову. И это случилось еще в девять лет…              Он всматривался в меня так пристально, что я вдруг ощутил себя под микроскопом. Серебряные глаза в полумраке отливали холодным светом, и в то же время в их глубине таился тихий, почти неуловимый трепет.              — Нгх… но только один. И… ничего крепкого.              Радость, острая и стремительная, ударила мне в голову. Он согласился! Победа!              — Конечно! Один, — торжественно заверил я. — И ничего крепче ликера! Жди здесь.              Я устремился к бару — сердце лихорадочно выскакивало из груди. На мое появление Ларри отреагировал лишь расслабленной улыбкой, лениво крутя в пальцах бокал с чем-то ярко-зеленым.              — Ну что, как наш ледяной принц? — прокричал он мне через грохот музыки, подмигивая. — Уже оттаял?              — Не совсем. Мне нужно что-то легкое…              — Ой, ну он прям святее папы римского! Не парься, Ник! Совсем чуть-чуть, для храбрости!              Лицо Ларри озарилось хитрой ухмылкой. Он что-то крикнул бармену, и тот кивнул, принявшись за работу. Я видел, как он наливает в шейкер содовую, немного чего-то золотистого, напоминавшее светлое вино, но потом… потом он достал откуда-то из-под стойки другую бутылку, с прозрачной жидкостью, и плеснул из нее в один из бокалов.              Мне стало совсем не по себе. По спине полз холодный пот. Это был обман… Стоила ли игра свеч?              Когда я вернулся, он сидел в той же позе, но его плечи были чуть более расслаблены, пиджак покоился на коленях, а взгляд был менее отстраненным.              Протянув ему порочный напиток, его пальцы обхватили стакан с той же изящной осторожностью, с какой делал все. Наши пальцы соприкоснулись, и снова ударила та самая молчаливая искра. Я сел рядом, оставив между нами расстояние в ладонь. Его колено касалось моего, и от этого легкого прикосновения по всему телу разбежалась россыпь мурашек.              — Спасибо, — пробормотал он и поднес бокал к губам.              Я затаил дыхание, наблюдая, как он делает первый глоток. Его лицо скривилось.              — Отвратительная версия шпритцера. Ужасное вино.              Признаться, я не знал, что такое «шпритцер» — видимо один из популярных немецких коктейлей.              Мое сердце упало в пятки. Он почувствовал подвох! Сейчас он отставит бокал, выплеснет содержимое мне в лицо, снова станет холодным истуканом, и все будет кончено — он уйдет.              Но вместо этого… он со вздохом, презрительно помешав содержимое, сделал еще один глоток. На этот раз большой, более смелый.              Я тоже пригубил свой бокал — легкий вкус вина смешивался с содовой, оставляя на языке приятную кислинку. Алкоголь не бил в голову, а лишь мягко согревал, разливаясь по внутренностям уютным теплом. В отличие от его напитка — в моем не было ни капли крепкого, и все же я позволил себе сделать вид, что пью наравне с Майлзом.              — Да… стоит привыкать к хорошему, — с облегчением проговорил я, делая очередной глоток из своего бокала.              Коктейль был сладким и фруктовым, без какой-либо подозрительной крепости. Из-за того, что я редко употреблял подобное в жизни, он подействовал на меня слишком быстро.              Майлз тем временем фыркнул, и это был самый непринужденный звук, который я когда-либо слышал от него.              — «Хорошему»? Райт, это жалкое пойло не прошло бы даже самую снисходительную сертификацию. Как прокурор, я мог бы провести здесь проверку и закрыть это… заведение. — Он отпил половину стакана, и его лицо скривилось, но на этот раз в его глазах читался скорее азарт, чем отвращение.              Я улыбнулся, чувствуя, как щеки предательски вспыхивают — то ли от вина, то ли от его слов.              — Представляю себе картину: ты заходишь сюда со всей своей строгостью, в том выпендрежном костюме, а студенты в панике и с криками прячутся под диван, бегут из дверей, обронив бокалы.              — Они и так бегут, стоит мне только появиться, — сухо ответил он, крутя стакан в пальцах.              — А я бы не убежал. Я бы тебя не оставил…              И к моему изумлению, он тихо усмехнулся. Настоящий звук, пусть и почти неслышный под гулом музыки.              — Не сомневаюсь, Райт. — Он резко повернулся ко мне, и его серебряные глаза в полумраке казались темными, почти искусительно черными. Они были прищурены, уязвимы и полны какого-то немого вопроса. — Ты… Иногда мне кажется, что ты… слишком хорошо видишь сквозь меня, — признался он неожиданно. — Это так раздражает…              Не в силах вымолвить ни слова, я замер.              — Ты врываешься в мою жизнь… без предупреждения, — продолжил он, его слова текли плавно, словно он размышлял вслух. — Все портишь: нарушаешь все правила, выстроенные годами, создаешь дикую какофонию. И я… я должен ненавидеть это. — Он покачал головой, и на его губах появилась слабая, сбитая с толку улыбка. С блеском в глазах он посмотрел на меня, выбив весь воздух из легких. — Но я не могу… потому что в этой какофонии… я начал что-то чувствовать. Впервые за столь… долгие годы.              Алкоголь начал делать свою работу. Легкий румянец выступил на его бледных щеках. Его осанка, всегда идеально прямая, стала чуть более непринужденной, взгляд стал менее сфокусированным.              Я сглотнул, пальцы судорожно сжали бокал, хотя он был почти пуст.              — Почему ты снова вернулся?.. Зачем, Райт? — Его голос дрогнул. — Я не понимаю… Я не понимаю, что ты со мной делаешь.              Его горькие слова, его распахнутая душа — все это обрушилось на меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Вина, которую я чувствовал, смешалась с чем-то другим — с глубоким, всепоглощающим удивлением и нежностью.              — Майлз… — Я мягко накрыл своей ладонью его руку, лежащую на диване. — Я не хотел причинять тебе боль… Просто… никто и никогда не смотрел на меня так, как ты. Ты стал для меня единственным. И мне так хотелось верить, что я для тебя тоже хоть что-то значу. И без тебя… мир опустел. И в Америке у меня не осталось ничего, что могло бы удержать.              Он долго молчал. Лишь взгляд его метался по моему лицу, будто искал в нем пелену лжи, но не находил. Музыка где-то вдали сменялась на более медленную, низкий бас глухо бил по полу, и этот ритм будто совпадал с биением моего сердца.              — А как же родители? Они согласились тебя отпустить на другой континент?              Этот вопрос полоснул меня по сердцу и я, залпом осушив стакан, поджал губы от горечи.              — Они развелись. Отец несколько лет изменял маме и… — я не договорил, сжав пустой стакан так, что пальцы побелели. Я сам удивился, насколько легко дал этим словам сорваться с губ. — Он ушел к другой женщине. А мы с мамой так и… и не смогли его отпустить.              Майлз смотрел внимательно, не перебивая. Его взгляд стал трезвее, будто на миг алкоголь отступил, уступив место чему-то более острому, почти болезненному, — я бы назвал это жалостью. А моя незаживающая рана кровоточила.              — Поэтому ты… — он начал тихо.       — Поэтому я уехал, — закончил я за него, с горькой улыбкой. — Мама сама меня просила уехать. Чтобы я нашел свое счастье…              Он отвел взгляд, но не убрал руки. Под моими пальцами его кожа казалась горячей, пульс — чуть учащенным. В уголках губ дрогнуло нечто похожее на усмешку, хотя в ней искрилась только печаль.              Не сдержавшись, я переплел наши пальцы, пытаясь хоть как-то почувствовать тепло.              — Ты неисправим, Райт, — иступлено выдохнул он, качая поникшей головой. — Ты бежишь от того, чтобы перестать быть ненужным… ко мне. Человеку, который… — он замолчал, сжав губы, будто не в силах выговорить.              — Который что? — тихо спросил я, чувствуя, как слезы подступают к глазам.              — Который сам себя сделал ненужным… — его голос сорвался на шепот, словно эти слова обжигали ему губы. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, но его пальцы судорожно сжали мои, как будто я был единственным якорем реальности.              От этих слов у меня защемило в груди. Я видел его боль, его страх, его одиночество — все то, что он так тщательно скрывал под маской холодного совершенства.              — Майлз… не говори такого. Не говори… — в ужасе зашептал я, распахивая остекленевшие от слез глаза. — Это неправда… Неправда! Слышишь? — Я встряхнул его руку, заставляя его встретиться с моим взглядом. — За этими стенами… ты… настоящий. Со своей правдой, со своей болью, своими страхами… и своей силой. И ты… ты самый настоящий человек, которого я когда-либо встречал, когда ты не прячешься под глыбами льда…              Крокодильи слезы, которые я так долго сдерживал, наконец вырвались наружу, покатившись по щекам. Я не пытался их скрыть. Пусть он видит. Пусть видит, как сильно он для меня значит.              Майлз замер, и в его глазах промелькнуло что-то хрупкое, почти трепетное, будто он впервые услышал такие слова, обращенные к себе. Он смотрел на мои слезы, и его собственное дыхание сбилось. Казалось, все его существо, вся его выстроенная годами защита, треснула под тяжестью этой простой, искренней боли — моей боли за него.              — Не плачь, — его голос прозвучал непривычно мягко, почти беззвучно. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял руку и коснулся моей щеки, смахивая влагу подушечкой большого пальца. Его прикосновение было прохладным, но от него по моей коже разбежались мурашки. — Пожалуйста, не плачь из-за меня.              — Я… я просто хочу видеть тебя настоящим. Ты знаешь меня, но я ничего не знаю о тебе… Пообещай мне, что ты позволишь мне узнать тебя по-настоящему, — еле вымолвил я, стараясь удержать его взгляд, не дать ему снова спрятаться за стеной отстраненности.              Молчание затянулось, густое и тягучее как смола. Я видел, как в его горле шевельнулся комок, как сжались веки, пытаясь сдержать нахлынувшую волну эмоций.              — Ты просишь невозможного, — наконец выдохнул он. В мягком баритоне звучала усталая покорность. — Эта равнодушная маска… Я ношу ее так долго, что уже не помню, каково это — быть без нее.              — Тогда позволь мне помочь тебе ее снять. — Я прижал его ладонь к своей щеке, чувствуя, как его невероятно нежная кожа впитывает жар моих слез. — Позволь попробовать…              В этой тишине, разбитой лишь прерывистым дыханием, он вдруг показался невероятно юным и беззащитным — тем маленьким мальчиком, каким он был когда-то до того, как грешный мир возложил на его плечи бремя страданий.              Слегка придя в себя, я физически ощутил, как расстояние между нами сократилось до опасной черты. Долгие секунды он просто смотрел — на мои слезы, на мои губы, в мои глаза, будто ища в них ответ на вопрос, который не решался задать. Я мог бы его поцеловать. Я желал этого.              Но как только я стал наклоняться к нему, Майлз неожиданно отнял пальцы от моей щеки, содрогнувшись. Он отстранился.              Я не знал, что сказать. Грудь сжала болезненная пустота, как будто кто-то вырвал из меня что-то важное и живое. И все же… я не мог так просто сдаться. Не сейчас, когда видел ту искренность в его взгляде. Он ведь все еще был пьян?              Вытерев слезы, я сосредоточился на звуках музыки. И тогда я услышал ее — чувственную, элегичную мелодию, лившуюся из старинных колонок… Что-то в мелодии казалось созданным для нас. Стоило разбавить эту грустную атмосферу.              Я поднял взгляд на Майлза. Он сидел, слегка согнувшись, закинув ногу на ногу, пальцы обхватывали пустой бокал, взгляд скользил по полу, явно избегая моего. Но я знал, что он слышит меня.              — Майлз… — начал я тихо, почти шепотом, — этот особенный вечер…              Он медленно поднял глаза — светлые и стальные одновременно — они снова встретились с моими. В них играла смесь смятения, тоски и робости.              — Пожалуйста… — продолжил я умоляюще, — давай потанцуем. Просто один танец. Я хочу держать тебя так, чтобы знать, что ты здесь, и я рядом… Я о большем не прошу…              На мгновение его тонкие губы дрогнули, будто он собирался отказаться. И в ту же секунду он сделал небольшой кивок, едва заметный, накинув пиджак на плечи и встав. Не разнимая рук, мы вышли к колонне, закрывавшей нас от остального мира.              Белоснежные пальцы — такие безупречно ухоженные, аристократичные — скользнули по моим плечам, ища точку опоры. С осторожностью обвив его удивительно изгибающуюся талию, я легко притянул его к себе. Он не стал возражать — и, когда я начал медленно двигаться в такт томной музыке, его пальцы крепко сжали мою клетчатую рубашку от напряжения.              Каждое биение баса глухо резонировало в груди, как будто музыка была эхом, смазано повторяющим наши движения. Музыка была не просто красивой — она завораживала. Но я понимал, что не только она очаровывает — Майлз был еще прекраснее, чем я предполагал. Его красивая расшитая в корсете рубашка — из темно-фиолетовой ткани и множеством кружевных рюшей, — была очень сексуальна, и даже когда он чуть покачивался в такт музыке или делал какое-то движение, она филигранно струилась по его телу, словно крылья мотылька.              Мы двигались медленно, почти не сходя с места, два силуэта, сливавшиеся в один. Нахлынувшее пламя, охватившее мое лицо, и невыносимая, физическая тоска по нему, вынудили меня сократить между нами расстояние еще теснее. Еще ближе.              Его упругое бедро вплотную прижалось к моему, и по моей спине пробежал электрический ток. А его запах дорогого немецкого одеколона — это прохладное дуновение мяты, обвитое шепотом мускуса и пудровой нежностью ириса — окутал меня с головой, опьянял сильнее любого алкоголя.              Однако его взор был устремлен в ноги — он будто бы не замечал меня. Его тело было податливым, но разум — далеко. Это была не та близость, о которой я мечтал. Он был здесь, в моих объятиях, но одновременно — за миллион миль отсюда, в крепости своих мыслей.              — Майлз, — тихо позвал я, надеясь вернуть его.              Он не шелохнулся. Лишь белые ресницы дрогнули, но взгляд оставался прикован к полу.              — Посмотри на меня…              Случилось чудо — он поднял взгляд. Не торопясь, как будто это движение давалось ему с невыносимым трудом. В миг все стало зыбким как сон.              Ладонь скользнула вниз по его ярко-выраженному позвоночнику, ощущая под тонкой тканью рубашки каждую косточку, каждый напрягшийся узел мышц. Он замер, покрылся мурашками, резко выдохнул. Он сходил с ума, как и я. А музыка меж тем нарастала, становилась все более отчаянной, страстной.              Я почти не думал, когда мои руки опустились ниже, мягко охватив его копчик, а затем, осмелившись, и округлость ягодиц, прижимая его еще плотнее к себе. Майлз издал тихий, задыхающийся звук — не протест, а скорее сдавленный стон поражения. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу. Он таял у меня на глазах. В ушах все звенело, а перед глазами плыло — настолько страсть вскружила мне голову.              Песня приближалась к кульминации. Пепельные глаза, затемненные и бездонные, были полны такой же пылкой бури. В них не было больше страха, только, сорвавшую рассудок, жажда. Моя рука поднялась, пальцы скользнули по его впалой щеке, покрытой милым румянцем, отводя локон серебристой челки.              Но в самый последний момент, когда наши губы почти соприкоснулись, нас задел какой-то проходивший мимо обрыган, разломив все околдованное вожделение. Майлз, пошатнувшись, вцепился в мои плечи, силясь удержаться на месте.              Да… он явно был очень пьян. Он резко выпрямился, отшатнувшись от меня. Его глаза, еще секунду назад полные тумана и желания, стали остекленевшими. Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть и мое прикосновение, и свое ответное чувство.              — Я… Мне нужно в уборную… — пробормотал он, не глядя на меня, и голос его стал хриплым и чужим.              — Подожди… Ты справишься сам? — обеспокоенно спросил я, опасаясь, что он может потерять равновесие или споткнуться, или …              Он кивнул, хоть и неуверенно, развернулся и зашагал прочь, слегка пошатываясь. Я остался стоять на месте, взволнованно наблюдая за его фигурой, пока он на ходу схватился за косяк двери, придерживаясь. Сердце колотилось, оставляя после себя горячий след беспокойства — его снова вырвало? Или он всего-то справлял нужду?              Сделав робкий шаг, чтобы последовать за ним, я замер, когда мой взгляд случайно выхватил из толпы знакомое отталкивающее лицо. Тот самый студент, что толкнул нас минуту назад, стоял в кругу таких же подвыпивших приятелей и, похабно ухмыляясь, жестикулировал в сторону туалета.              — …смотрите, этот напыщенный ублюдок еле ноги волочит, — раздался грубый хохот. — Щас пойду, предложу ему «помощь»… Интересно, он так же стонет, как и выебывается на?..              Сквозь громкую музыку я разобрал лишь часть слов. Но этого было достаточно, чтобы кровь закипела. Имя Майлза, искаженное, вывалилось из его рта, как кусок грязи, и вызвало дружный хохот компании. А я не позволю его имя мешать с грязью.              Он бросил докуренную сигарету в урну и, пошатываясь, направился туда же — за Майлзом.              Без раздумий я шагнул к группе, перегородив путь к двери туалета.              — Ты останешься здесь, — прозвучал мой голос с такой железной интонацией, что ухмылка с лица хулигана сползла.              Парень, в несколько раз выше меня, остановился, удивленно уставившись. Его запах — смесь пота и пивного перегара — ударил в нос.              — А тебе чего? — он презрительно окинул меня взглядом. — Ты что же, рыцарь нашей подвыпившей шлюхи?              Это слово было тяжелое, липкое, мерзкое. Оно сорвалось с его языка с таким удовольствием, что во мне мгновенно что-то щелкнуло.              — Повтори, — оскалился я, со злобой сводя челюсть.              Он ухмыльнулся шире, уверенный, что держит ситуацию под контролем. И верно — он был крупнее меня, привык к подобным стычкам и легким победам. Но, кажется, вся моя жизнь построена на девизе «слабоумие и отвага».              — Что, за живое задел, рыцарь? Так это ж правда, он по-любому переспал со всей коллегией судей. Или ты думаешь в столь юном возрасте реально достигнуть того, чего дости…              Я не дал ему закончить — почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось — струна, перетянутая до предела. Рука сама рванулась вперед, кулак нашел его челюсть с неожиданной силой. Хруст и короткий вскрик — он, спотыкаясь, отступил назад, повалившись на своих дружков. Яростный адреналин уже уступил место холодному ужасу. Я стоял над ним, сжимая онемевшую руку, и понимал — точка невозврата пройдена.              Его друзья, как и он, опешили лишь на секунду. Теперь они смотрели на меня не с насмешкой, а с ненавистью.              — Ах ты, сука! — гневно выплюнул он, вставая, его кулак, тяжелый и стремительный, полетел в мою голову.              Инстинктивно я успел отскочить, но удар пришелся по плечу, отдавая в ключицу жгучей волной — от него подкашивались ноги.              Похвастаться каким-либо опытом школьных или дворовых драк я не мог, и это быстро стало очевидно. Пока я пытался оправиться от удара в плечо, жмурясь, он не дал мне опомниться — шагнул вперед, и новый удар пришелся точно в губы. Вкус теплой крови мгновенно наполнил рот — соленый, с металлическим рьяным привкусом, обжигающий. А подлый пинок в колено сбил с ног, и я плашмя рухнул на пол.              — Ну что, герой? Где же твой рыцарский пыл? — наклонившись надо мной, с довольным ржанием заговорил он. Его лицо было искажено звериной яростью, и он больше не был просто задирой — теперь в его глазах горела жажда мести.              Его взгляд метнулся по сторонам, выхватил с ближайшего стола тяжелый стеклянный стакан. Содержимое расплескалось по полу, не давая мне никакой возможности подняться, ведь ноги не слушались и лишь скользили. В голове звенело, перед глазами плясали темные круги. Он приближался, с каждым шагом становясь выше, массивнее и опаснее.              — Щас посмотрим, как ты за него горой стоишь…              Мир сузился до этой грозящей боли от стекла, и, когда я уже смирился с проигрышем, из-за спины нападавших донесся ледяной, режущий голос, который заставил всех замереть на месте.              — Кто из вас тронет его еще раз, — прозвучало громко, с такой смертоносной ясностью и властью, что кровь стыла в жилах, — тому я лично разобью уже бутылку о голову и оформлю это как несчастный случай.              Майлз стоял в нескольких шагах, бледный как полотно, но абсолютно собранный. В его вытянутой руке блестело синее горлышко пустой бутылки из-под вина. Он стоял так неподвижно, что казалось — это не человек, а статуя. Самым страшным был его взгляд — абсолютно трезвый, серьезный и полный холодного, отрешенного огня.              Парень со стаканом застыл с занесенной рукой, его злость сменилась ошеломлением. Он смотрел на Майлза никак на потенциальную «шлюху», а как на реальную угрозу.              — Эй, чувак… — попытался оправдаться тот, оборонив стакан, лязгнувший с грохотом, — остынь… Мы помогали ему встать.              Вся наглая уверенность, с которой он так недавно размахивал руками и словами, в одно мгновение рассыпалась под невозмутимым взглядом Майлза. Он выглядел жалко.              Майлз подошел ближе, и его тень накрыла нас обоих. Тот, как в припадке, отступил от меня.              — У тебя три секунды, чтобы убраться с моих глаз. — Майлз не повышал тон, выглядя достаточно спокойно для выпившего человека. — Иначе статья за нападение на представителя закона обеспечена.              — Ты… ты сумасшедший…              — Раз, — холодно начал отсчет Майлз.              Взгляд олуха метнулся от Майлза ко мне, потом к своим уже отдаляющимся «друзьям». Кто-то толкнул его в спину, и тот, не выдержав давления, поджав хвост, скрылся из поля зрения. Майлз не провожал его взглядом, опустив бутылку. Он повернулся ко мне, и быстро преодолел оставшееся расстояние, опустившись на одно колено, его рука уверенно обхватила мою спину, помогая мне сесть. Оказывается, вокруг нас собралась немаленькая толпа зрителей.              — Райт, ты… ты… — Он готов был лопнуть от злости. — Как ты, черт возьми, дожил до восемнадцати лет?! Ты убьешь себя когда-нибудь своим безрассудством! Я оставил тебя на пару минут, а ты…              В сочетании с громкой музыкой его нарекания были особенно звенящими для ушей. Вкус крови еще держался во рту, терпко-металлический; губы ныли, казалось, что они врастают в десну. Неуклюже прижав к ним пальцы, их сразу окрасила темно-алая кровь.              — Идиот. Безрассудный, безнадежный идиот… — выдохнул он, и его голос, еще секунду назад ледяной и гневный, теперь срывался на хриплый шепот. — Они могли… они могли…              Майлз устало провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть ярость вместе с пылом, и, кажется, только теперь осознал, насколько сильно дрожат его руки.              Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на окровавленных губах, и в его светлых глазах, еще не остывших от гнева, плеснула такая щемящая боль, что у меня перехватило дыхание.              — Ты… ты в порядке? Говори, Райт!              — Да вроде… цел, — пробормотал я, озираясь на толпу. Все повторялось — прямо как на физ-ре!              Майлз заметил, как на нас начали оборачиваться — чьи-то любопытные взгляды, приглушенные смешки и перешептывания. Он резко поднялся, протянул мне руку, и, не давая времени подумать, помог встать. Колено тоже было не в восторге от этих действий.              — Пойдем, — бросил он коротко, не оборачиваясь.              Холодный ночной воздух снаружи обжег легкие после душного клуба. Он не остановился, продолжая вести меня прочь от яркого входа, вглубь затемненного сквера напротив. Громкая музыка быстро стихла, сменившись шелестом листьев и отдаленным гулом Берлина.              Наконец, он внезапно остановился под раскидистым старым дубом, чья тень поглотила нас целиком. Только тогда он отпустил мой локоть. Я прислонился к шершавой коре, пытаясь перевести дух, и со стоном сполз по ней вниз. Майлз стоял надо мной, прислушиваясь — к себе или к ночи, и его благородный силуэт вырисовывался на фоне черного неба.              — Дай посмотрю, — его голос прозвучал приглушенно, без прежних грубых нот.              Опустившись рядом, его пальцы, по классике холодные, осторожно коснулись моего подбородка, отводя его в сторону, к редкому лучу света луны, пробивавшемуся сквозь листву.              — Один против четверых. Ты хоть представляешь, чем все могло закончиться?              — Майлз… Они…              — Помолчи, Райт.              Вынув из внутреннего кармана пиджака шелковый платок — безупречно красный — осторожно, но твердо он прижал его к моей разбитой губе. Боль пронзила огненной иглой, и я невольно поморщился, чувствуя, как тонкая ткань пропитывается теплой влагой. Но прикосновение было удивительно мягким, почти невесомым, хоть и безжалостно точным. Он не вытирал кровь, прижимая прохладный шелк к пульсирующей коже.              — Они говорили… — начал я хриплым голос, морщась от боли, — всякие гадости о тебе, и я хотел поставить их на…              — Я знаю, что они говорили, — резко прервал он меня, не отводя глаз от платка. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к ране. — Их слова — ничто, зависть. Пустой звук. А твоя жизнь… — он запнулся, его пальцы на мгновение замерли, — твоя жизнь не стоит того, чтобы ее ставить на кон из-за чьих-то пустых высказываний. Особенно из-за высказываний обо мне…              Прозвучала незнакомая нота — нечто горькое и обреченное.              — Майлз… Никто не смеет так говорить о тебе. Я лишь… хотел защитить твою честь.              — Мою честь? — задумчиво повторил он, опуская глаза.              Тихо усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. Он убрал руку, сжал платок, пропитанный кровью, и, наконец, посмотрел на меня. Его глаза в полумраке казались еще светлее — как жидкая ртуть, преломляющая пламя.              — Моя честь… — повторил он глухо, почти с насмешкой. — Райт, пожалуйста, больше так не делай. Никогда. Не подвергай свою жизнь опасности. Ради меня.              — Спасибо, что помог мне… А ты бы правда кого-то ударил бутылкой? — этот вопрос я задал с легким смешком.              — Нет. Я… испугался за тебя… И не стоит благодарности…              Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву дуба, рисовал на его лице причудливые узоры, озаряя его профиль — острые скулы, тень ресниц, соблазнительно приоткрытые губы. Он все еще сидел слишком близко. Я мог рассмотреть трещинки на тонких губах.              — Ты такой красивый, Майлз…              Его дыхание замерло. Слова, сорвавшиеся с моих губ, повисли в ночном воздухе, хрупкие, обнажающие душу. Серые глаза, широко раскрытые, впивались в меня, пойманные врасплох этим простым, неоспоримым признанием.              — Что?.. — Его голос был всего лишь шепотом, выдохом, затерявшимся в шелесте листьев.              А я уже не мог остановиться.              — Ты невероятно красив. Ты — настоящее произведение искусства, — смелее повторил я. Моя рука, движимая собственной волей, медленно поднялась, и тыльная сторона ладони едва коснулась его щеки. Его белая-белая кожа, на редкость белее, чем обычно, оказалась на удивление бархатной и горячей, как будто под холодной глыбой льда пылал настоящий огонь. — Когда ты смотришь на меня вот так… Твои глаза… в них столько всего. И я хочу понять, что именно, Майлз…              — Перестань, — прошептал он с мольбой, — Феникс, пожалуйста…              У меня перехватило дыхание от того, насколько мягко он произнес мое имя. А заодно разожгло все больший костер внутри.              — Почему? — Мой палец проследовал по линии его четкой скулы, к уголку его губы. Он вздрогнул. Его собственное дыхание стало неровным, сбивчивым. — Почему я не могу говорить тебе правду? Ты для меня… очень дорог…              — Феникс… — Его пальцы сомкнулись вокруг моих, не отталкивая, а просто удерживая. — Если бы ты знал… Если бы ты знал, как сильно мне не хватало тебя…              Луна подсвечивала его волосы расплавленным серебром, и мне казалось, что он не из этого мира — слишком прекрасный, чтобы быть реальным.              Время словно растворилось: ни шума улицы, ни редкого шороха листьев — только он, только этот пристальный, притягивающий взгляд. Между нами оставалось всего несколько сантиметров — крошечная пропасть, которую хотелось преодолеть, и одновременно страшно разрушить.              Я не знаю, кто из нас наклонился первым. Может, оба? Расстояние между нами таяло с каждым ударом сердца. Я чувствовал его тепло, его запах — теперь смесь ночного воздуха, дорогого парфюма и легкого, терпкого аромата алкоголя. Его дыхание коснулось моих губ, еще распухших и болезненных, и эта боль смешалась со сладким, почти невыносимым предвкушением.              Закрыв глаза, я ожидал. Ожидал того прикосновения, которого ждал, кажется, всю жизнь. Ожидал долгожданного поцелуя под покровом ночи и шепотом листьев. Еще мгновение — и…              В самый последний момент, когда до его губ оставалось не больше сантиметра, он застыл. Его тело напряглось, а затем он резко, почти с силой, отстранился, опустив голову. Пряди серебристой челки упали на лицо, скрывая выражение его глаз.              Это было похоже на удар обухом по голове. Холодная волна стыда и унижения накатила на меня, сдавив горло и заставив сердце бешено колотиться уже не от желания, а от боли.              — М-Майлз?.. — в растерянности едва слышно прошептал я, с ужасом открывая глаза, набиравшиеся слезами.              Он, конечно, не ответил. Еще бы — на что я рассчитывал?              Сжимая зубы, я оттолкнулся от дерева, намереваясь встать, но неожиданно он остановил меня.              — Феникс, подожди. Прости, я… я не умею… — он сделал паузу, смотря на мои непонимающие влажные глаза. — Я не умею целоваться…              Повисла тишина. Мой гнев и обида на миг отступили, уступив место полному недоумению. Теперь он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен куда-то в сторону, а щеки пылали таким ярким румянцем, что его было видно даже в полумраке.              — Что? — не удержался я от глупого вопроса.              — Я сказал, что не умею, — повторил он с раздражением, смешанным со стыдом.              С этими словами я едва заметно улыбнулся — печально, будто извиняясь. Моя рука сама потянулась к его лицу, осторожно отодвигая пряди волос, скрывавшие его взгляд. Он не сопротивлялся, позволив мне увидеть все то смятение, что бушевало в его глазах. Его прозрачно-белая кожа, напоминавшая освещенную изнутри фарфоровую вазу, казалась теперь еще бледнее.              — О, Майлз… Это не страшно, — произнес я с тихой улыбкой, — я тоже не умею.              Мои пальцы нежно скользнули к его подбородку, едва заметно направляя его лицо к себе. Он позволил мне направлять его, удивленно поднимая бровь.              — Ты?..              — Нет. На самом деле моих губ касались только твои губы… Девять лет назад, когда мы были детьми.              — Вот как? — прошептал он, и его дыхание, теплое и сладкое, коснулось моих губ. — Это был первый и последний поцелуй в моей жизни…              — Не говори так. Он не последний… — Мой голос был хриплым шепотом. — Мы научимся вместе…              Между нами оставалось всего ничего — один вдох. Я видел, как его губы приоткрываются, как по ним пробегает едва заметная дрожь, заставляя меня податься еще ближе. Майлз закрыл глаза. Я почти не дышал.              Мои губы сверхбережно коснулись его верхней губы, боясь сделать лишнее движение. Она была такой теплой, пугающе мягкой и приятной, пока… пока Майлз снова резко не отпрянул.              Поспешно отвернулся от меня. На секунду я подумал, что причинил ему боль, но потом понял: что-то не так. Совсем не так.              Майлз судорожно вдохнул, будто не хватало воздуха. Его пальцы задрожали, губы побелели, и в следующую секунду он оперся на дерево, согнувшись. Я не сразу понял, что происходит, пока не услышал — слишком отчетливо — мучительные звуки рвоты.              О боже… Алкоголь Ларри!!! Адреналин, стресс, выпивка — все это настигло его, обрушившись с сокрушительной силой.              Я замер, не зная, что делать, а потом подался к нему, инстинктивно пытаясь поддержать за плечи, говоря:              — Эй, дыши… спокойно, просто дыши…              Но он весь дрожал, как осиновый листочек, откашливаясь в траву. Это была ужасная сцена. Я уже успел забыть, насколько он умирающим выглядит в этом жутком приступе. Лбом я столкнулся с его спиной, и он тут же обмяк в моей хватке. Его легкие лихорадочно втягивали воздух, и, когда он в последний раз сплюнул на землю, повернулся, и я заметил какой мертвенно-бледной стала его кожа, на которой выступили бисеринки пота. Пиджак смялся под моими пальцами, фиолетовая шелковая ткань теперь прилипала к груди, пропитанная холодным потом.              — Прости… — прошептал он сквозь слезы унижения и бессилия. — Прости…              — Все в порядке. Все хорошо. — Я успокаивающе провел рукой по его спине, чувствуя, как под ладонью ходят мышцы, как его тело содрогается — то ли от холода, то ли от стыда. Готов поклясться, что под всей одеждой отчетливо можно посчитать каждую выступающую кость позвоночника.              Он в ответ что-то невнятно пробормотал, а потом закрыл глаза, уткнувшись мне в плечо. Вина жгла сердце.              — Думаешь, это из-за алкоголя? — глупо спросил я, не узнавая свой голос.              Майлз не ответил, лишь кивнул головой, глубоко вдыхая ночной воздух.              О нет… Что же я наделал? Это ведь я… Я сам сунул ему этот проклятый стакан! А теперь он дрожит в моих руках, едва держась.              — Это я виноват, — выдохнул я почти беззвучно с горечью. — Прости… я не должен был…              Горло сжалось. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух стал намного тяжелее, более вязким. Майлз, кажется, уже не слышал меня — или не хотел слышать. Его лицо, осунувшееся, было почти призрачным, а длинные ресницы отбрасывали сонную тень на тонкую кожу под глазами, очерченную венами и капиллярами. На скулы прилипли отдельные влажные пряди волос.              Мне хотелось вернуть все назад — этот вечер, драку, этот чертов алкоголь, даже то робкое касание наших губ, которое не назовешь поцелуем. Хотелось, чтобы он просто дышал ровно, спокойно, не проживал этот ужас никогда.              Запомнить на будущее: коктейли Ларри — оружие массового поражения.              — Майлз… — я позвал его шепотом, прикасаясь губами к его макушке. Он не отреагировал. — Пожалуйста, не спи, ладно?              Он тихо, устало выдохнул и медленно выпрямился, все еще избегая моего взгляда. Его лицо в лунном свете и впрямь было мертвенно-бледным, но тот панический ужас в глазах уже угас, сменившись глубокой усталостью и слабым смущением. Он провел рукой по лицу, откидывая назад челку.              — Полагаю… мне пора домой, — вполголоса произнес он.              — Хочешь, я провожу тебя? — предложил я, тут же поднимаясь на ноги и протягивая ему руку.              Он посмотрел на мою протянутую ладонь, потом на мое лицо, и в его глазах промелькнула сложная гамма чувств — нерешительность, благодарность и уязвимость одновременно. Каждое движение требовало невероятных усилий, но он взял меня за руку и позволил помочь себе подняться.              — Нет, — твердо сказал он. — Я… справлюсь сам. Ты и так… уже достаточно сделал.              Да, конечно… Достаточно напоил, достаточно втянул в тупую драку, достаточно довел до такого состояния. Молодец, Феникс.              Я не стал спорить, лишь кивнул, чувствуя, как увесистый камень ложится на дно души. Майлз поймал первую же проезжающую мимо машину с желтым огоньком, и я помог ему устроиться на заднем сиденье. Перед тем как закрыть дверь, я наклонился.              — Слушай, Майлз…              Он неторопливо перевел на меня потухший взгляд.              — Набери меня или напиши, как только доберешься. Пожалуйста. Я буду волноваться и навряд ли смогу заснуть…              Он ничего не ответил, лишь снова кивнул, вынимая из кармана пиджака телефон. После того как я внес свой номер в список его контактов, он, не глядя, сунул аппарат обратно в карман и поймал мой обеспокоенный взгляд, чтобы заговорить уже шепотом:              — Спасибо, Феникс. Дойди до дома… без происшествий.              — Я постараюсь, правда, — тоскливо усмехнувшись, я поджал губы, чувствуя, что уже безумно скучаю по нему. — Спокойной ночи, Майлз…              Стекло запотело от нашего теплого дыхания.              — И тебе… — с нотами печали произнес он.              Светлые глаза с щемящей томящейся болью, сверкнув в свете луны последний раз, прискорбно опустились. Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком.              Я остался стоять на обочине один, с ощущением полной и оглушительной пустоты, будто из меня вынули все внутренности и набили ватой. Ночной ветер остужал разгоряченную кожу, но не мог унять жгучую вину, разъедающую изнутри.              Судорожно сжал кулаки, и приглушенный, но полный ярости обет вырвался из моих губ:              — Ларри… Я тебя прибью. Клянусь.              А потом, уже мысленно, добавил еще одну клятву, на этот раз — самому себе: «Никогда. Никогда больше не слушать его «гениальных» советов. Никогда не поддаваться на его уговоры. И никогда, слышишь, Феникс, НИКОГДА не позволять ему даже близко думать о напитках и Майлзе в одном контексте».              Я повернулся и побрел прочь. Спину прожигал холод — и ночи, и жуткого осознания всей хрупкости того, что едва начало теплиться между нами. Одного моего неверного движения было достаточно, чтобы это задуть. И теперь я нес в себе этот холод — как расплату за свою глупость. И снова ничего о нем не узнал!       В кармане беззвучно лежал телефон. Вынув его, с надеждой уставился на темный экран, словно силой мысли мог заставить на нем вспыхнуть имя «Майлз Эджворт». Но экран оставался черным и безмолвным, как и ночь, поглотившая его…