until you are mine

Свадьба, бесспорно, красивая. Вэйлон мог легко изобразить свое восхищение, но, несмотря на желание притвориться, необходимости в этом не было. Лоскутное одеяло неидеально: часть ткани не имеет нужной текстуры, чтобы итог выглядел на нем так, как хотел того Эдди. Хотя грубая ткань свадебного платья на коже — ничто по сравнению с тем, какая боль скручивает раненые внутренности. Повторять несколько заветных слов легко, когда понимаешь, что говоришь их только для удовлетворения Глускина. Даже когда Эдди целует его, он легко может притвориться, что все это сон. Это очень сюрреалистично, правда? Бумажные цветы, лепестки, сделанные из аккуратно вырезанных страниц книг. Вуаль, сделанная из сплетенных вместе медицинских бинтов, сквозь которую почти невозможно что-либо разглядеть. Либо мертвые тела, либо манекены, либо и то, и другое занимали места в церкви в роли их свидетелей. Их некому поженить; Эдди берет на себя это, произнося нужные слова. Он дал время Парку прийти в себя, но тот все еще с трудом может стоять на ногах долгое время. В моменты, когда боль, кажется, почти утихает, она возвращается с новой силой. Но, по крайней мере, свадьба получилась красивой. Медовый месяц — совсем иное. Они поднимаются по лестнице все выше и выше, с каждым разом сильнее поглощаемые беспросветностью этого убежища. Эдди проходит мимо коридоров и различных обломков, пока не останавливается в проходе, ведущем на чердак. Он шутит о том, что они занимаются спелеологией в какой-то глубокой лесной пещере и представляет, что эта комната — маленькая хижина, спрятанная от всего мира. Отдаленные крики издают птицы, медведи или волки, а не люди. Не важно, имеет ли это смысл. Его истории могут не иметь смысла. Он может лгать о коллегах, привирать о своем окружении; у него могут быть несостыковки в сюжете и неточные детали, но все это не будет иметь значения, потому что для него это реально. И его реальность — это все, что имеет значение. Вэйлону трудно смириться с этой частью. Он вспоминает свой собственный медовый месяц. Они с Лизой слишком бедны, чтобы придумать что-то большее, чем поехать на выходные в отель в соседнем городе. Трахались, как кролики, к тому же всеми возможными способами. Он был так молод, что у него хватало выдержки продолжать каждый раз, когда она этого просила. Скользкого ощущения ее влаги на члене было достаточно, чтобы заставить его снова захотеть ее. Их медовый месяц был именно таким, каким Вэйлон представлял его всю свою жизнь. У них не было причин покидать отель, да они и не собирались выходить из номера. Конечно, он скучает по ней. Скучает по ее улыбке, смеху и суровым взглядам. Он скучает по тому, как она отчитывала его за невыполненную часть работы по дому, и скучает по спорам о деньгах и мальчиках. Скучает по тем ночам, когда он ложился спать, а она прижимала его к себе и говорила, как сильно любит его. Иногда она брала его за руки и прижимала их к своей пижаме, спрашивая, есть ли у него сейчас все то, чего он желал. И ответ всегда был «да». Пока он не приехал сюда. Пока даже не несколько недель ему не удалось уничтожить всю информацию о том, что было с ним до того, как он приехал в это место. В то время, пока вся семья была изолирована и защищалась от их доносчиков за сотню миль отсюда. И он все еще здесь. Ее лицо стоит перед глазами, пока он наблюдает за Глускиным, передвигающим кое-какие вещи на чердаке. Маленькая лампа, чтобы освещать их, одеяло, расстеленное поперек матраса. Его букет из бумажных роз в вазе. — Иди сюда, дорогая. Но его ноги словно превращаются в камень, когда перед ним проявляется реальность. Свадьба состоялась. Они больше не помолвлены; сейчас они муж и жена. Мертвые тела, подвешенные на скамьях в качестве свидетелей, с растянутыми в счастливых улыбках губами. Уже слишком поздно. Солнце давно село. Они ели на десерт какое-то неясное мясо и старые консервированные персики. Это конец. Больше никакое умилостивление не поможет. — О, любовь моя, ты нервничаешь? Он кивает, предпочитая выказывать правду всякий раз, когда это возможно. — Все в порядке. Все, что тебе нужно сделать, это лечь на спину. Я буду нежен. Вэйлон ему не верит. Эдди никогда по-настоящему не был нежным. Даже когда он пытался, Парк чувствовал шершавость его кожи и слышал в голосе голод. Не имеет значения, смог бы Глускин этому научится. Вэйлон этого не хочет. Он не хочет, чтобы Эдди его трогал. — Дорогая, — в его голосе слышатся нотки гнева. Последнее напоминание, прежде чем его слова превратятся в полноценное лезвие. — пойдем. Нет. Нет, нет, нет- Он не может этого сделать. Он не может так поступить с Лизой и не может допустить, чтобы это случилось с ним. Вэйлон резко поворачивается, направляясь к выходу. Его руки возятся с механизмом , его пальцы немеют, и он не может с ним разобраться. Ему кажется, что он почти ничего не видит. Все в этом ебаном месте представляет собой унылое серое месиво. Здесь все одинаковое. Стены, полы и потолки. Все мертво. Воздух наполнился гнилью. Он не может дышать. Он издает пронзительный крик, когда сильные руки обхватывают его за талию и бросают на кровать. Вэйлон извивается под давящим весом, его прижимают к матрасу и коленом раздвигает ноги. — Я знаю, ты напугана, но боль не продлиться долго. Мы должны завершить наш брак, любовь моя. — Я не могу, — слабо бормочет. — Пожалуйста… — Если ты будешь драться со мной, я не буду так осторожен. Ты меня понимаешь? Я буду брать тебя так, как мне вознамерится. Но Вэйлон должен сражаться, не так ли? Он должен биться, плакать и умолять. Если он этого не делает, значит, он хочет того же, что и Эдди. Будто соглашается. Он чувствует, как в него закрадывается стыд, напоминающий ему, что в прошлый раз он должен был противостоять сильнее. Его внутренности все еще болят от ощущений воткнутого в него металла. — Не заставляй меня ломать тебя, дорогая. Вэйлон издает хриплый всхлип. Он не хочет, чтобы близость снова причинила боль. Он больше никогда не хочет чувствовать боль. Он больше не может этого выносить. Его руки обмякают, ноги перестают дергаться. Он уже сломан. Может быть, ему следует хотя бы попытаться сохранить то, что у него осталось. — Это моя девочка. Эдди наклоняется вперед и целует его. Губы Вэйлона сжимаются в плотную линию, но Эдди просовывает язык сквозь нее. Он может утверждать, что Глускин не знает, какие чувства пробуждает в нем. По подбородку Вэйлона стекает слюна, кончик языка Эдди ласкает внутреннюю часть его рта. Он отстраняется и гладит Парка по щеке, проводя большим пальцем по линии его нижней губы. Кончик пальца проникает в рот и разжимает челюсть. Глускин смотрит на него внимательным взглядом. — Позже. Эдди спускается ниже, задирая юбки невесты. Парк чувствует, как его касаются руки, раздвигающие ноги. Губы оставляют легкие поцелуи на внутренней стороне бедра, прежде чем зубы задевают кожу. Он отстраняется, убирая подвязку с ноги Вэйлона, все еще держа зубами гипюр. Подвязка падает на пол. Эдди никак это не комментирует, только лукаво улыбается. Его руки скользят по лифу платья, задерживаясь на груди Парка. — Жаль, что ты такая плоская. Вэйлон почти готов был пошутить в ответ. О том, что грудь Эдди больше, чем у него, но в итоге все, что он сделал — это отвел взгляд. Руки Глускина массируют его через ткань, но Вэйлон не чувствует ничего, кроме трения ткани о его соски. Его внезапно хватают, отрывают от матраса и переворачивают. Руки ловко расстегивали пуговицы так же грациозно, как Эдди их пришивал. Вэйлон считает, что вся любовь Эдди напрямую связана с этой работой. Вэйлон считает, что вся любовь, которая осталась у Глускина, исходит от этой работы. Тщательная драпировка ткани, идеальная посадка по фигуре, стежки, выполненные как для украшения, так и для того, чтобы максимально скрыть швы. Эдди хорош в этом, но не так уж и важно, мастер он в этом или нет. Ему нравится это делать. И это единственный раз, когда Эдди кажется по-настоящему умиротворенным. Даже во сне он не кажется таким. — Тебе следует почаще шить, — тихо говорит Вэйлон. Заведи себе хобби, которое не превращает мужчин в женщин, а женщин — в трупы. — Тебе нравится моя работа? Вэйлон кивает. И это правда. Иногда ему нравятся рваные, несовпадающие узоры. Визуализированный хаос Эдди. Глускин вытаскивает руки Парка из рукавов, как будто он кукла. Затихая, осторожно стягивает платье с его тела. Так много преданности делу было в этой работе, что он, наверное, не хотел все испортить без крайней необходимости. Прямо как и ты, Вэйлон. — Ты мне нравишься в них, — бормочет Эдди. — Мне нравится, что так я всегда прикасаюсь к тебе. Его палец играет с краем нижнего белья Парка. Их он тоже сделал. Он сшил всю одежду, которую разрешено носить невесте. Он переворачивает Вэйлона обратно, приглаживая его волосы и наклоняясь к шее. Язык Эдди прочерчивает длинную линию на изгибе его плеча, прежде чем нежно прикусить. Глускину не обязательно быть с ним, чтобы заразить. Ему даже не нужно оставлять Вэйлона полураздетым. Парк мог бы сбежать отсюда и остаться на другом конце вселенной, зная, что Эдди гниет заживо, и он все еще прикасался бы к Вэйлону. Он не может избавиться ни от одного из способов, которыми Эдди впился в его тело. Эдди спускается ниже. Одна рука снова переместилась к его груди, лаская плоское место. Его рот обхватывает другой сосок. Бедра Вэйлона автоматически приподнимаются, но вслед за этим его охватывает тошнота. Это не очень приятно — говорит он себе. А если и так, то только из-за натирающей ткани. Это не очень приятно. Раздается тихий писк, который прерывает прикосновение влажного языка Эдди к коже. Вэйлону требуется слишком много времени, чтобы понять, что это был он. — П-прекрати, — шепчет он. Ему нужно, чтобы Эдди остановился. Он не хочет, чтобы что-то доставляло ему удовольствие. Он не хочет бороться с самим собой. Просто нужно, чтобы это прекратилось. Эдди, к удивлению, так и делает. — Ты чувствуешь нетерпение сейчас? Несмотря на то, что пыталась уйти? Вэйлон понимает, что слова застревают у него в горле. Единственное, о чем он думает — это извинения, но он не хочет извиняться за это. Эдди должен был позволить ему убежать. — Все в порядке, дорогая, для меня это тоже трудно. Трудно ждать кого-то, идеально подходящего тебе. Но я рад, что дождался, и знаю, что ты тоже рада. Вэйлон не спрашивал, был ли Глускин девственником. То, как он себя ведет, заставляло думать утвердительно. Эдди понимает немногим больше, чем сам Вэйлон, почерпнувшем свои знания из порнофильмов в подростковые времена. Но есть и другие вещи, которые он делает: уверенность его слов и опытность поступков. Рассматривая эти детали, Вэйлон начинает сомневаться в положительном ответе. Или, может быть, это из-за того, что с ним сделали когда-то. И не зная, что делать со всей полученной информацией, он просто приберег ее до того момента, пока не сможет причинить такую же боль кому-то другому. — А мы не можем подождать? — Вэйлон хнычет. — Пока мы оба не будем готовы? Эдди тихонько смеется, как будто это была шутка. Он перемещается между ног Парка, не говоря больше ни слова. Желудок Вэйлона скручивается в узел. Это действительно произойдет. Он не сможет остановить это или бороться с этим. Он практически манит его. Эдди раздвигает ноги, почти складывая Парка пополам, когда наклоняется и впивается губами в ткань его нижнего белья. Он чувствует, как нос Эдди прижимается к его яйцам. Вэйлон подносит руки ко рту, чтобы заглушить вырывающийся из него звук. Когда Эдди случайно дотрагивается до него там, его охватывает почти болезненное наслаждение. В его голову вкрадывается отвратительная мысль заставить Эдди «случайно» сделать это. Он чувствует, как его поглощает ужасная жажда. Заставить Эдди открыть рот, заставить его попробовать Вэйлона на вкус, чтобы посмотреть, как много может поместиться в его глотку. И вдруг пальцы Эдди оказываются внутри него. Его бедра дергаются в сторону, а иллюзия перед ним распадается. Вернись к реальности, Вэйлон. Снова быть жертвой. Он чувствует, как стыд расползается по его телу при мысли о том, чтобы причинить боль Глускину. Даже если это Эдди. Он бы этого не сделал. Он не такой. Он видит, как Эдди улыбается. Чувствует, как тот придерживает влажную ткань и приподнимает, чтобы освободить от ткани местечко Вэйлона, так, что влажный хлопок трется о яйца Парка. Нет, нужно, чтобы Эдди прекратил. — Ты такая влажная для меня. Так долго ждала, — Он опускает ноги Вэйлона обратно вниз, перемещая руки на талию невесты. — Ты такая хорошая девочка, ты же знаешь это? Вэйлон кивает, сам не зная зачем. Он чувствует себя слабым. Ненавидит то, что его эрекция настолько очевидна. Он ненавидит то, что Эдди игнорирует это. И он напрягается от того, что это еще не конец. Парк тоже мог бы не обращать на это внимание. Мог бы подыграть. Отдаться Эдди без боя. И это было бы прекрасно. Он бы пострадал из-за этого и потом просто извинился перед Лизой. Ведь это не по-настоящему. Он находится в стадии, которая предшествует необратимой травме. Это еще поддается лечению. Но когда Глускин садится у него между ног, чтобы расстегнуть ремень, в голове что-то щелкает. Он не может просто так позволить сделать это. Только не это. Он извивается, пытаясь вырваться, увеличить расстояние между ними. Старается сомкнуть ноги вместе, но не может, потому что Эдди находится между ними. — Дорогая, остановись. Все почти… Вэйлон отводит ногу назад, сильно ударяя Эдди в плечо. Переворачивается на живот, брыкаясь и царапаясь, чтобы слезть с кровати. Руки Эдди хватают его за лодыжки, но не так крепко, чтобы удержать Вэйлона. Наконец он соскальзывает с кровати, ударяясь головой о раму. Руки Эдди, наконец, хватают его за талию, приподнимая на полпути. Кончиками пальцев Парк цепляется за края половиц, его лицо горит жаром, когда он пытается высвободиться. Он издает крик еще до того, как осознает, что Эдди ударил его. Такой сильный шлепок по заднице, что Вэйлон слегка скользит вперед. Все еще пытаясь сбежать, чувствует, как он хватается за деревянные доски, но Эдди рывком возвращает его на кровать. Руки Парка слабеют, но он чувствует, как отламывается ноготь на его среднем пальце. Боль пронзает насквозь, когда кровь падает на пол. Эдди склоняется над ним, упираясь коленом ему в спину, хватает за волосы, чтобы приподнять лицо Вэйлона. — Это была плохая идея, дорогая. — Эдди… Глускин резко отпускает голову Вэйлона, так, что тот ударяется носом о деревянный каркас. Он чувствует острую боль и струйку крови, которая стекает по его ноздрям, следуя за изгибом губ, как будто хочет заставить Парка попробовать вкус своих ошибок. И позади себя он слышит звук расстегивающейся молнии и чувствует, как горячие пальцы касаются его полушарий, раздвигая. Эдди сплевывает, и Парк тут же ощущает слюну на своей дырочке. — Эдди, мне все еще больно там… — Кто в этом виноват? — рычит он в ответ. — Глупая шлюха. Я хотел быть милым. Хотел, чтобы тебе все понравилось. Я хотел убедиться, что тебе это нравится. Вэйлон чувствует, как что-то горячее прижимается к нему. Первый толчок, чтобы он сильнее открылся. И для него это уже слишком много. Уже много боли. — Мне жаль, — шепчет он. — Пожалуйста, прости, мне так жаль… — Тихо, — рявкает в ответ. — Просто расслабься и закрой свой гребаный рот. Эгоистичная сука. Вэйлон не может расслабиться. Даже если он не может сомкнуть ноги или оттолкнуть Эдди от себя, он все еще сжимается всем телом. Съеживается так сильно, что прижимается членом к матрасу. Эдди пытается протолкнуться в него, плюет второй раз, но ему удается просунуть внутрь только часть головки. — Любовь моя, если ты не расслабишься, мне придется разрезать тебя, чтобы ты могла принять меня. Мы должны завершить наш брак. Он не может. Это не целенаправленный отказ. Он просто не может. Все, что он может чувствовать на вкус — это его собственная кровь, все, что он может осязать — это изнуряющий жар тела Эдди на своем, все, что он может видеть — это пыль, паутина и кровь. — Извини меня. Эдди издает сердитый звук у него за спиной и отодвигается назад. Он снова тянет Вэйлона за собой, и тот во второй раз ударяется лбом о каркас, когда его подтягивают к матрасу. Глускин ложится на него, полностью накрывая своим телом. Не в первый раз Парк осознает насколько он мал по сравнению с Эдди. Хотя он тоже не маленький человек. Лиза, хоть и высмеивает, но любит его слегка пухлый животик. Она заставляет его доставать вещи с верхней полки в магазине. Он единственный в своем доме, кто может убрать настенные украшения на Хэллоуин. И Эдди возвышается над ним. — Просто дыши. Медленные, глубокие вдохи. Так меньше больно. Все закончится быстро, я обещаю. Вэйлон дрожит под ним, но кивает. Он не хочет, чтобы его снова отшлепали. Он не может драконить Эдди. И это единственная причина, по которой он жив. Парк должен сыграть ту роль, которую хочет Глускин. Потому сейчас он дышит вместе с ним. Медленно и глубоко, чувствуя, как его легкие расширяются, прижимаясь к ребрам. Выдыхая так долго, как может. — Хорошая девочка, — бормочет Эдди. — Продолжай делать это. Я буду медленным, обещаю. Он будет быстрым или медленным? Эдди, похоже, никак не может определиться, но вроде бы склоняется ко второму варианту. Как бы Вэйлон ни старался сосредоточиться на своем дыхании, он все равно чувствует напряжение и то, как Эдди пытается протолкнуться внутрь него. Головка входит легче, но он такой большой, что медленное продолжение заставляет Вэйлона хныкать в перерывах между вдохами. — Он слишком большой. — Я знаю, дорогая, мне жаль. Но ты так хорошо справляешься. Просто расслабься. Он не может. Больше не может. Эдди разрывает его на части. Он чувствует боль, небольшие ранки на внутренней стороне его тела причиняют дискомфорт. Он знает, что у него снова идет кровь. Знает, что Эдди, должно быть, оставляет новые разрушительные следы. Он так глубоко внутри, что Вэйлон едва может пошевелиться. Парк знает, что это всего лишь иллюзия, но ему кажется, что его легкие сгорают. — Это больно. — Я вошел почти на всю длину. Осталось еще немного. Еще? Вэйлон хочет кричать, но все, что у него получается — это всхлипнуть. Он больше не сосредоточен на дыхании, только на боли. Эдди слишком большой. Вэйлон никогда не принимал больше, чем когда Лиза пробовала на нем свой вибратор. Она была осторожна, внутри было много смазки, а ее пальцы играли с ним, и она спрашивала каково это. Намного лучше, чем сейчас. Ведь сейчас он все еще чувствовал боль. Лиза могла наполнить его только наполовину, прежде чем он просил ее остановиться. И тот раз — последний, когда он ее видел. Когда им еще было разрешено говорить, она дразнила его и просила еще раз попробовать. Но они никогда не повторят. Если он когда-то увидит ее, то будет уже сломлен. Из такого ему нечего будет ей предложить. — Ты такая тугая, дорогая, прости, что я когда-то сомневался в том, что ты девственница. Вэйлон почти смеется. Звук из него выходит сдавленный и незнакомый. Эдди никак не реагирует на это. — Ты чувствуешь? — спрашивает он. Эдди полностью прижат к заднице Вэйлона. Вровень с его телом. Конец его ремня щекочет позвоночник, ткань на бедрах шершавая. Но Глускин спрашивает не об этом. Это трение Парка изнутри: яиц Эдди о яйца Вэйлона. Он полностью внутри него, и Вэйлон не может даже дышать, чтобы ответить — только слабо кивнуть. Эдди наклоняется и целует его в плечо. — Мне жаль, любимая. Он выходит очень быстро и резким движением бедер вталкивается обратно в Вэйлона. Парк кричит, снова обретая дар речи. — П-погоди, — он плачет. — Пожалуйста, Эдди, не надо… — Все в порядке, скоро все закончится. Но это не так. Все тело Вэйлона горит, когда Эдди трахает его. Настолько глубоко и грубо, что кажется несправедливым, что мужчина вообще способен делать это так. На чердаке слишком жарко, кровать скрипит от толчков Эдди. Парк не может дышать. Он знает, что что-то бормочет, но не знает, что именно. Иногда это прерывается его вскриком, и он не понимает, как мог издать подобный шум. Эдди трахает его, и Вэйлон ничего не может с этим поделать. Он прижат к матрасу и практически задыхается. Никчемный и беспомощный, и пути назад нет. Этого уже не исправить. Он обманул себя, заставив поверить, что уже попал в ад, но его просто затягивает в него все глубже и глубже. Его мольбы к Эдди остаются без внимания. Так что ему приходится терпеть. Он должен дождаться, когда Эдди покончит с этим. И он задается вопросом: он бы позволил Эдди разрезать его на части и делать с ним все, что тот хотел? Ведь на тот момент он уже был бы мертв. Но он может себе представить только одно, что было бы хуже этого: если бы Эдди вот так жестоко его трахал, до этого приставив к нему нож и вырезав дырку для члена. Вэйлон чувствует себя таким же вульгарным, отвратительным и заслуживающим порицания, каким Эдди его называл. Нет смысла отрицать, что они оба были правы насчет этого. Потому он перестает извиваться и умолять, вместо этого позволяет Эдди использовать себя. Глускин бормочет Вэйлону ласкательные прозвища, пока тот смотрит на сломанный ноготь. Он сосредотачивается на этой жгучей боли, пытаясь сделать вдох. Скоро все закончится. — У нас с тобой будут прекрасные дети, любовь моя, — Эдди держит зад Вэйлона в воздухе, руками раздвигая полушария. Восхищаюсь своей работой. Определенно, игнорируя кровь. Парк слабо кивает, когда Эдди укладывает его на спину, наклоняясь, чтобы поцеловать. Когда он отстраняется, то достает из кармана носовой платок, смачивает его языком и вытирает засохшую кровь с лица Вэйлона. Это больно. Прикосновение его пальца к опухшей коже и, возможно, раздробленной кости. Он убирает платок, прежде чем взять невесту за руку. Его губы нежно касаются кончиков пальцев. Останавливаясь там, где был вырван ноготь. Он издает цокающий звук, но не отчитывает Вэйлона. Но Парк ожидал этого: гнева, нотаций о том, что ему не следовало пытаться бороться. Он был настроен извиниться, но, когда рот Эдди прикасается к ране, вместо этого издает сдавленный писк. Чувствует, как язык Эдди касается его свежей раны, деликатно убирая все это безобразие. Болело там, где был вырван ноготь, там, где он прижимался к небу Эдди. Эдди медленно отстраняется, его губы касаются тыльной стороны ладони Вэйлона. Он облизывает там языком, собирая остатки брызг. Как будто этого никогда не было. Когда Эдди отстраняется, он отпускает руку Парка, смотря в его глаза. И если бы они были способны быть теплыми и гостеприимными, Вэйлон подумал бы, что Эдди смотрел на него сейчас именно так. — Ты сегодня очень хорошо приняла меня. Я горжусь тобой. Ему нечего сказать. Даже автоматическое извинение здесь неуместно. Вместо этого он нежно прикасается к лицу Эдди, обводя линию подбородка, бровей. Удивляется, как столько жестокости может уместиться в одном человеке. — Что-то не так? — Нет, — отвечает шепотом Парк. — Просто кажется нереальным то, что мы теперь женаты. Эдди улыбается. Даже когда он счастлив, по-настоящему радостен, выглядит устрашающе. Он целует Вэйлона. Жаждая. Желая. Но дальше этого не заходит. Только прижимается к телу Парка, так, что тот чувствует потную кожу Эдди на своей, все еще теплую от приложенных усилий. — Давай немного поспим. Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем. Завтра. Он не хочет знать, что будет завтра. Эдди легко засыпает. Кажется, будто эта жизнь идеально для его подходит. Никто из тех, кто остался в Маунт-Мэссив, похоже, не считает Эдди угрозой или жертвой. Все они живут в какой-то согласованной стране фантазий. Вэйлон видел через окна, что некоторые отваживаются отправиться в лес на охоту. Они привозят обратно оленей и кроликов. Эдди торгуется с ними за это, хотя Вэйлон не знает, что он им дает. Может быть, пустые обещания. Парк уверен, что, если бы он захотел, Эдди бы защитил его. Но это все равно недостаточная причина, чтобы остаться с ним. Здесь, на чердаке, нет путей для побега, но в другой комнате их предостаточно. Вэйлон уже был не раз пойман. И если он побежит, должен точно понимать, куда. Если Эдди найдет его снова, он будет мертв. Это то, о чем ему следовало бы подумать. План о том, как выбраться отсюда. Когда он не сможет предложить Эдди детей, то тот убьет Вэйлона точно так же, как и всех остальных. Сейчас он в порядке, но это не навсегда. Ведь это Эдди. Хоть его желания и меняются редко, этого достаточно, чтобы не чувствовать себя в безопасности. И все же, когда Эдди засыпает, а Вэйлон осторожно выползает из кровати, когда поднимает с земли свое платье и подвязку, когда изо всех сил старается надеть их сам, он не думает о том, чтобы составить план побега. Вместо этого он думает об Эдди. Каким беспечным он был. Как старался он думать о том, что Глускин будет нежен. Он думает об угрозе вскрытия ножом. О том, как сильно Эдди хотел его все это время, но все еще пытался сдерживать себя. У Вэйлона болит лицо. У него болит спина. Его внутренности чувствуют себя ужасно. Все его тело болит и кричит от прилагаемых усилий, но он не останавливается. Одна рука находится между его ног, когда он думает о губах Эдди, пытающихся вытереть его кровь, думает обо всех тех случаях, когда Эдди прикасался к нему там, когда он сам притворялся, что ненавидит все это. Сейчас Парк не думает о том, чтобы причинить боль Глускину. Он слишком напуган, чтобы еще раз думать о подобном. Вместо этого все, о чем он может думать — это слова Меркоффа, звучащие у него в голове. Ты тоже ответственен за все это. Да. Это так. Он заслуживает всего этого. Он не знает, что делать. Вэйлон не знает, как себя остановить. Он не может заставить себя остановиться. Он этого заслуживает. Он позволит этому случиться, потому что с какой-то стороны знает, что все же заслуживает этого. Другой рукой Вэйлон прикрывает себе рот, чтобы заглушить любой звук, способный разбудить Глускина. На самом деле он не знает, что делать. Он просто знает, что, когда кончает, думает об Эдди, прижимавшемуся к нему близко, шепчущем ему: Это была плохая идея, дорогая.