Малиновый лимонад

вблизи от солнечного света

Тэёну снилось что-то яркое. Играющие вспышки света, мерцающие блики на спокойной воде, теплое солнце и пушистые, похожие на сладкую вату, облака. Обычно его сны были другими: постоянная тревога и переживания накапливались, словно снежный ком, – и подсознание услужливо подсовывало их искривленное отражение в его ночных кошмарах. С темными кругами под глазами Тэён уже давно смирился, однако с ощущениями, которые неизбежно возникали после, так и не смог. После подобных ночей он еще полдня приходил в себя и уклончиво отвечал на вопросы, все ли с ним в порядке. С Тэёном давно было не все в порядке, вот только делиться такими откровениями он не собирался. О них знал лишь Доён, да и то – Тэён помнил, как долго увиливал от прямых объяснений и как сложно ему это давалось. Он не умел лгать Доёну. Он не хотел этого делать. Но и заставлять волноваться своего, пожалуй, единственного друга он совсем не стремился. Проснулся Тэён от противно дребезжащего звонка будильника. Не открывая глаз, он раздраженно его выключил – и тут же с некоторым удивлением понял, что засыпал-то он не один. Когда Доён ушел, он не слышал. Тэён сел на кровати и потер веки. Конечно, они проговорили полночи, Тэён помнил, как задавал странные вопросы, навеянные словами Тэна. Помнил он и то, что Доён воспринял это, как ему показалось, с неприятием. Может быть, Тэён ошибался в своем предположении, что у них одинаковые границы. Скорее всего, ошибался. Доён всегда был более закрытым в проявлении эмоций, хотя обойти в этом самого Тэёна было, прямо скажем, непросто. Он вздохнул. Хотя Доён, пожалуй, все-таки прав: для того, чтобы дружить, не надо иметь одинаковые границы. Мысль, которая тут же пронеслась следом, Тэён не успел уловить, но она вызвала невнятную тревогу и заставила нахмуриться. А как все хорошо начиналось. То, что в кои-то веки его не мучили кошмары, не значило, что они уйдут из реальности и просто так оставят его в покое. . С Доёном он увиделся уже на тренировке. Тот вполне беззаботно ему улыбнулся, но от Тэёна не скрылось, как быстро он отвел глаза и переключился на разговор с Ютой, который, в своем репертуаре, тут же начал что-то увлеченно рассказывать и жестикулировать. Джехён разминался перед зеркалом. Тэён сглотнул. После того, что он узнал, смотреть на него было неловко. Хотя кого Тэён обманывал – на его неловкость, врожденную, лелеянную на протяжении многих лет, никто бы даже не обратил внимания. Но воспоминания о чертовой вечеринке и осознание, что Джехён не знает, что Тэён знает, вязко оседали в голове и не позволяли думать ни о чем другом. Он не сразу сообразил, что Доён живет в комнате с Джехёном. Когда же это наконец вспыхнуло в его памяти, он нервно засмеялся. Оставалось надеяться, что у Доёна в голове тараканов поменьше. Да и то, что тот не мог визуализировать произошедшее, явно играло на руку. Тэён подошел к Доёну и положил ладонь ему на плечо. Тот обернулся и вздрогнул. Тэён округлил глаза: – Ты чего? – Не подкрадывайся так, – проворчал Доён. Тэён хихикнул и отступил назад, в оборонительном жесте поднимая руки: – Хотел спросить, во сколько ты ушел. А то я даже не услышал, – примирительно сказал он. Доён потер лоб: – Часов в пять? – неуверенно протянул он. – Вы провели ночь вместе? – с неприкрытым интересом донеслось со стороны, и Тэён вспомнил, что рядом с ними по-прежнему околачивался Юта. – Нет! – воскликнул Доён и покрылся красными пятнами. – Юта! – в один голос с ним насмешливо фыркнул Тэён. – Просто спросил, – невинно захлопал ресницами тот и крайне выразительно посмотрел на Тэёна. Точно. О том, что Джехён не знает, что Тэён знает, знает еще и Юта. Секрет, который известен всем, тайна, которая хранится коллективно. Тэён невольно взглянул на Джехёна – и услышал, как Юта заржал. Краска с лица Доёна не сходила, и Тэён не до конца понимал: его так смутили переглядывания Тэёна с Ютой или предположение о том, что они провели ночь вместе. Тэён мотнул головой и решил, что разбираться в этом он не хочет, по крайней мере, прямо сейчас. Мысль, которую он не успел поймать утром, снова вспышкой возникла в голове, но мгновенно исчезла. Устав за день так, что хотелось прийти домой, упасть на кровать и вырубиться (как ни крути, давала о себе знать и почти бессонная ночь), Тэён, вопреки всему, ощущал приятную легкость. У измотанности определенно имелись свои плюсы – например, сил на размышления не было абсолютно. Тэён пожалел лишь о том, что у Доёна на сегодня оказались свои планы и он не мог пригласить его к себе, чтобы бесцельно смотреть какой-то не обремененный сложными шутками ситком и объедаться желейными конфетами с колой. Тэён, к его чести, с подобным прекрасно мог справиться и в одиночку. Когда же зубы устали жевать, а от сладости начало сводить скулы, он – совсем как ответственный взрослый – сходил в душ, вернулся в спальню и, включив гирлянду и обняв плюшевого зайца, лег спать. Он не хотел сглазить, но умиротворенное состояние, возникшее еще вчера, никуда особо не делось. Хотя, может быть, он просто вымотался до такой степени, что мозг попросту решил дать ему передышку. Такой вариант Тэёна тоже устраивал. В этот раз ему снился океан. Ровная гладь воды, пальмы на солнечной набережной и причудливой формы розовые цветы. Он шел по горячему песку и кто-то держал его за руку. Потом, как часто бывает во снах, картинка резко переменилась, однако не превратилась в очередной кошмар, а лишь стала темнее – теперь Тэён смотрел на звездное небо, а кто-то обнимал его со спины и нежно касался губами обгоревшего под палящими лучами плеча. За ним, он точно знал, была просторная спальня с кроватью под полупрозрачным пологом и опять – множество розовых цветов, расставленных в высоких вазах по углам комнаты. Тэёну казалось, что он чувствует запах апельсинов и еще чего-то, неуловимо пряного и острого, но такого знакомого и приятного, что он готов был дышать этим ароматом вечно. Затем – снова смена декораций. Скомканные простыни, сбитое к изножью одеяло, обволакивающий полумрак – и руки, сильные руки, которые зарывались в волосы, гладили его грудь, сжимали талию и осторожными касаниями, будто Тэён был невозможно хрупким, спускались вниз. Он был одновременно наблюдателем и участником, зрителем и актером, слушателем и главным исполнителем – он чувствовал, по-настоящему, будто это не было сном, как пальцы ласкают его все настойчивее, он ощущал горячее дыхание на своей шее, выгибался под требовательными ладонями, он слышал собственные стоны и всхлипы, запрокидывал голову и сорванно дышал, он метался по постели, не в силах сдерживаться от удовольствия, что накатывало волнами, с каждым разом сильнее, гладил чужие плечи, царапал спину, умолял не останавливаться и двигался в одном ритме с тем, чье лицо было скрыто длинной растрепанной челкой, с тем, чьи руки упирались в кровать над его головой, с тем, кто делал ему так хорошо, что хотелось кричать. Тэён проснулся от собственного протяжного стона и, часто дыша, рывком сел на кровати. Ему никогда раньше не снилось что-то настолько дикое. Он никогда раньше не просыпался до такой степени возбужденным. Он судорожно нашарил на полочке в изголовье бутылочку с кокосовым маслом и, вылив себе на ладонь, скользнул вниз. Ему хватило пары торопливых движений, чтобы кончить так, что потемнело в глазах. Тэён громко застонал и ткнулся лицом в подушку. Руки дрожали, грудь тяжело вздымалась, все тело пронизывали остаточные всполохи удовольствия, а в голове вился туман, сквозь который Тэён видел, наконец видел, лицо того, кто ему приснился. – Твою мать… – прошептал он и крепко зажмурился.