Лисий жемчуг

– Дазай, – Одасаку пристально смотрит на него, сидя на соседнем барном стуле, и как бы между прочим задаëт вопрос: – Ты ведь не человек, так? – Что? – Дазай в усмешке поднимает брови, покачивая бокалом с сакэ. – Какие-то глупости говоришь. – Просто мне кажется... Нет, я уверен, ты что-то скрываешь. Ты многое мне не рассказываешь, естественно, что у тебя много тайн, но я и сам кое-что замечал. – Замечал? – эхом повторяет Осаму, подпирая щеку ладонью и с улыбкой глядя на Оду. Не может ведь он, в самом деле, глупо проколоться перед человеком – а именно им Одасаку и был, слабым и смертным человеком, не одарённым ни магией, ни силой, но почему-то заставившим Дазая тяготеть к нему. Привязанность – такое истинно человеческое чувство, что, видимо, даже вольный кицунэ не смог удержаться. – Тень, – стучит пальцами по барной стойке Ода. – Иногда у твоей тени лисьи уши. Осаму заливисто смеётся, ударяя свободной рукой по стойке и ловя на себе недовольные взгляды других посетителей. – А чего не кошачьи? Может, я злой бакэнэко, который собирается тебя съесть! Аха, ну и насмешил ты меня, Одасаку. Привидится тебе всякое по пьяни, а я потом с ушами. Ода ничего не отвечает и просто пожимает плечами, как бы объявив, что тема закрыта и кривляния Дазая больше не понадобятся. Дазай нервно сжимает зубы, не понимая, поверил ему друг или решил не донимать вопросами. Между ними зависает напряжённая тишина. Осаму на всякий случай заново накладывает иллюзию, скрывающую его лисьи уши и хвосты.

* * *

После ухода тенгу Дазай сразу вдруг серьёзнеет и выпрямляет спину, сопротивляясь пульсирующей боли в голове и желанию лечь обратно. Он вновь осматривает комнату: вчера в сонном бреду она выглядела куда более уютно, чем сейчас: сочетание идеальной чистоты и утомляющего минимализма. Конечно, вряд ли хозяину многое нужно для жизни, но на эти голые стены и полупустое помещение тошно смотреть. Лисью душу так и тянет разбросать безделушки по углам и ящикам или насыпать золы на раздражающе чистый пол – но увы, остатки совести сделать этого не позволят. Может, впрочем, это без Куникиды в доме чересчур пусто. Дазай поднимается на ноги, по-кошачьи потягивается, выгибая спину и игнорируя тишину, обрушившуюся на него со всех сторон. Она означает мысли, которые тревожно копошатся в его голове вторые сутки. Он юркает по комнате, рассматривает все детали, бессовестно роется в ящиках комода, будто бы в этой звенящей пустоте можно что-то спрятать. Потрёпанные тетради, нитки, старые очки с треснувшими стёклами, письменные принадлежности и прочие необходимые для жизни мелочи так и остаются лежать в беспорядке. Дазай не находит среди них ничего полезного. В тетрадях-дневниках, больше похожих на скучные списки дел, последняя запись на пожелтевших страницах датируется прошлым десятилетием. А мысли тем временем грызут разум изнутри, заставляя обожжённые руки лишний раз дёргаться не только из-за дискомфорта, но и из-за колючих нервов. Ему всё же жизненно необходимо узнать, кто виноват в смерти Оды.

* * *

Он слышит сейчас только своё сбитое дыхание, а чувствует резкий металлический запах, который ударил ему в нос два квартала назад. Пахнет кровью, слишком знакомой кровью... Однажды Ода поранился о разбитый стакан в баре, и тогда Дазай чувствовал тот же самый запах; почему-то кровь друга ощущалась слишком 'громко', совсем как сейчас. Но это может означать только то, что крови куда больше, чем от пореза на пальце. В ушах гудит, перед глазами мелькают удивлённые лица людей, которые ничего не понимают и никогда не поймут. Нет, нет, нет, Дазай успеет и спасëт его, что бы там ни случилось – в этом доме на краю улицы, откуда так сильно несёт кровью и по ступеням которого Дазай поднимается, задыхаясь от быстрого бега. От запаха кружится голова, реальность падает куда-то глубоко вниз и вращается вокруг по спирали. Он видит его. – Одасаку! Мертвец ему не ответит. Дазай падает на колени перед телом и прикасается к простреленному лбу ладонью, несмотря на мерзко пахнущую кровь, пачкающую его руки, хаори, бинты, хвосты, даже душу. Чужая кожа ещё теплая, он умер от силы пару минут назад. Если бы только Дазай бежал быстрее, он бы успел. Успел хотя бы услышать его голос напоследок. Нужно вызвать полицию, и... Кицунэ цепляет взглядом странно выглядящий на фоне лужи крови цветок. Маленький цветочек. Он поднимает его негнущимися пальцами, принюхивается. Так резко пахнуть может только вербена. Он прячет находку в карман и поднимается. ...ничего уже хорошо не будет. Ему наплевать, как он выглядит, когда выходит из дома, перепачканный чужой кровью и сбросивший внезапно иллюзии с ушей и хвоста; как на него смотрят сбежавшиеся на шум горожане, а где-то вдалеке уже звучит полицейская сирена. Ему всё равно. Его друг мёртв. Вербена осенью цветёт только в горах. Он обращается в белую лису с кровавыми хвостами и снова бежит, бежит, бежит. Прочь.

* * *

Дазай смаргивает слишком яркие ещё в памяти моменты, с грохотом задвигает ящики комода и садится прямо на пол, чтобы кое о чём подумать. Куникида, как житель гор, вполне может быть замешан в убийстве. Неважно, что из пистолета – может, это как раз и был способ сделать это более похожим на смерть от рук человека. Осаму достаёт бережно спрятанный завядший цветочек вербены, принюхивается снова, сравнивает запахи. Нет, совсем не похоже. Надо поискать ещё. Чуть пошатываясь, он идёт исследовать это непривычно большое здание дальше. Видимо, это изначально был не жилой дом; да и кому нужно строить себе жилище в горах? Больше подходит храм или монастырь. На удивление, запаха затхлости и пыли нет нигде, даже в дальних пустых комнатах, холодных и мрачных. Больший интерес представляла кухня, на которую лис и направился, тщательно изучив всё остальное и не найдя ничего полезного. Он бесцеремонно рыскает и здесь: заглядывает под крышки кастрюль, роется в ящиках, оставляя за собой полный кавардак, даже зачем-то заглядывает в печь, сразу же фыркнув и отодвинув лицо подальше от жара. Находит под умывальником корзину, видимо, для грязной одежды – там почти пусто, но он всё равно осматривает еë на наличие крови. Даже от капельки он почувствует запах Оды, и этого будет достаточно для убеждения в причастности Куникиды. Дазай вздыхает. Вообще ничего. Может, дело в Ямаубе? По смутным воспоминаниям вчерашнего вечера – в них Куникида сухо прощался со старухой и говорил с ней не очень-то любезным тоном, – можно сказать, что они не друзья вовсе. У Куникиды было к ней дело? Верно, и он не завершил его, потому что обнаружил умирающего Дазая. Если бы они заранее условились о встрече, то Дазая он бы обнаружил максимум пьющим чай, ведь ведьма не стала бы убивать кого-то, если бы знала о скором появлении тенгу. Выходит, он заявился без предупреждения. Кицунэ рассерженно машет хвостами, кончиками стуча по полу. Всё равно не складывается: даже если бы Куникида был причастен, мотива для убийства у него никакого совершенно. Он нелюдим, но, кажется, достаточно миролюбив, чтобы не добивать, а помогать, как Дазай на своём примере выяснил. Подозревать его – просто глупая паранойя, просто желание докопаться до правды как можно скорее. Рассуждения сейчас не имеют ни почвы, ни смысла. Он ещё раз обходит дом на всякий случай, выглядывает в окно: сейчас около десяти, а Куникида обещал вернуться в полудню. Значит, он может выделить себе минуту, чтобы обессиленно осесть на пол, сжаться в комочек, пытаясь справиться с нестерпимой болью под рёбрами. Она вовсе не из-за яда ведьмы, вовсе не из-за обожжённой кожи. У такого, как он, сердца быть просто не может, тем более уж души. Это просто смерть чужая вышла неожиданно, просто глупо привязался, не был готов, хотя разве можно быть к такому готовым? Кажется, нет. Он сидит так ощутимо дольше минуты, потихоньку приходя в себя. Если он понял, что Куникида ни при чём... Смысла задерживаться здесь больше нет. Холодный ветер из распахнутой двери бьёт по щекам, и Дазай жмурится, выходя наружу. Он просто уйдёт, направится в другой город или деревню, смирится с потерей и, возможно, вновь вернётся к жизни гуляки. Хотя, кажется, идти ему совершенно некуда. И смириться он не сможет. Снег медленно падает с неба, переливаясь в солнечных лучах. Дазай обращается в белую лису, так и оставив дверь открытой, и бежит в противоположную городу сторону. Кому нужно искать животное в горном лесу? Куникиде, думает Дазай, не до этого. В лисьей форме головная боль и жар ощущаются не так сильно, как в человеческой. Заржавевший флюгер уже скрылся между верхушками сосен, когда Дазай решает отдохнуть. Всё-таки лихорадка ещё не прошла, и многого стоит не засыпать прямо на ходу. Судя по солнцу, время уже перевалило за полдень. Белый лис тихонько ступает лапами среди деревьев, борясь с усталостью, и чувствует вдруг резкую боль в хвостах и металлический лязг – в обратном порядке. Лис скулит, скребёт землю лапами, но в таком состоянии обратиться в человека и помочь себе просто не получается. Да уж, вот ирония: лиса в заячьем капкане. Нужно успокоиться. От травмы хвоста ни один уважающий себя ëкай не умрёт, даже если в лихорадке. Но Дазай не из тех, у кого сейчас есть хоть какая-то воля к жизни. Ему только и остаётся, что лечь на мерзлую землю в ожидании то ли помощи, то ли смерти и нервно-рвано дышать. И, на удивление, приходит помощь. Звенящий сотней хрустальных колокольчиков смех раздаëтся, кажется, по всему лесу, а его обладательница ласково смотрит на попавшего в ловушку лиса. Лис глядит на её полупрозрачную фигуру в непонимании, а от движений рук, размыкающих капкан, по всему телу проходит холод. Дазай вновь становится человеком, так и оставшись сидеть на холодной земле, и с нескрываемым любопытством разглядывает незнакомку. Она с улыбкой рассматривает его в ответ, а после снова заливается хрустальным смехом. – Привет, глупый лис. Меня зовут Йосано. – Я не глупый, – фыркает Дазай. – Глупый-глупый, – девушка плавно двигается вокруг него, словно в каком-то завораживающе-убийственном танце. Её кожа и одежда белее снега на вид, лишь на лице выделяются ярко-фиолетовые глаза да чёрные волосы спускаются до плеч. Она кажется совсем юной и смешливой, не старше человеческих семнадцати, но по меркам ëкаев ей точно не одна сотня лет. – Я пришла к Куникиде, хотела ему зонтик отдать, – Йосано и правда вертит в руках потрёпанный зонт, совсем не подходящий к её одежде, – а там его и нет. Зато тебя нашла! Твой запах в его доме тоже сильный. Кто ты? – Я Дазай, – он мотает головой, стряхивая наваждение. – Может, ты убить меня пришла? – Я? Нет! – девушка хихикает, – Куникида переживать будет, если тебя не найдёт. Да ты здесь и без моей помощи умирать собрался, как я смотрю. – Ты Юки-онна? – внезапно задает вопрос Дазай, вспомнив наконец, как называют этих снежных девушек. – Сможешь меня заморозить? – Глупый-глупый лис, я и правда снежная дева, но даже дотронуться до тебя не смогу. Потому что ты живой, – в подтверждение она тянет руку к лицу Дазая, и ладонь проходит сквозь него, оставляя после себя колючий холод. – Понятно, – он будто бы теряет интерес, выяснив всё, что ему нужно. – Так ты идёшь? Куникида будет волноваться. – А если не пойду? – Хм, – Йосано задумчиво прикладывает палец к подбородку. – Тогда я позову Куникиду, и он сам тебя притащит. – Как скажешь, – вздыхает, посмеиваясь, Дазай, и поднимается на ноги. Бегство не удалось, смерть не случилась, ну что за день!