Лисий жемчуг

– Знаешь, я думаю, что тебе стоит отпустить это место, – задумчиво говорит Йосано, болтая в воздухе ногами. Стулья здесь, у Куникиды, для неё слишком высокие. – Акико, снова ты об этом. Я не могу. Меня здесь всё устраивает, – Доппо вздыхает, отводя глаза. – Но ты все пятьсот лет, что живёшь тут, отзываешься о своем доме с неприязнью. Ты ведь даже домом этот монастырь не называешь, верно? – её глаза-аметисты проницательно поблёскивают. Уж она-то знает, о чём говорит. Куникида молчит. Отвращение к этому месту живёт в его подсознании, он понятия не имеет, откуда оно взялось – просто было, есть и вряд ли исчезнет. Но он продолжает жить здесь, вытирать пыль, раскладывать столовые приборы, а зачем? Одновременно с отвращением в нём живёт и странная, почти болезненная привязанность. Но всё же он никогда не назовёт этот заброшенный монастырь своим домом. – Ты права. Но мне, как минимум, некуда идти, – он усмехается, всё ещё не глядя на Йосано, и разглаживает складку на рукаве. – Тебе так важно идти куда-то? Разве нельзя просто идти? – Нельзя, – разговоры с Йосано всегда такие. Она запускает руки по локоть в его душу, хоть и нет у ëкаев никакой души, а он позволяет. Даже если не помогает ни капли: за сотни лет он привык к удушающей временами тревоге, смирился с отвращением и просто живёт, полагаясь на свои планы и расписания. Которые, как выяснилось, достаточно хрупкие. Дазай спит в соседней комнате: после вчерашних похождений ближе к утру у него снова поднялась температура. Снегопад за окном застилает вечернее солнце, которое мягко освещает лес и играет бликами в окнах, пробиваясь сквозь пелену снежинок. – Мне так нравится снег... Напоминает о прошлом, – Йосано прикасается к стеклу, выглядывая наружу. – Давно он так рано не выпадал. – Разве тебе приятно об этом вспоминать? – Не знаю. Из памяти со временем будто стираются все больные моменты, остаются только хорошие чувства. – Мне кажется, лучше бы тебе не помнить ничего человеческого вовсе, – вздыхает Доппо. Многие ëкаи раньше были людьми, и, как правило, они ничего об этом не помнят. Самому Куникиде очень не хотелось бы узнавать о своей “прошлой жизни”: это будет ужасно, он уверен. – Сам виноват, – смеётся снежная дева, отодвигаясь от окна. Она помнит. Она была человеком, умерла человеком, и возродилась вдруг бессмертным существом; а вечная жизнь скорее проклятие, чем дар. Хоть бессмертие и довольно условно. – Может и так, – вздыхает тенгу. Их с Йосано связывает старая и мрачная история, о которой они оба не любят вспоминать. В меланхоличную тишину кухни, словно вихрь, вдруг врывается Дазай. Куникида ловит себя на мысли, что уже привык к этому, но сразу поправляет: и двух дней не прошло. Не может он так быстро впустить в свою жизнь постороннее существо, пусть и ненадолго. – Привет, глупый лис! Я уж думала, ты там помер, – Йосано меняется вместе с атмосферой в комнате, улыбается шире и снова болтает ногами. Куникида редко видит её такой, когда они наедине. – И тебе привет, ледышка, – Дазай усмехается, придумав ей прозвище на ходу. – Куникида, диван у тебя там слишком твёрдый, я всю спину отлежал, так что с вами посижу. – Ледышка? – со смешком переспрашивает Йосано. – Раз ты глупый лис, я ледышка, то Куникида... – Акико, нет. – Воробушек! Куникида обречённо прикрывает лицо ладонью под звонкий смех Дазая и Йосано. Они удивительно быстро нашли общий язык. – Дазай, тебе нечем заняться? Помнится, ты обещал прибраться вчера, – тенгу, очевидно, имеет в виду уборку того беспорядка, который Дазай сам и устроил. – Ну Куникида-ку-ун, это же скучно! Я не создан для уборки. Я существо тонкой душевной организации, подхожу только для поедания персиков и прогулок под сакурами! – Сакура у нас есть, – хихикает Йосано, уходя всё дальше от темы уборки. – Только одна всего, зато цветёт красиво. Как раз недалеко отсюда, вот вернёшься весной — и Куникида тебе её покажет. – А ты откуда знаешь? – удивлённо поднимает брови Дазай. – Ты же здесь только зимой. – А я энциклопедий человеческих начиталась в своё время, теперь каждую травинку тут знаю! – шутит, очевидно, но такой уход от вопроса пробуждает в Дазае интерес. Он достаёт из кармана увядший цветочек вербены, тот самый, и показывает ей. – Не знаешь, где такие цветы растут? – Не знаю, – она улыбается, удивляясь, что Дазай воспринял её слова серьёзно. – Пахнет, кстати, не очень. – Что это у тебя? – встревает Куникида, прищуриваясь и разглядывая маленький бутон. – Вербена, наверное. Ямауба-сан иногда продает её в городе, но растет она неблизко. Дазай усмехается. Да знает он. Зачем же иначе ему было идти на городской рынок, отмывшись от крови и изменив иллюзиями внешность, расспрашивать про вербену; а потом идти по холоду в горы, искать ветхую избушку ведьмы и выпытывать у неё, кому она эту вербену продавала; оказаться в итоге присмерти и подумать, что не такой уж это и плохой исход? Ещё бы ему не знать про вербену. – Люди вербеной обычно злых духов отпугивают, – добавляет Йосано, посмеиваясь. – Но почему-то не очень помогает. – Наверное, мы недостаточно злые. – Или недостаточно духи. – Спелись, – тяжело вздыхает Куникида, почти получивший по лицу лисьими хвостами, радостно машущими в воздухе.

***

– Не-ет, Куникида-кун, за что же ты так жесток со мной! – снова театрально кривляется Дазай, словно на него взваливают непосильную ношу и отправляют спускать с небес саму Аматерасу-о-Миками, а не просят переодеться. – Твоя юката больше на половую тряпку похожа, чем на одежду, – прямолинейно отрезает попытки сопротивления Куникида, одаривая лиса тяжёлым взглядом. Он старается быть спокойным, но грязь – это то, что он не может стрепеть в своём жилище. – Я уж молчу про хаори. Ты в нём точно на земле валялся. Напряжение между ними искрит уже целые сутки, и лишь визит Йосано немного сгладил углы: Куникида решил, что если уж она не питает на его счёт никаких опасений, то и ему стоит умерить пыл. Она достаточно проницательна, чтобы сразу заметить в Дазае опасность; да и кто знает, о чём они говорили вчера во время "прогулки". Может быть, Дазай даже рассказал Йосано об убийстве больше, чем Куникиде. Не стоило ввязывать её в это... – Ну нет, нормальная у меня юката! – обиженно восклицает Дазай, складывая руки на груди. У него все ещё жар, от которого даже глаза, кажется, горят, а кости ломит, но никогда ещё недомогание не мешало ему играть на чьих-то нервах. – Что насчёт порванного рукава и дырявого пояса? – Так надо. – Выглядишь как проходимец, – фыркает тенгу, дёргая крылом. – А кем же мне ещё быть? Мы, кицунэ, существа вольные – нигде не задерживаемся. И бродяги, и проходимцы, и скитальцы – ты разве не знал? – щурится Дазай. – И к какой же категории ты относишься? – с презрением острит Куникида неожиданно для самого себя. Неужели лис так плохо на него влияет? – О, рад, что ты спросил! – Дазай считает необходимым отвечать на риторические вопросы, поэтому с удовольствием пускается в рассуждения. – Я скорее скиталец, путешественник, хоть и живу среди людей – нигде дольше трёх лет не пробыл... Сам знаешь – со временем они начинают замечать. Или... – он обводит тенгу оценивающим взглядом. – Нет, вряд ли знаешь. Так вот! Я... – Прекрати, – перебивает Куникида. Слушать эмоциональные тирады Дазая в его планы никак не входит: нужно заставить его сменить то недоразумение, что на нём надето, на приличную одежду, которую тенгу сейчас держит в руках – плотное кимоно песочного цвета, на котором он специально зашил прорези для крыльев на лопатках и проделал отверстие для лисьих хвостов. – Нет, Куникида-кун, мне правда интересно. Ты жил когда-нибудь среди людей? Или все пятьсот лет прозябаешь в обществе деревьев? – Дазай и в самом деле выглядит заинтересованным. Зачем ему знать об этом – Куникида не понимает. – Нет, не жил. – Только здесь? – Да, только здесь. Что за вопросы? – Ну, мне же нужно узнать, с кем я тут живу! Вдруг ты тоже захочешь меня съесть, как та старая ведьма, – ухмыляется Дазай. – Просто переоденься, – вздыхает Куникида и кладёт выглаженное и аккуратно сложенное кимоно перед лисом. Ему будет немного велико... Если он, конечно, его наденет в конце-концов. Дазай смотрит на вещь удивлённо, совсем как на новое одеяло вчера. Если присмотреться, то в его глазах можно заметить непонимание: за что? почему он добр ко мне? Он помахивает хвостами, раздумывая пару секунд, а после всё-таки берёт одежду в руки, встряхивает, расправляя, и вновь обретает лисье лукавое выражение лица. – Симпатично... Сам шил? – Да. Я всю свою одежду шил. – Не шутишь? – кицунэ почти подпрыгивает от удивления, округляя глаза. – В городе за таким к лучшим мастерам ходят. Неожиданный искренний комплимент разряжает обстановку, и Куникида, явно довольный собой, отпускает тихий смешок в кулак. Кончики ушей странно покалывает, как от холода. – Спасибо. – А Йосано? Ей тоже ты шил? – интересуется Дазай, снимая хаори и развязывая пояс своей юкаты. – Нет, ей – Ямауба-сан. Акико сказала, что моя одежда для неё слишком грубая, – тенгу хмурит брови и удивлённо смотрит на раздевающегося без стеснения лиса. – Может, мне выйти? – Как хочешь, мне вообще не принципиально, – пожимает плечами Дазай. Куникида отворачивается, но краем глаза замечает, что бинты у него не только на руках, но и опускаются ниже шеи – насколько ниже, смотреть будет уже неприлично. Но настораживает. – Ну вот, на предплечьях бинты совсем износились, – ворчит под нос кицунэ, натягивая кимоно, и пытается завязать пояс: не выходит. – Куникида-ку-ун, спасай, я запутался в этих бесконечных слоях ткани. Доппо вздыхает и поворачивается назад. Дазай выглядит странно: кимоно заметно большего размера, чем нужно, поэтому на тощем кицунэ оно висит. Воротник сбился набок, пояс развязан – Куникида думает, что в таком виде по Дазаю лучше всего видно его разгильдяйскую и неаккуратную натуру. Но привести его в порядок всё-таки надо. – Встань ровно и руки подними, – командует он и тянется к воротнику. Дазай в первое мгновение отшатывается, отступает на полшага, сразу после ойкает и возвращается на место. Куникида предпочитает это проигнорировать. – Да не так, а параллельно полу. Он завязывает ему пояс, разглаживает рукава и поправляет воротник, хмурясь от неловкости. Он слишком редко находится так близко к кому-либо, и случайные прикосновения к чужой коже отдаются разрядами тока в кончиках пальцев. Дазай в итоге выглядит вполне прилично – если не будет открывать рот, думает Куникида, то сойдёт за культурного человека. – Как много слоëв, – он всё-таки открывает рот, осматривая себя со всех сторон. В итоге приходит к выводу, что выглядит лучше, чем в своей старой одежде. – Давай сюда юкату, я постираю и зашью. – Ну нет, я сам! – лис оживляется и сгребает всё в кучу. Не хочет лишний раз напрягать Куникиду, возможно. – Сам? А как твои руки? – Доппо смотрит на его до сих пор покрасневшие ладони – ожог от чая ещё не прошёл. – Тебе бы их поберечь. – Да мне не жалко, – отмахивается лис. – Уже ночь. Займëшься этим завтра. И, кажется, ты всё ещё не убрал тот беспорядок за собой, – Куникида расправляет свои чуть ссутуленные плечи, поводя крыльями. – Ну вот, работать заставляют! – снова наигранное недовольство – основная, наверное, эмоция Дазая. Он бесцеремонно стряхивает одежду на пол, а сам заваливается на диван, закинув руки за голову и помахивая хвостами. Почему-то с Куникидой получается только дурачиться: то ли весело выводить его на эмоции, то ли ещё что, но сбегать Дазай пока передумал. Не подумайте лишнего – его ведь спокойно может найти Йосано. Так что, пока сам тенгу не вышвырнет его за дверь – останется. – Всë, я устал. – Не спи пока, я отвар сделаю. Тебе нужно выпить. – Сно-ова эта гадость! Куникида-кун, я не хочу его пить, боюсь отравиться. – Вчера всё было нормально, – пожимает плечами Доппо. Он смотрит на довольно развалившегося лиса, и, повинуясь внезапному желанию, подходит ближе и треплет его по волосам между ушами. – Что это было? – со смехом спрашивает Дазай, потирая шею, чтобы разогнать неприятные мурашки. – Приличные ëкаи, кстати, обычно спрашивают разрешения. – Извини. Куникида сконфуженно уходит на кухню, закрывая за собой дверь. Дазай задумчиво смотрит в окно, провожая взглядом падающий снег. Странный этот Куникида. Но, выходит, не опасный совсем. Ему, как и Йосано, так и тянет довериться и разложить душу, как карты на столе в кабаке. Но, хмыкает Дазай про себя, это совсем не в его стиле. Глупости, закончится неделя и пройдет лихорадка – тенгу забудет про него и будет думать только о своих планах и расписаниях. Это даже к лучшему. Ведь и самому Дазаю не захочется его вспоминать. Видел он уже такое трепетное следование идеалам – пока достаточно. Ноябрь заканачивается метелью.