Лисий жемчуг

С неба падают редкие снежинки, плавно вращаясь по спирали и заманчиво поблëскивая. Утро выглядит по-настоящему зимним и спокойным: кажется, что ничего особенного этот день не принесёт. Дазай лениво потягивается, наполовину вылезая из-под одеяла и помахивая хвостами; мысленно отмечает, что у него совсем ничего не болит. Неужели отвар из ведьминских трав так быстро вылечил? Температура в норме уже второй день, кости не ломит, он чистый и согретый, а это может значить... – Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? – задает дежурный вопрос вошедший в комнату Куникида, который снова не спал, навëрстывая свои отклонения от планов. Он держит в руках стакан с лечебным чаем – последнее время Дазай даже пил его без пререканий и комедий. – Как будто заново родился, – лис довольно улыбается, выпутывает ноги из одеяла, слезает с дивана и зачем-то кружится по комнате: просто так, настроение хорошее. Останавливается прямо около Куникиды, залпом выпивает отвар и возвращает чашку, – Всë такая же гадость. ...это может значить, что ему пора уходить. Продолжать обременять Куникиду своим присутствием он больше не может, точнее, чувствует, что у него нет на это права. Ему нужно продолжить своё расследование и отомстить – в голове вспышкой возникает мысль “Хотел бы этого Ода?”, – и только тогда он сможет вернуться к обычной жизни. Переберётся на другой конец Японии, где никто никогда его не видел. Хоккайдо, например. Через десяток лет переедет. Потом снова. И так по кругу, до бесконечности. Дазая вовсе не прельщает такая перспектива на оставшиеся много-много дней жизни, но что ему остаётся? Только смириться. – Куникида-ку-ун, – лис подходит ближе и заговорщицким тоном спрашивает, – Ледышка нас посетит сегодня? – Называй её как полагается, – Куникида хмурит брови, недовольный концепцией прозвищ в целом. – Да, Акико обещала зайти ближе к вечеру. А что? – Просто интересуюсь, – загадочно улыбается лис, которому снежная дева пообещала в ближайшее время поделиться новостями об убийстве. Она, кажется, выяснила кое-что по запаху завядшей вербены, но не смогла рассказать сразу. А сегодня последний день. Завтра утром он должен уйти. – Как знаешь, – Куникида пожимает плечами и возвращается на кухню. Его, как ни стыдно признавать, немного волнует подобное... внимание Дазая к Йосано. Вовсе не потому, что он по какой-то причине оказался не готов делить внимание своей единственной подруги с наглым лисом, знакомым с ней всего несколько дней... Впрочем, кому он пытается соврать – именно поэтому. И ещё потому, что кицунэ, тесно общающийся с людьми, кажется способным на романтические чувства. Даже как предположение это звучит глупо, но если он в неё влюбится – плохо будет всем. Тенгу одëргивает себя от подобных мыслей, возвращаясь к промыванию риса. Сегодня на ужин будут онигири – он готовит их редко, потому что не любит возиться с начинкой и формированием ровных треугольников. Но нечто похожее на интуицию – как говорят люди – подсказывает, что стоит постараться. Для Доппо очень странно полагаться на чувства, а не на чёткие планы, ему несвойственно делать настолько спонтанные вещи, ведь по плану он должен был снова готовить рагу; но словно что-то незримо изменилось. Это вызывает тревогу и заставляет размышлять чаще обычного: при отклонении от первоначального плана нужно быстро составить новый, чтобы не создавать неопределённость. Подобные мысли уже стали чем-то большим, нежели просто привычкой: они въелись в мозг и контролируют все действия Куникиды, словно он и не самостоятельная личность вовсе, а марионетка собственных принципов. Но рефлексия – занятие не по его части. Сейчас нужно приготовить онигири и вымыть после этого посуду.

***

Йосано вновь приносит с собой запах мороза и нерастаявшие снежинки в волосах. Она оправдывает своё вчерашнее отсутствие тем, что ведьма Ямауба попросила помочь с домашними делами. – Имя моë она запомнить не может, а я – помогай! – со смехом возмущается снежная дева, имя которой старуха “не запоминает” только из вредности: будучи совсем юным ëкаем, Акико часто действовала ей на нервы. – Зато дораяки передала, можете кушать. Она ставит на стол закрытую корзинку с печеньем и, видимо, ждёт восторженных благодарностей. – Ямауба-сан спускалась с гор? – интересуется Куникида, поставив рядом со сладостями готовые онигири. Солнце за окном уже клонится к закату, подводя к концу короткий зимний день. Закаты в горах действительно красивы. – Нет, что ты, она сама их готовила. Собиралась послать меня в город, а потом вспомнила, какая я "прозрачная", и махнула рукой. Каждый раз так смешно. Помнишь, может, как она впервые попыталась меня за ухо схватить? – девушка смеётся воспоминаниям о далёком прошлом. – Конечно, помню... Погоди секунду, – тенгу расставляет три тарелки и повышает голос, выглядывая в коридор. – Дазай, иди есть. – Пришёл! – лис появляется на кухне, по обыкновению беспечно улыбаясь. – Ледышка, привет! – Здравствуй, глупый лис, – она мягко поднимает уголки губ в ответ, ногой отодвигая пустой стул. – Садись, у нас тут дораяки и онигири. – Спасибо-спасибо. Только сакэ и не хватает, – кицунэ усаживается за стол, поправляет полы кимоно и недоумевающе смотрит на Куникиду, который церемониально складывает руки и благодарит за еду. – А тебе так важны все эти ритуалы, Куникида-кун? – Да, – коротко и понятно отвечает Доппо, не желая продолжать разговор на эту тему. – Тогда и я тоже! – Йосано с хлопком складывает ладони и бормочет небольшую традиционную молитву, прежде чем приняться за еду. – Какие вы серьëзные, – хихикает Дазай, откусывая сразу треть рисового треугольника. Ему казалось, что подобные ритуалы соблюдают только люди, а последнее время и то всё реже. Но, как оказалось, ëкаи тоже видят в этом какой-то смысл. А Дазай – нет: делает так, только если требуется. – А ты – легкомысленный, – Куникида тоже принимается за еду, желая всем приятного аппетита. Но после этой, как могло показаться, грубо брошенной фразы он едва заметно улыбается. Любому из них редко случается вот так весело поболтать за столом, как сейчас, и это на мгновение делает "дом" Куникиды домом. Даже если Дазай глупо шутит, а Акико называет его воробушком, этот обычный зимний вечер наверняка останется тёплым воспоминанием до конца их долгих жизней, если им всё же случится однажды (снова) умереть. – Я уйду утром, – шепчет снежной деве Дазай, когда Куникида отходит за чем-то в другую комнату. – А он знает? – девушка кивает в сторону, в которую только что удалился тенгу. – Нет, я просто уйду, – лис сводит брови к переносице, но уже через мгновение снова выглядит беззаботным. – Разобьёшь ему сердце своим исчезновением? – Йосано шутит, но в её глазах поблескивает серьёзность. – Тогда встретимся у сакуры. – О чём разговор? – Куникида возвращается и замечает их перешёптывания, которые обычно ничего хорошего не сулят. – Я просто попросил Йосано рассказать мне о её прошлом, – выдумывает на ходу Дазай, хотя ему правда хотелось бы знать. Куникида закатывает глаза в ответ. – Ну, сегодня ты был хорошим лисом и почти не говорил ерунды, поэтому я, так и быть, приду к тебе во сне, – она улыбается, подыгрывая. – Договорились!

***

Йосано ушла. Куникида убирает со стола посуду, а Дазай задумчиво изучает его взглядом. Косу, которую лис заплёл вчера, он так и не сменил на привычный хвост, и снежная дева даже пошутила над этим, мол, слишком резкие перемены. Тенгу заканчивает и садится с другой стороны стола, тоже неосознанно изучая кицунэ взглядом. Это ощущение почти осязаемое, и у Дазая, кажется, даже мурашки по спине бегут. Сразу вспоминаются и лёгкие поглаживания по голове, и вчерашние причёсывания… Кицунэ ставит локоть на стол и кладёт подбородок сверху, лукаво улыбаясь. – Куникида-кун, ты так смотришь, трогаешь... Точно уверен, что не хочешь чего-то большего? – Что? – резко поворачивает голову Доппо, не до конца ещё осознавший смысл чужих слов. – Ничего! – Дазай, сам поражённый своим неожиданным порывом, срывается со стула и убегает, позорно поджав хвосты и оставляя Куникиду на кухне в полном недоумении. – Спокойной ночи! Он чувствует, что щёки горят. Вот надо ведь ему было сморозить такую непристойность... К чему бы только? Он и правда укладывается спать, с долей сожаления думая, что это последняя ночь под тёплым одеялом и после плотного ужина. Но что поделать – он сам избрал жизнь странника. Йосано оказалась неправа, когда говорила, что Дазай не говорил сегодня ерунды: он, кажется, только что сказал самую большую ерунду в своей жизни. …Интересно, она и правда собирается прийти к нему во сне?

***

Дом Куникиды принимал живых гостей всего лишь раз.

Холодно. Холодно, холодно, холодно. Это ощущение вытеснило собой все чувства, оставив лишь горящую ярким пламенем ненависть, которая не способна согреть. Ступающие по снегу босые ноги стëрты в кровь. Цепочка тëмно-красных следов тянется за ней с опушки леса, когда она споткнулась о корягу и упала, расцарапав всë тело об ветки, задыхаясь от слëз, но через силу поднимаясь и торопясь уйти как можно дальше от людей. Сегодня ведь Рождество... Тенгу – одинокий и суровый хранитель леса – чувствует сквозь гул деревьев и тихо падающий снег чьи-то страдания. Горный лес оплакивает жизнь, так бесславно подходящую к концу среди его ветвей. Это человеческая душа, и она борется сквозь кровь и слезы – Куникида чувствует всё это, не понимая, почему. Ничего подобного он не ощущал ни разу за те две сотни лет, что живëт здесь. Он закутывается в тëплый плащ и летит туда, где страдает человек. Это оказывается девушка. Девочка. Ей не больше семнадцати на вид, она в изорванном кимоно, босиком; всеми силами старается уйти от чего-то, хотя преследования даже нет. Слёзы превращаются в лёд раньше, чем успевают скатываться со щёк. Доппо мягко приземляется рядом на снег, и девушка испуганно оборачивается, готовая собрать остатки сил и побежать. – Пожалуйста... – он не знает, как должен себя повести. Он редко разговаривает с людьми. Ещё реже – впервые – спасает кого-то. – Позволь помочь. Она останавливается, одичалым и удивлённым взглядом окидывает крылья за спиной нежданного спасителя. Не верит. Шепчет молитвы, еле шевеля синими губами, просит своего бога помиловать её. – Изыди, – говорит чуть громче, вытягивает трясущуюся руку в попытке защититься. Но её ноги вдруг подкашиваются, девушка валится на снег, заходится в кровавом кашле. Куникиде почему-то кажется, что её не спасти – она и сама не захочет быть спасённой, но он аккуратно поднимает её маленькую фигурку из сугроба, закутывает в свой плащ и берёт на руки. Она хотя бы не должна умереть так. – Меня зовут Куникида Доппо, я хранитель этого леса и не хочу тебе зла. Она бормочет молитвы всю дорогу, неспособная сопротивляться. – Больно... Куникида паникует. Он не знает, что нужно сделать, чтобы ей стало лучше. Боится окончательно убить её своим незнанием. Уже на пороге дома девушка вдруг широко раскрывает глаза и смотрит на него жутким мутным взглядом: – Меня зовут Йосано. – Хорошо, – отвечает Куникида, понимая, что всë плохо. Её лицо белеет, фиолетовые глаза тускнеют, конечности наливаются кровью от резкой смены температуры, когда он заносит её в дом, кладёт на диван и укрывает своим одеялом. – Я убежала из дома, – Йосано рассказывает это словно в пустоту – может, и сама не осознаёт, что говорит, срывая голос на хриплый шёпот, – Потому что он меня избил. Потому что я люблю другого человека. Она закашливается снова, а Куникида бережно вытирает кровь с её лица платком, заворожённый этой предсмертной исповедью. Он видит на её шее и лице синяки, гадкие следы от ударов, не подходящие изящной фигуре этой девушки. – Ещё и... женщину. А его ненавижу. И мать никогда не прощу, – из затуманенных глаз текут слёзы. – Отдала меня ради денег. Ужасно. – Может, ты и есть ангел? – её взгляд на мгновение проясняется, и она смотрит прямо Куникиде в глаза. Он испугался этого взгляда, – Я знаю, что бог милостив. Позволь мне уйти. Он не оставит меня там. Бога нет, иначе Куникида бы не стал ëкаем. Бога нет, иначе эта девушка прожила бы долгую и счастливую жизнь, иначе не бежала бы много километров по снегу босиком, только чтобы... Зачем? – Посмотреть на сакуру, – она словно отвечает на его мысли, снова теряя блеск в глазах. На той стороне её ничего не ждёт – может, она и сама это понимает. – Сейчас зима, сакура не цветëт. – Я знаю... Тишина повисает между ними запахом смерти. Доппо уже ничего не может сделать. Йосано вдруг часто моргает, роняя слезинки на бескровно белые щёки, тянется в своему рукаву и достаёт оттуда очки, сразу же роняя их себе на колени. Тихо-тихо шепчет: – Это она мне подарила. Верни... пожалуйста. – Кому вернуть? Можешь назвать имя? – Ей... Она знает... Поймёт... – девушка слабеет с каждой секундой, уже не в силах даже шевелить губами. Её глаза закатываются, кожа синеет, но она все ещё пытается что-то сказать. – Спа... Не договаривает. Куникида хоронит Йосано под единственной в лесу сакурой, складывая на прощание руки в качестве молитвы её несуществующему богу, и чувствует странное опустошение. Сжимает бездумно чужие очки в руке, обещая вернуть их той, кому она просила. Дымка рождественского утра забирает жизнь хрупкой девушки, не оставляя взамен ничего, кроме шрама на душе Куникиды – если, конечно, у ëкаев всё-таки есть душа.

<...>

Днём он спускается в город, впервые отклоняясь от привычного расписания: чувствует себя обязанным найти обладательницу очков. В маленьком селе у подножия горы стоит шум. Он узнаёт, что та девушка, дочь самурая, перерезала себе горло отцовским мечом после новости о пропаже Йосано. Узнаёт, что мужем Йосано был суровый сорокалетний мужчина в три раза больше неё, у которого до этого было ещё две жены, оставившие трёх детей. Узнаёт, что её презирали за христианскую веру. Он не хотел этого знать.

<...>

– Так мой ангел оказался воробушком, – задорный девичий голос пронзает лесную тишину, когда Куникида возвращается в свой дом пешком. Смех звучит как рождественские колокольчики. – Ты?..– он в ступоре смотрит на белую и полупрозрачную фигуру перед собой, удовлетворённо сверкающую ярко-фиолетовыми глазами. – Да, Куникида. Спасибо.

***

Дазай просыпается с чувством, будто внутри что-то треснуло. Он не ожидал вправду увидеть это. Ещё даже не рассвет: самое время, чтобы уйти не попрощавшись. Он на цыпочках крадётся по дому, с сожалением оставив чужое тёплое кимоно и переодевшись в свою старую юкату. За оказанный здесь тёплый приём он никогда не сможет расплатиться с хозяином, поэтому решает больше никогда не попадаться ему на глаза. Впрочем, "никогда" звучит слишком самонадеянно для ëкая. Он обращается в лисицу и бежит к единственной в этих горах сакуре, огромной и раскидистой. Значит, вот откуда Йосано знала о ней... Он бы и не подумал. Предрассветная атмосфера кажется чем-то ненастоящим, и он, добравшись до нужного дерева и вновь обретя человеческий облик, зачарованно смотрит на горизонт. – Эй, глупый лис, ты чего? – из забытья его выводит Йосано, только подоспевшая к месту встречи. – Я во сне всё видел, – Дазай смотрит на неё своими тёмными пустыми глазами, в которых почти незаметно мелькает сожаление. – Я знаю. У меня есть способность насылать сны. Надеюсь, этот сон не был для тебя чересчур кошмарным, – она безразлично пожимает плечами: прошлое для неё действительно уже ничего не значит. Почти. – Та девушка... Ты так с ней и не встретилась? – Нет, и не встречусь никогда. Она была слишком чиста душой для становления ëкаем, а я... А я не могу умереть снова. И они идут в оглушающей тишине навстречу разгорающемуся рассвету.