Лисий жемчуг

Дазай никогда не считал дни, не обращал внимания на даты, не вычислял часы по положению солнца в небе: он не из тех, кто нуждается в иллюзии контроля над своей жизнью. Время – такое глупое изобретение. Но всё-таки сейчас он не может не ждать. Ему не нравится то, что он чувствует, – это нарастающая с каждым днём тревога, которая не хочет исчезать даже под действием дешёвого алкоголя, купленного в баре под чужим лицом. Рождество всё ближе, а значит, ему придëтся выполнить данное снежной деве обещание. Ему не хочется возвращаться, не хочется снова смотреть Куникиде в глаза, ведь он наверняка найдёт там осуждение – и почему-то этого боится. Тот, кого осудил бы любой – что человек, что ëкай, – боится.

***

Мужчина в неизменном чёрном костюме каждое утро ходит по одному и тому же маршруту, иногда воровато оглядываясь по сторонам и петляя в узких переулках. Ему, впрочем, это уже не поможет – Дазай следует за ним несколько дней подряд как тень. Наблюдает с высоких крыш, до которых не дотянешься взглядом, поджидает в разном обличии на каждом углу, словно загоняя птицу в клетку. Точнее, самоназванного дракона в паутину смерти; из рук Дазая он точно не уйдëт живым. Это не убийца Оды, но человек, очевидно, к этому причастный. Может быть, даже тот, кто покупал вербену; и точно тот, кого Дазай знает в лицо. При их первой встрече это лицо искажалось от страха, но кицунэ почему-то ничего не сделал. Сжалился. Ему всего-то нужно выпытать у этого человека местонахождение базы "Рюдзин", вряд ли это будет сложно – но пока рано. Если Дазай убьёт его сейчас, то пропажу заметят, и тогда нельзя будет напасть исподтишка. В таком случае шансы на смерть от чьей-нибудь пули заметно возрастают, а ему нельзя умирать прежде, чем обещание будет выполнено. Поэтому он нагнетает, следит, провожает, думает о том, как будут хрустеть кости этого мерзкого человечишки, как он будет умолять о пощаде. А Дазай не пощадит, даже если придётся и самому умереть. Вечная жизнь ёкаев достаточно условна, ведь шрамы не заживают столетиями, а умереть можно в итоге даже по самой глупой причине. Прямо как люди. Изученные вдоль и поперек за годы жизни здесь улочки отзываются тянущим чувством в груди, воспоминаниями и осколками стекла на кончиках израненных пальцев. Он неосознанно причиняет себе боль, царапая кожу до крови даже сквозь бинты, искусывая губы и щëки, выпивая слишком много алкоголя даже при имеющемся маленьком бюджете – он и забыл, что это было его привычным состоянием до встречи с Одасаку. Тот не позволял ему много пить, не позволял вредить себе вот так, чтобы справиться с тревогой – а теперь Дазай не знает, что делать. Знает только, что должен купить Кëке-чан красивое зеркальце на Рождество – может, в качестве благодарности, а может, прощального подарка.

***

Идти так не хочется, но нужно. В первый раз, в полубредовом состоянии, дорога в горах казалась куда короче. Дазай легко ступает по толще снега в облике белого лиса, сливаясь с прогалинами между чёрными стволами деревьев. Он хорошо запомнил, где находится старая избушка лесной ведьмы, и обходит это место стороной: во второй раз он может и поддаться смерти, а Куникида на помощь уже вряд ли придёт. Ранний вечер сочельника холодным воздухом разливается над лесом. Йосано должна "уйти" сегодня, оставив после себя лишь несколько снежинок до следующего года; если она исчезает не навсегда, то зачем попросила Дазая передать остролист? Не так уж и важно. Он просто отдаст и снова уйдëт, словно бы убегая от чего-то неясного. В голову лезут до смешного глупые мысли: возможно, Куникида снова потреплет его по волосам?

***

Рука сама собой стучит в тяжёлую деревянную дверь старого монастыря, и Дазай неловко улыбается, совсем не готовый к тому, что будет, когда она откроется. Главное, чтобы Куникида не злился на него. Дверь открывается медленно и без единого скрипа – Куникида бы скрипящих петель в своём жилище не допустил; а Дазай раньше даже внимания не обращал на подобные детали. Он готов пойти и умереть, пожертвовать жизнью за своего друга, даже если будет очень больно, и сейчас ему кажется, что он подсматривает в этот чужой маленький мирок в последний раз. Слишком сентиментально. – Привет-привет, Куникида-кун! Давно не виделись, как твои дела? Куникида, оторопев, так и застывает, не убирая ладонь с дверной ручки. Дазай – последний, кого он ожидал увидеть. Он меньше удивился бы, если бы обнаружил за дверью заблудившегося путешественника, которому почему-то показалось нужным постучать в дверь заброшенного монастыря, или ведьму Ямаубу с доской для игры в го. – Дазай? Что ты здесь делаешь? – он нервным движением поправляет выбившуюся из чëлки прядь, возвращая её на место. – Гулял, смотрю – местность знакомая, – Дазай улыбается, отпуская привычные шуточки, и хрустит снегом, переминаясь с ноги на ногу. – Вот и решил заглянуть, как-никак праздник завтра. – Не думал, что так скоро увижу тебя снова, – в воздухе повисает недосказанное "или вообще увижу когда-нибудь". Над горным лесом разливается закат, пакостливые болотные огоньки уже выползают из своих убежищ, мелькают среди деревьев. В голове у Дазая витают такие глупости, что отгонять их даже не хочется, ведь всё будет лучше мыслей о смерти. – И... Зачем пришёл? Если у тебя какое-то дело к Акико, то её уже здесь нет, – Куникида сверкает стёклами очков. – Ты настолько не рад меня видеть? – наигранно обиженно хватается за сердце кицунэ. – Я к тебе пришёл, а не к ней. Хотя с Ледышкой это всё-таки связано, но я знаю, что она исчезла сегодня. – Так, значит, ты узнал о её человеческой жизни? – по голосу и не поймёшь, злится ли на него Куникида. – Ну да. Понимаю теперь, почему тебе не хочется об этом вспоминать, – Дазай видит, как тенгу на пару мгновений отворачивается, а после снова смотрит на кицунэ с нечитаемым выражением лица. – Оставим эту тему. Зачем ты пришёл? – Ты злишься? – невинным голосом задаёт ответный вопрос Дазай. Конечно, ещё бы ему не злиться. Лис просто ушёл, ничего не сказав, не поблагодарив – любой бы злился. – Не злюсь, – пожимает плечами Доппо, а с дазаевских плеч будто камень падает. Значит, его не прогонят? – Замечательно, Куникида-кун, значит, ты всё же рад меня видеть, – лис хитро улыбается, подходя ближе. – Я пришёл, чтобы отдать твой рождественский подарок от Йосано. Тебя посетил сам Сегацу-сан, возрадуйся! Куникида едва заметно улыбается, наблюдая за этим театром одного актёра. Дазаю, кажется, и правда это нравится – дурачиться. Но он до сих пор словно ускользает сквозь пальцы: тенгу ничего о нём не знает. Это, впрочем, совсем не помешало ему пожаловаться Акико несколько дней назад на то, что он не может перестать о нём думать; она тогда лишь понимающе улыбнулась, ничего не ответив. Хотя Куникида хотел бы знать причину. – И что же ты принёс? – Вот, смотри, – лис достаёт из рукава веточку вечнозелëного остролиста, которую Йосано вытащила из своих волос, и помахивает ею в воздухе. – Это она просила тебе передать. – Спасибо... – Куникида тянет руку, чтобы забрать этот подарок, но в это же время глупые мысли берут над Дазаем верх, потому что у него больше нет сил им сопротивляться. Закатные лучи так красиво играют на чужих волосах. – Погоди, Куникида-кун, ты знаешь что-нибудь о человеческих традициях на Рождество? Например, про омелу? – он так резко делает шаг в сторону тенгу, что тот отступает, отпустив наконец ручку двери. – Нет... Может, ты зайдёшь? – Нет-нет, не нужно, я скоро уже пойду. Так вот, про омелу! Обычно её вешают на потолок в праздничных комнатах, а оказавшаяся под ней пара должна поцеловаться, – зрачки Дазая расширяются, как кошачьи. – И что с того? – Куникида делает ещё один шаг назад. – Ничего, – Дазай неожиданно останавливается и отходит. – Это ведь не омела, а остролист. Поэтому держи. Нет, он не может так просто и нагло вторгаться в чужое личное пространство – хотя обычно ему на это наплевать. Но когда он передаёт веточку Куникиде, то прикасается случайно к его руке, и тогда вдруг становится всё равно, что он может о нём подумать. – Разреши, Куникида-кун, – лис, не дождавшись согласия, подхватывает снизу чужую руку, которая роняет остролист, и мажет влажными губами по костяшкам – всего на мгновение. Доппо отбирает у него свою ладонь, встряхивая еë: электрический ток разошёлся по всему телу из-за этого маленького прикосновения. Он не до конца ещё осознал произошедшее, поэтому просто смотрит на Дазая и ждёт, когда он поднимет упавшее или попытается оправдаться. – Прости уж за такую фривольность, – кицунэ ожидал, что его могут ударить, хотя и не возражал бы даже против таких прикосновений. Правильно Йосано назвала его глупым лисом. – Я просто проигнорирую это, – неровно выдыхает Доппо, потирая руку. Он не понимает, что должен ответить на этот внезапный порыв. Дазай до невозможности любит странные контакты. – Как знаешь, – лис только улыбается, пожимая плечами. – Ну, тогда я, наверное... Он хочет сказать "пойду", но слова застревают в горле комом. Возможно, он предпочëл бы остаться. Но разве кого-то это волнует? Его самого – нет, он пришёл попрощаться на тот случай, если ему посчастливится умереть во время мести. Дазай не подумал об этом раньше, но теперь, уже сделав несколько шагов назад, понимает: он должен сделать подарок. Ему не хочется, чтобы в случае смерти Куникида забыл о нём. Бессмертие ëкаев лишь называется бессмертием, а жизнь так длинна, что многое уже и нельзя вспомнить; поэтому нужно оставить после себя хоть что-нибудь. Это желание такое необычное: обычно Дазай сам заметал за собой следы, уничтожал всë, что могло бы напомнить о существовании кицунэ, словно его и не было вовсе. Поэтому дарить ему нечего – если для Кëки-чан он купил зеркальце в городе, то о Куникиде даже думать боялся тогда. Единственное, что у него есть сейчас – это... Жемчужина. Долгие несколько секунд Дазай борется с противоречием. Отдать жемчужину кому-то – означает, добровольно передать свою жизнь в его руки. Свою жизнь Дазай оценивает невысоко, но разве он может настолько безусловно довериться? Может, выходит. – Погоди-ка минутку, Куникида-кун, – Дазай оборачивается на тенгу, который всё ещё стоит в дверях. – У меня тоже кое-что есть для тебя. Драгоценный камень появляется вдруг из ниоткуда, парит над ладонью кицунэ. Он помахивает хвостами, залюбовавшись, как жемчужина переливается оттенками заката, разливающегося за спиной. Зимой такие яркие закаты редко увидишь, разве что в особенно морозные дни, словно неаккуратный художник разлил красно-оранжевую тушь по небесам. – Это лисий жемчуг. Ты можешь загадать любое желание, овладев им, и я буду обязан исполнить его, – Дазай склоняет голову, ласково и серьёзно взглянув в чужие глаза. – И, знаешь, в нём так красиво отражается солнце. Кицунэ вкладывает своë сокровище в ладонь Куникиды, добавляя напоследок: – Жемчужина на свету выглядит словно кровью налитая. Может, это и есть моя душа? Ведь смерть так похожа на закат. Куникида молчит. Дазай хихикает, отгораживаясь от своей минутной серьëзности, шепчет: "Подумай об этом", в тот же миг превращается в лису и убегает, сразу же теряясь среди деревьев размытым силуэтом. Куникида смотрит на три промелькнувших на мгновение хвоста, так и не успев ничего ответить. Сумбурной вышла их встреча, и тяжело признавать, что он хотел бы… не этого? Тенгу – существа гордые, поэтому осознать привязанность он просто не может. А перламутровая жемчужина всё не исчезает из его ладони, сколько ни жди; получается, настоящая. Хочется сжать кулаки до ломоты в костях, потому что он так и не понял этого лиса, его непоследовательность, спонтанность, нелогичные действия – но почему? Почему он отдал Куникиде такую ценную вещь? Они ведь словно и не знакомы. Ему не у кого спросить совета именно в тот единственный раз за пять сотен лет, когда он ему так нужен. На глаза наворачиваются слёзы, но Куникида отмахивается от них, ведь хочет сейчас только сиюсекундно вернуть Дазая и заставить его отвечать. Нет, он просто не может на него злиться. Слова о смерти отзываются в его голове тревожным эхом, ведь Куникида, конечно, помнит о цели Дазая – отомстить. Неужели он готов пожертвовать своей жизнью ради этого? Смерть для существа, прожившего сотни лет, кажется лишь невозможной иллюзией, будто жизнь будет продолжаться вечно. Не мог ведь Дазай прийти сюда, чтобы попрощаться..? Безумие. А Дазай и сам не понимает сейчас, что чувствует – словно у него в горле колется куст чертополоха, мешая думать и хоть что-то понимать. Уходить сейчас не хочется с такой же силой, как не хотелось приходить, и лис чувствует, что умрёт скорее от внутренних противоречий, чем от чьего-то ножа. Но продолжает бежать по зимнему лесу навстречу рождественской полуночи, встреченной в одиночестве, лужам крови, пачкающей голубоватые кончики хвостов, и смерти, к которой он уже давно готов.

***

Говорят, если кицунэ кого-то искренне полюбит, то отдаст своё сокровище добровольно.