Лисий жемчуг

Холодный февральский ветер гудит в трубе печи и бьëтся редкими снежинками об оконные стëкла. Тенгу сидит перед слабым огоньком, сгорбив вечно прямые плечи, и перебирает пальцами подол своего кимоно. Минул целый месяц с той ночи, когда Куникида смотрел на испачканное кровью лицо Дазая и сквозь собственные наворачивающиеся слëзы пытался вытереть его платком. С той ночи, когда кицунэ ускользнул от него — почему? — оставив в полной растерянности и с алыми следами на щеках. С того момента всë идëт наперекосяк. Планы рушатся словно сами по себе, не желая мириться с абсолютным бессилием Куникиды. Строгие расписания утекают сквозь пальцы как песок, и старое здание монастыря, кажется, тоже разваливается в пепел без постоянного ухода. Но Куникиде снятся кошмары каждый раз, когда он ложится спать. Он просыпается, тяжело дыша и вытирая выступивший на лбу пот, хотя вспомнить содержание своих снов до сих пор не может. Тени вокруг его глаз становятся гуще с каждым днëм, не получается ни спать, ни заниматься делами. Его маленький мир разваливается по кусочкам, а он понятия не имеет, как это исправить. Всë стало не так после этого горе-кицунэ и после того, как Куникида готов был впустить его в свою отшельническую жизнь. Он роняет голову в подставленные руки. Концы обстриженных волос покалывают ладони, вновь напоминая обо всем произошедшем. Как и жемчужина, аккуратно завернутая сейчас в чистый платок и лежащая в верхнем ящике комода. На белой ткани изредка выступают тëмно-алые пятна, словно хозяин жемчуга получает раны. Почему Дазай не забрал его? Почему ушёл просто так, оставив свою жизнь в чужих руках? Вопросы зависают в прохладном воздухе без ответа, только сильнее разрушая спокойствие Куникиды и стены старого монастыря. Зима уходит.

***

В середине марта единственная в горном лесу сакура начинает цвести, а повседневная жизнь Куникиды, кажется, уже вовсе потерпела крах. Он заставляет себя поддерживать хоть какой-то порядок на кухне и в спальне, но нежилые комнаты, которые он раньше содержал в идеальной чистоте, продолжают покрываться пылью и зарастать паутиной. Куникида всë чаще сидит здесь, у могилы Йосано под цветущей сакурой, оправдывается перед собой разболевшейся головой и читает все книги подряд. Ловит опадающие цветы в апреле, вкладывает их между прочитанных страниц, сам не понимая, зачем. Он не посещал Ямаубу с того самого дня, как отрезал волосы, нарушая теперь все договорённости. Бессилие, кошмары и сотни пожелтевших от времени страниц — всë, что у него осталось. А было ли что-то ещё? У него была жизнь, человеческая жизнь, о которой он так боится однажды вспомнить. Ведь тогда обветшалые стены его «дома» окончательно рухнут, погребая под собой и его настоящую жизнь.

***

Всего лишь три месяца весны — совсем ничего для ëкая, живущего столетиями. Но усталость накатывает с такой силой, что уже очевидно: пора что-то делать, лишь бы не хоронить себя под пеплом страниц. И Куникида снова спускается в город. Деревья вовсю зеленеют и уже почти не цветут, тëплый майский воздух — теплее, чем в горах — льётся в лёгкие приятным бальзамом. Люди бегут по своим делам, совсем не обращая внимания на бледного, как тень, мужчину в традиционном кимоно. Более того — многие из них тоже одеты не на современный манер. Это третье воскресенье мая, цветущее фестивалем Сандзя, трëх святынь, одним из тех ярких и пышных праздников, которые люди посвящают своим богам. Куникида и забыл, что его до сих пор отмечают с таким размахом даже в небольших городах: чем ближе к старому храму на холме, тем громче становятся радостные крики раззадоренных людей. Тенгу не хочет бродить по улицам бесцельно, поэтому идёт туда. Ему стоит зайти в парикмахерскую и, может быть, купить новую книгу, но на фоне ритуального стука барабанов всë это отходит на второй план. Голова как будто бы начинает болеть сильнее. На площадке перед храмом звучит музыка, выступают грациозные гейши и проходят состязания за право торжественно пронести по улицам города три огромных микоси — статуи синтоистских божеств. Эти, кажется, из сказания о двух братьях-рыбаках, нашедших статуэтку Каннон, и богатом землевладельце. Куникида смутно помнит традиции этого фестиваля, которые за столько лет могли и измениться: в последний раз он был на таком праздника века четыре назад. Или… Или не был? Мысли в голове путаются, а тенгу только расправляет плечи и присоединяется к толпе зрителей около храма. Сегодня на него косо смотрят не из-за одежды, а, скорее, из-за криво обрезанных волос, но на чужие взгляды всë равно, как и обычно. Куникиду не интересуют соревнования, он по какой-то непонятной причине тянется к самой атмосфере фестиваля, вслушиваясь в звуки флейты и других инструментов. Его созерцание прерывает вдруг чужой голос: – Здравствуйте. Тенгу вздрагивает от неожиданности, оглядывается вокруг себя — кому бы понадобилось здороваться с ним, — и наконец, наклонив голову, обнаруживает рядом с собой девочку. Она смотрит на него безразличными серыми глазами, от которых снова пробирает дрожь. – Здравствуй. Ты не потерялась? Девочка будто разочарованно поджимает губы: – Не узнали меня, Куникида-сан? – Нет, — он поправляет очки, на которых виднеется едва заметная трещина. Девочка кажется ему смутно знакомой, но он точно не знает её имени. – Я Кëка. Внучка Ямаубы. Прапраправнучка, но точное количество поколений уже никто не помнит. У меня к вам дело. – Кëка?.. — теперь он вспомнил. Он видел мать этой девочки, когда она сама была ещё юной — поэтому они так похожи. — И с чем я должен помочь? Она жестом просит его наклониться и только после этого, понизив голос, рассказывает. – Ямауба-сан сказала, что вы совсем к ней не заходите, поэтому велела передать кое-что. – Я слушаю. – Нет, не словами, — девочка достаёт из рукава кимоно мешочек, в котором звенят монеты. — Это за травы, проданные весной. – Но я не помогал ей, — тенгу хмурится и не решается принять деньги, которых не заслуживает. – Она сказала передать, даже если будете отказываться, — она всучивает мешочек Куникиде в руки, сразу после отходя на полшага. – Подожди… — он в замешательстве вертит его в руках, но, чтобы не терять времени, кладёт в рукав кимоно и спрашивает вслед уходящей девочке. — Как ты меня нашла? – У меня свои методы, — Кëка заправляет прядь волос за ухо, холодно улыбаясь. — А у вас, вижу, ещё вопросы есть? Под проницательным взглядом девочки, которая вдвое ниже его, Доппо чувствует себя неуютно. От горной ведьмы её наследницы получают небольшую способность к предвидению, как он слышал, поэтому… Не будет ли разумно спросить у неё о чём-то? Например, как вернуть свою жизнь в прежнее русло или, в конце-концов, о судьбе кицунэ, за которого он непозволительно много волнуется. – Есть. Но… Договорить он не успевает: толпа людей, всё это время весело шумящая, вдруг начинает двигаться. Пока они разговаривали, состязание закончилось, и вслед за тремя огромными статуями на носилках люди потоком хлынули через ворота храма. Куникида оказывается прижатым к одному из столбов ограды, и, пока девочку не унесло толпой, хватает её за руку и ставит за свою спину. Проходящие мимо люди не обращают на них внимания. Площадка перед храмом быстро пустеет. Одиноко стоящие фестивальные киоски со сладостями начинают закрываться, хотя сейчас только полдень: к храму вряд ли многие вернутся. Куникида отходит от столба, выпуская Кëку; она отряхивает свои плечи от пыли и снова кажется совершенно безразличной. Но Куникида уверен, что видел на её лице испуг несколькими минутами ранее. – Это было необязательно, но спасибо. Какие у вас ещё вопросы? – Насчëт… Насчëт человека по фамилии Дазай. Ты знакома с ним? – Он ведь не человек, — замечает девочка, и её губы трогает чуть насмешливая улыбка. — Знакома. Он стелился передо мной не хуже кошки, когда упрашивал помочь. – Не человек… Действительно, — Куникиде нужно привыкнуть к мысли, что эта девочка не так проста, как кажется. Он и сам не знает, почему спросил о Дазае, хотя собирался получить хотя бы намëк на то, как привести свою жизнь в порядок. – Если хотите знать, то я не гадаю, тем более — ëкаям. Он стал исключением только потому, что человек, за которого он хотел отомстить, был дорог и мне тоже. Но ради вас тратить силы не стану. – Как скажешь, — они до сих пор стоят около храма, ведь вряд ли сейчас во всем городе найдется более спокойное место. — Тогда не буду спрашивать о будущем. Можешь рассказать мне новости, в которых писали о том, что он натворил? – Вы так переживаете. Давайте присядем, — она указывает рукой в сторону пары лавочек, и тенгу послушно следует её просьбе. — О деле с убийствами прошлого и нынешнего главарей местной преступности до конца зимы писали. Полиция долго пыталась расследовать, но так ни к чему и не пришла. А детективы не согласились участвовать. – Детективы? – Детективное агентство. Последнее время они обрели популярность, — Кëка поводит плечом, словно эта тема для неё неприятна, поэтому Куникида не решается продолжать расспрашивать её. — Кажется, в итоге преступная группировка распалась. Она молчит ещё пару минут, словно что-то вспоминая, а потом добавляет: – Тело одного из преступников нашли только весной, когда снег сошёл. Куникида заторможено кивает, удивляясь масштабу того, что сделал кицунэ. Но узнавать больше о его мотивах нет смысла: если и слушать истории, то из первых уст. Поэтому он поднимается с лавочки вслед за Кëкой, кланяется ей и собирается уходить. – Кëка-чан, здравствуй, я только-только освободилась, — к ней торопливо подходит высокая женщина в персиковом кимоно и с выбеленным лицом. Значит, гейша. Она кладёт руку Кëке на плечо и придирчиво осматривает Куникиду. — А ты кто? Кажется, доверия в ней он не вызвал. – Меня зовут Куникида Доппо, я… — он не знает, кем ему назваться перед обычным человеком, поэтому запинается. – Он тенгу, — Кëка поднимает голову и произносит эти слова так, словно они никакого значения не имеют, как если бы она назвала Куникиду поваром или офисным работником. – Что ты… – Не волнуйтесь, — девочка замечает его замешательство, поэтому раскрывает и второй секрет. — Это Коë, и она тоже кицунэ. За её словами следует оглушающая тишина. Даже не слышно, как ветер шумит листьями деревьев, а фестивальная толпа ходит по городу. Либо эта женщина так умело скрывает свою суть, либо чутьё Куникиды притупилось после нескольких месяцев полного одиночества. – Кëка, солнце моë, — женщина выгибает изящную бровь, и её выражение лица становится крайне недовольным. — Тебе не стоит пытаться сделать вид, что знаешь всë лучше взрослых. – Мне не нужно было этого говорить? Прости… — девочка опускает взгляд, чуть ли не впервые показывая свои эмоции. – Всë в порядке, — она убирает руку с её плеча, подходя к Куникиде неприлично близко и тыча длинным ноготком ему в грудь. — Надеюсь, ты, оборванец, даже не думал причинять вред девочке. Знаешь, вы, мужчины, так вымораживаете меня временами, что я готова любому выцарапать глаза. Тенгу пятится от неожиданности, потому что от этой женщины угрозы и правда звучат устрашающе. – Коë-сан, Коë-сан, — Кëка дергает её за рукав расшитого кимоно, — Куникида-сан хороший, не нужно с ним так. – Да? Ну, раз ты это говоришь, — выражение лица Коë вмиг становится дружелюбным, она отходит на пару шагов назад. — Поверю, так и быть. Куникида убеждается в том, что кицунэ по определению несдержанные и изворотливые. Впрочем, он не собирается общаться с Коë, поэтому, наверное, стоит забыть об этом. – Это ты сейчас подумал о том, что я стерва? — Коë чуть склоняет голову набок. Тенгу снова впадает в ступор. Неужели она… может читать мысли? Это одна из способностей кицунэ? – Да не волнуйся так, — в следующий момент она уже хихикает, прикрывая рот рукавом. — Я не умею читать мысли, я просто догадливая. Природная проницательность, знаешь ли. Куникиде кажется, что после посещения города лучше ему не станет. – Можешь как-нибудь заглянуть ко мне в окия, если деньги найдутся, — она, думается, не будет сильно ему рада. — Ну а к Кëке постарайся не приближаться. – Коë-сан немного учит меня магии, — уточняет девочка. Правда, Куникида чуть было не подумал, что это её мать, если бы не знал ту в лицо. – Как скажете. – Кстати, в фестиваль ты в своих лохмотьях прямо-таки вписываешься, — снова улыбается гейша, словно не ведёт себя сейчас так, как ей вовсе не подобает. — Вылитый монах. «Монах» бьëт ему по ушам, отдаëтся тяжёлым гулом в черепной коробке, словно его огрели чем-то по затылку. Он хватается за резко разболевшуюся голову, и, не в силах удержать равновесие, пошатывается. Голова продолжает гудеть, но, когда становится чуть лучше, он выпрямляется, сталкиваясь с насмешливым взглядом Коë и безразличным — Кëки. – Я пойду. Спасибо за беседу, Кëка-чан. При мимолётном взгляде на храм ему на долю секунды кажется, что перед ним картина самого ада, выдуманного людьми.