Лисий жемчуг

Размеренные постукивания бамбукового венчика о стенки чашки раздаются среди таинственного молчания в бумажных стенах комнаты. Аромат зелёного чая становится всё более ощутимым, растекаясь едва заметным паром. Изящные женские руки протягивают Куникиде горячий чай, заваренный в строгих традициях старой Японии. Он всë-таки пришëл, впервые за пять сотен лет жизни почувствовав нужду в общении. Пришëл к этой грубой женщине-кицунэ, заплатив половину тех денег, что передала ему Кëка. Профессионализму Коë стоит отдать должное: как гейша, которой заплатили, она безупречна. Ровный белый тон на лице, выученная улыбка и сдержанная поза; Куникида понимает, что она вовсе не рада его видеть, но больше не к кому обратиться. Отдавать деньги простое общение кажется чем-то странным, пусть это и вынужденная мера. Коë не язвит, лишь направляет их незамысловатый диалог в сторону интересных тем. Она эрудированна и красноречива, как и положено истинной гейше; умеет рассказывать истории и играть на сямисэне, аккуратно перебирая струны. Она словно обучалась у лучших мастериц прошлого, но, думается, не Куникиде судить — он впервые пользуется услугами гейши. — Вижу, вы ценитель классической литературы, — она складывает руки на коленях, мягко улыбаясь. — Предпочитаете проводить время в одиночестве за книгой? — Я никогда не чувствовал необходимости в чьей-то компании, — ему неловко отвечать на её вопросы, и он не знает, куда смотреть, разглядывая то собственные руки, то расшитый пояс Коë. — И мне не нужны другие люди, когда и самому по себе есть чем заняться. Она молчит, улыбаясь и намекая на то, чтобы он продолжал говорить. Куникида никогда не говорил столько о себе, поэтому сейчас испытывает странные ощущения. — Но полгода назад всë в моей жизни перевернулось, и теперь я схожу с ума от одиночества. — Неужели? — она приподнимает брови. — Наверное, трудно это признавать. — Да. Никогда бы не подумал, что скажу это. — И что же случилось? — Я спас одного кицунэ, — после этих слов глаза Коë недоверчиво сужаются, — Выходил, а после… Помог ему совершить преступление. Гейша хихикает, на секунду выходя из образа благодарной слушательницы, а после её лицо снова принимает спокойное выражение. Она позволяет себе лишние эмоции, возможно, потому, что гость знает о её тайне. — Кицунэ, если верить легендам — ëкаи, состоящие сплошь из пороков. Слышали ли вы легенду о первом союзе человека и кицунэ? Куникида неуверенно качает головой. — Говорят, жил некогда в далëкой провинции юноша, который очень долго искал себе жену. Требования у него были высокими: его избранница должна быть и красива собой, и хорошей хозяйкой. Однажды во время паломничества встретил он девушку невиданной красоты и неслыханных талантов, влюбился в неё и сделал своей женой. У них родился сын. Однажды соседский пëс так сильно напугал девушку, что от страха она раскрыла свою тайну, обратившись лисицей. Она собралась было убежать в свой родной лес, но муж, несмотря ни на что, убеждал её в неизменной любви и просил не уходить от него и не бросать сына. Она тоже любила его, поэтому они условились: жена будет возвращаться к своему мужу каждую ночь, чтобы засыпать в его объятьях, но под утро должна уходить. С тех пор слово «кицунэ» имеет два прочтения: «кицу-нэ», что значит «возвращайся и спи», и «ки-цунэ», что значит «всегда возвращайся». Куникида медленно кивает, заслушавшись искусно рассказанной историей. Он, кажется, слышал её когда-то давно. — «Всегда возвращайся», — повторяет Коë, лукаво улыбаясь. — В этом и суть всех лисиц: они вернутся к тем, к кому привязаны. На ночь или на всю жизнь. Даже животные — однолюбы. Она склоняется в его сторону и добавляет шёпотом: — Я знаю, о чëм говорю. Куникида растерянно улыбается, потому что рассказанная история точно имеет отношение к нему, но речь в ней идёт о любви, и это… по-человечески странно. Он никогда не думал о любви как о чём-то, что может касаться его самого. — Откуда мне знать, что он на самом деле вернëтся, — Куникида вздыхает. — Вы его ждëте, и этого хватит. В улыбке Коë несведущий человек и не разглядит сквозящую язвительность. А может, зависть?

***

Куникида заходит в парикмахерскую, где его неровные обрубки волос, успевшие немного вырасти за целую весну, приводят в порядок без лишних вопросов. Мастер пытается завязать разговор о чём-то вроде погоды, но тенгу, погрузившись в свои мысли, отвечает односложно, поэтому тот скоро оставляет попытки. Доппо придирчиво рассматривает своё лицо в зеркале, отмечая тёмные мешки под глазами и складку поперёк лба, которая всё никак не разглаживается. Он редко смотрел на своё отражение раньше, но точно знает, что отсутствие сна и постоянная тревога сказались и на внешности. О, нет, собственная красота его не беспокоит — только здоровье. Возможно, ему нужно найти травы с успокаивающим действием, например, пустырник или валериану… Нельзя поручиться за то, что они помогут: если физические недуги Куникида всегда умел лечить, то сейчас всё куда сложнее. Впрочем, он ничего не потеряет, если попробует. Лекарственные травы обычно собирают только в разгар лета, в июле–августе, поэтому искать их сейчас в лесу будет глупой затеей. Значит — Куникида не может не вздохнуть — он пойдёт и купит сушёные травы на рынке. Снова придётся идти прямо в толпу людей и тратить деньги, которые он на самом деле не заслужил и не заработал. — Готово. Как вам? Нравится? — парикмахер отходит на пару шагов, всё ещё держа длинную расчёску в руках и добавляя финальные штрихи. — Да, спасибо, — тенгу проводит рукой по волосам, поправляя пряди чёлки. Теперь он и правда выглядит прилично. Пожалуй, не стоит думать о том, кого он непроизвольно вспоминал, пока гребень касался его волос. Он платит мастеру, кланяется ему, слегка наклоняя торс, и отправляется на рынок. Среди длинных рядов найти лавочки с травами оказалось тяжело: в полдень, как обычно, на рынке слишком много народа. Сейчас нельзя так просто пройтись вдоль лавок, медленно разглядывая товар и прикидывая цены. Днëм рынок — вихрь и поток, в который Доппо попасть совсем не рад. Он хмурится из-за вновь разболевшейся головы, придерживает очки на переносице и старается ни с кем не сталкиваться. Любые прикосновения, особенно если грубые, вызывают неприятные ощущения, а значит, стоит их избегать. Через полчаса скитаний ноги наконец приводят измученного тенгу к лавке с травами, перед которой, на удивление, даже нет очереди. — Здравствуйте, я хотел бы… — он прерывается на полуслове, удивлённо глядя на продавца: какие же странные бывают совпадения. — Здравствуй, Кëка. — Здравствуйте, — её холодный взгляд не меняется ни на каплю. — Не думала увидеть вас так скоро. Зачем пришли? — Хотел купить успокаивающие травы, — что-то в этой ситуации кажется Куникиде неправильным, но он пока не понимает, что именно. — Валериану либо пустырник. — Конечно, сейчас принесу, — девочка отходит от прилавка и, пока ищет нужные пучки, тенгу всë пытается понять, что именно его смущает. — Почему ты не в школе? — он неожиданно задаёт этот вопрос, когда до него, наконец, доходит: в будние дни девочки её возраста должны учиться. — Матушка не считает, что мне это необходимо, — Кëка пожимает плечами и кладёт травы на прилавок. — После пятого класса я туда не хожу, а помогаю ей в лавке. Куникида поправляет очки, задумавшись на несколько секунд. — Сколько тебе сейчас лет? — Тринадцать. — Разве сейчас не обязательно учиться хотя бы восемь лет? — Девять. Обязательно, но, — она неопределённо пожимает плечами, — Но я не учусь. Куникида в ступоре отсчитывает деньги за покупку, отправляя два пучка трав в рукав кимоно. Почему его это так волнует? Кажется, что две истории могут связаться в одну, если подумать ещё. — А учителя? Разве они не должны беспокоиться об этом? — Беспокоились, а потом, видимо, надоело. Матушка не отпустит меня учиться дальше, даже если сама буду упрашивать. Её только один человек мог уговорить позволить мне закончить хотя бы начальную школу, но он… Ничего не вышло. Девочка снова поводит плечом и опускает глаза, рассматривая свои руки. Куникида вспоминает, как в конце эпохи Мэйдзи — около восьмидесяти лет назад — он спустился в город и прочитал в газете, что начальное образование стало обязательным для девочек так же, как и для мальчиков. А ещё через десяток лет — что женщины теперь могут получать высшее образование. Так почему же..? — Почему твоя мать считает, что тебе не нужна учёба? — он продолжает расспрашивать, чувствуя, что ввязывается в очередное «спасение» сам того не желая. — Потому что я могу использовать дар предвидения и зарабатывать деньги, помогая семье. Да и за лавкой некому присматривать… — кажется, что сама Кëка не видит в этом ничего плохого. — Но это ведь неправильно, — тенгу так зол на Макото — сейчас уже Изуми-сан, мать этой девочки, — ведь он разговаривал с ней пару раз много лет назад, и тогда она сама говорила, что получала высшее образование в Токио, и показалась тогда Куникиде достаточно умной девушкой. Кëка молчит, и по ней невозможно понять, согласна она или нет. Ей всего тринадцать — а она проводит свои дни в рыночной палатке среди трав, с утра до вечера «предсказывая будущее» взрослым людям, хотя ей положено быть в компании сверстников. Это понятно даже ему, горному тенгу, который никогда не горел желанием разбираться в людской культуре. — Макото… то есть… Твоя мать, я могу с ней поговорить? — Макото — моя бабушка, — девочка поднимает на него глаза с удивлением. — Она умерла ещё десять лет назад. Мою матушку зовут Айко. — Значит, я настолько отстал от жизни, — растерянно улыбается Куникида, хотя улыбка здесь совсем не к месту. Об Айко он не знает вообще ничего. — Может быть, позже вы сможете с ней поговорить, но сегодня — нет. Мне уже пора продолжать работу, Куникида-сан, извините. За ним и правда уже собралась небольшая очередь то ли из желающих погадать, то ли из обычных покупателей. Люди, которые верят в простые гадания — странные, а Кëка ведь не пользуется магическими силами ради простых посетителей; свято верить случайности могут только глупцы, как думает Куникида. Ему и правда пора возвращаться домой, пока после двух дней в городе голова не заболела ещё сильнее.

***

По дороге к своему 'дому' Куникида только и думает, что о Кëке и её семье, даже собственные проблемы словно уже и не так важны. Ему обязательно нужно поговорить с Айко, хотя бы чтобы узнать, какая она. И тот человек, которого упоминала Кëка… Куникиде почему-то кажется, что он важная фигура в этой истории. Ах, и снова он нашёл проблем на свою голову, ведь не сможет успокоиться, пока не разберётся, в чëм здесь дело.

***

Отвар из пустырника настаивается всего несколько минут, но едкий запах, кажется, уже пропитал всю кухню. Его нужно настаивать около получаса, чтобы все свойства сушёной травы раскрылись и перешли к кипятку. Куникида правда надеется, что этот чай поможет ему сегодня проспать больше, чем пару часов. Он смотрит в окно на заходящее солнце и думает о бездарно потраченной весне. Планы сбились, режим сна провалился в Дзигоку, так ещё и нависла угроза в виде воспоминаний о человеческой жизни. Почему-то он чувствует это. Чувствует, что ещё чуть-чуть — и всё окончательно рухнет. Но тенгу продолжает успокаивать себя, размеренно выпивает отвар пустырника и ложится на свой футон с надеждой на лучшее. Последние два дня были сложными, и он еле-еле может думать после такого количества общения с людьми и не только людьми. Ему нужно отдохнуть.

***

Сплошная темнота. Ему это снится или он окончательно сошёл с ума? За темнотой слышен только шум деревьев и скрип флюгера, который вертится на верхушке старого монастыря уже полтысячи лет. Почему он это слышит? Темнота медленно рассеивается, открывая взгляду привычный пейзаж: горный лес. Но что-то в нëм неправильно, что-то… Словно деревья стали ниже. Куникида осматривает себя и видит вместо привычного кимоно оранжевые монашеские одеяния. Что-то колет ему палец: он подносит руку ближе к лицу и достаёт булавку с символом инь-янь, проткнувшую кожу. На пальце остаётся тёмная капля крови. Темнота снова начинает сгущаться, а он только крепче сжимает булавку в кулаке и старается не слушать чьи-то громкие рыдания вокруг. Ему пора…

***

Просыпаться. Утренние лучи солнца освещают полупустую комнату, посередине которой пытается отдышаться Куникида. Его сон не был кошмаром, но самое удивительное — то, что он смог его запомнить. Он тянется за очками, замечая вдруг, что его руку покалывает, прямо как во сне. Чëрно-белый значок инь-янь лежит на открытой ладони, как ни в чем не бывало.