Лисий жемчуг

О, а Дазай всë ещë чувствует, что влюблëн. Дорога до Хоккайдо заняла больше двух недель. Он шëл пешком, иногда его, принимая за путешественника, подвозили на автомобилях, а в конце-концов он «одолжил» чью-то ветхую лодочку, чтобы переплыть пролив Цугару, этот маленький клочок воды, отделяющий море от океана. И вот — он здесь. В середине февраля зима на острове уже потихоньку уходит, но прохлада обычно задерживается до апреля. В больших городах сейчас наверняка сменяют друг друга туристы, но Дазаю нет до них дела — ему по душе маленькие города и глухие деревеньки. Почему он решил прийти именно сюда? В разговоре с Рампо он ляпнул первое вспомнившееся название префектуры, чтобы не выглядеть в его глазах ещё более растерянным. Как будто он на самом деле знает, что ему делать со своей жизнью. Но почему-то он испытывает странное чувство тоски, когда ходит по окрестностям, разглядывая пейзажи. И думает, думает, думает. В основном, конечно, о чувствах. Так глупо было бы отрицать, что Куникида нравится ему, если даже от воспоминаний о случайных прикосновениях становится так невыносимо — то ли плохо, то ли хорошо, — что Дазай разрывается между желанием вернуться и желанием удариться лбом об стену. Но возвращаться нельзя, даже если он оставил там почти всю силу, заключённую в жемчужине. Вполне можно прожить и без неё. Люди ведутся даже на дешёвые иллюзии. Полюбить — это так по-человечески жалко после сотен лет скитаний, когда ему никто не был нужен. Ведь Ода Сакуноске стал первым человеком, к которому он привязался. Куникида — не человек, но почему-то… Дазай не чувствует, что тот сможет принять его обратно после всего, что было. Не так уж это и важно. Он просто переживёт эти чувства. Когда-нибудь они должны пропасть, и всё равно, сколько времени на это уйдёт: месяц, два или следующая сотня лет. В апреле он смотрит на цветущие деревья, осыпающие лепестками землю, и думает, что хочет попробовать какую-то стабильность в жизни. Тогда он устраивается работать продавцом в небольшом семейном магазинчике на окраине ближайшего города, с лёгкостью подделав нужные документы. Снимает маленькую комнату неподалëку и пробует жить вот так, как простой человек. В мае ему становится невыносимо скучно быть привязанным к одному месту, даже если раньше он мог проводить в одном городе год-другой, работать — совсем другое дело. Хозяйка магазина, добродушная женщина в возрасте, спускает ему с рук многие ошибки со словами: «Все с чего-то начинают, молодость — время проверять себя на прочность», а Дазай, чья «молодость» длится уже три века, только усмехается про себя. Ему хочется бродить по полям всю ночь и брататься с местными лисицами, хочется неделями не спать и не есть, скитаясь по бесконечным японским дорогам. Но в девять утра ему нужно быть на рабочем месте за прилавком, принимать редких посетителей, рекомендовать им приобрести ту или другую ткань, в шесть вечера возвращаться домой… Как только люди всю жизнь проводят в этом утомляющем цикле? Неужели им нравится работать только для того, чтобы наскрести монеток на нормальную жизнь? В начале июня он скучающе сидит за стойкой, постукивая пальцами какую-то мелодию. Лето уже разгорается алыми закатами, но его не радует ни красота природы, ни деньги, — зачем ему вообще деньги? — ни новая юката, которую хозяйка ему подарила. Сказала, что торговцу тканями лучше выглядеть соответствующе — то есть, прилично. Льняная ткань непривычно касается тела и кажется более грубой, чем привычный хлопок. Наверняка эта тряпка с узорами на рукавах недешёвая… — Всë тоскуешь? — хозяйка неслышно подходит и садится напротив, подпирая пухлую щёку рукой. Дазай кивает. В жаркие дни становится особенно невыносимо здесь сидеть, потому что от мыслей никуда не скрыться. — У меня вот тоже нехорошие дни сейчас. Всë вспоминаю, как в молодости жених мой умер в начале лета. Кицунэ тактично молчит, прикрывая глаза до щëлочек, и ожидает продолжения рассказа. Ему не очень интересно слушать её истории, но других развлечений сейчас нет. — Нам тогда по двадцать пять было, совсем ещё молодые, зелёные, ничего в жизни не видели, — она печально вздыхает. — Любили друг друга до ужаса. Он на руках меня носил, в жены собирался взять, да только… Ввязался по глупости в переделки с бандитами, там его и убили. Как сейчас помню: я так тёплым денькам радовалась, вдруг — его товарищи приходят, говорят, что нужно похороны организовывать. — Печальная история, — сочувственно поднимает брови Дазай. Ему больше нечего сказать. — Если б раньше поженились, может, от него хоть ребёночек бы остался. Но я так и живу после его смерти одна. Поэтому и говорю: вы, молодёжь, вечно куда-то торопитесь, только вот важные слова оттягиваете до последнего. А может выйти и так, что сказать ничего не успеешь. Он опускает глаза в пол, потому что её слова задели какую-то из струн его несуществующей души. Сказать то, что важно… Разве в длинной жизни ëкая может наступить момент, когда будет поздно? — А если, к примеру, я не уверен, что эти «важные слова» будут также важны для другого, как и для меня? — эта женщина — единственный человек, у которого он может попросить совет. Хоть Дазай и старше её раз в пять, но люди взрослеют слишком быстро. — Никогда нельзя знать наверняка, что чувствует другой человек. Но в неведении можно всю жизнь прожить и ничегошеньки в итоге не сделать, а это будет обидно, — она улыбается, понимая, что её житейские мудрости могут на самом деле кому-то пригодиться. — И правда… Вы думаете, лучше прямо получить отказ? — Конечно. Проще не мучиться и не строить воздушных замков, если можно узнать всë прямо. Я, знаешь, когда в жениха своего влюбилась, терпела-терпела, пока он сам мои чувства заметит, потом не выдержала и прямо спросила. Оказалось, что он тоже меня любил, но сказать не решался. Лис улыбается, думая о человеческой жизни, где всё так мимолётно и быстро. Поэтому люди всегда торопятся: любить, работать, создавать семью; и, может, есть в этой поспешности какое-то очарование. Как на переполненном рынке в выходной день: люди бегут по своим делам, толкаются и толпятся, а ты идëшь медленным шагом и понимаешь, что у каждого здесь своя жизнь, свои заботы, своя семья. И тебе некуда торопиться, ведь жизнь долгая, а семьи нет и вряд ли когда-то будет. — Спасибо за совет, я подумаю об этом. — А тебе что, девушка какая нравится? — видимо, сердобольная хозяйка не хочет завершать диалог, и Дазай уже готов было ответить, что нет, не девушка, как в лавку заходит посетитель и освобождает его от дальнейшего разговора. — Добро пожаловать. Помочь вам с выбором ткани? Ищете что-то определённое?

***

Не может ведь всë быть так просто? Прийти, поговорить и принять любой ответ — это звучит как очень лëгкая задача, но на деле Дазай не может представить себе такую ситуацию. Он никогда не говорил ни с кем откровенно. Никогда не признавался в чувствах. Никогда не получал на них ответа. И что ему делать потом? Июнь проливается летними ливнями, Дазай становится всë более рассеянным и часто забывает брать с собой зонт. На Хоккайдо каждый второй день дождливый, и природа вокруг очень сонная. Ему тоже хочется спать, потому что это единственный способ перестать думать и чувствовать. Он и не знал, что будет так сложно. Он, как приличный человек, меняет бинты на своëм теле каждый день, и это единственная польза, которую ему приносят деньги. Он уже почти не ошибается на работе и не путает муслин и маркизет, хотя ему всё так же наплевать. В середине июня он понимает, что пора заканчивать эту жалкую версию «человеческой жизни» и в свой выходной врывается в магазин, пугая другого работника и хозяйку, до нитки промокший под ливнем и очень довольный принятым решением. Он заявляет, что намерен уволиться и уйти отсюда как можно дальше, что рутинная работа проедает в нëм ещё одну дыру и громко хлопает дверью, снимая на ходу обувь и убегая к выходу из города под проливным дождём. Хорошо, что этот акт сумасшествия увидело не так много людей. Словно бы после двух месяцев работы не принято чувствовать себя заново родившимся.

***

Католики считают лаванду сакральным цветком, оберегающим людей от нечистых сил. Люди так любят приписывать «особенные значения» всему вокруг, и Дазай всегда насмехался над этим. Но сейчас он нашëл своë «особенное значение». На острове выращивают целые поля лаванды, источающие нежный аромат, и когда Дазай в своих скитаниях проходит мимо, то задумчиво останавливается и невольно вспоминает прочитанную от скуки книгу о значении цветов. Там гладиолус говорит о самоотверженной искренности, сирень — о первой наивной любви, а лаванда… «Я тебя никогда не забуду». «Моя любовь покорна». Более глупого и сентиментального способа намекнуть о своих чувствах Дазай уже не придумает, поэтому он срывает целый букет этих сиреневых цветов, думая о том, что они успеют завянуть до того, как он встретится с Куникидой. А тот, может, ничего и не поймёт.

***

С букетом в руках он скитается по Хоккайдо ещё несколько дней, не решаясь уходить насовсем. Ходит между полузаброшенными деревеньками на берегу моря, кутаясь в хаори из-за пронизывающего ветра. Его по непонятной причине тянет сюда. Дазай смотрит на полуразрушенные рыбацкие хижины, разбитые о берег лодки и полное запустение в некоторых местах. Протоптанные когда-то дорожки заросли сорняками, крыши домов облюбовали птицы. Странно, что здесь до сих пор кто-то живёт. Холодный бриз навевает воспоминания, которые Дазай не прочь стереть из своей памяти насовсем, но вид развалин и отвесных берегов почему-то напоминает ему о детстве. Он ведь даже не помнит название места, в котором тогда жил: мало ли приморских деревень в Японии. Одна из тех, через которые он проходит, оказывается достаточно оживлённой и большой, хотя Дазай ожидал увидеть очередное заброшенное поселение. Здесь есть и рынок, и школа, и даже церковь… Он ходит по неровным улочкам пару часов, разглядывая старые вывески и чувствуя сильнейшее дежавю. Ему не нравится это ощущение, поэтому нужно убраться отсюда как можно скорее. Но он не ел уже несколько дней, поэтому со вздохом заходит в ближайшую забегаловку, где продают рамен, наверняка приготовленный по старинным семейным рецептам. — Добро пожаловать, что будете заказывать? — единственный работник выглядывает из соседней комнаты и торопится его обслужить. В полутемной комнате уже сидит группа подростков и пара пожилых людей. — Самую большую порцию, будьте добры. Дазай садится за свободный столик, мельком разглядывая обстановку. Обычная раменная, однажды он даже работал в такой. Нужно поесть и уходить. Ему приносят еду, на вкус даже сносную, он торопится, обжигая бульоном язык, и решает всё-таки подождать, пока лапша остынет. От скуки разглядывает стены. Взгляд цепляется за семейную фотографию, люди на которой кажутся ему смутно знакомыми: лысый мужчина, тощая женщина и их маленький ребёнок неопределëнного пола. Кицунэ с неверием вглядывается в лицо мужчины, его зрачки сужаются, а скрытый иллюзией хвост начинает дрожать. Палочки выпадают из рук, и все посетители раменной оглядываются на него. Колотит мелкая дрожь. Откуда здесь фотография этого человека? Почему именно здесь? Почему? — У вас всё в порядке? — повар оглядывает его с ноткой брезгливости, но всё же интересуется. — Еда не пришлась по вкусу? — Кто этот человек? — побелевший напряжённый палец указывает на мужчину с фотографии. — Это мой прадед, который основал эту лапшичную, — работник скептично поднимает бровь. — Откуда вы его знаете? — Как его звали? — он не слышит ответных вопросов, лишь вглядывается остекленевшими глазами в фотографию. — Цудзи Тадаши. — Цудзи… Не Юдзуру? — Нет. Юдзуру был прадедом моему прадеду, откуда бы вам его знать? Дазай не отвечает, бросает оплату за нетронутую лапшу на стол и вихрем уносится из этого проклятого места. Значит, у этого человека была семья. Были дети. После всего, что он сделал, его род продолжается как ни в чём не бывало, и пусть даже на фотографии оказался его потомок, очень похожий лицом, лис не может отделаться от отвратительного ощущения. Дазаю ни секунды больше нельзя находиться ни в этой деревне, ни в этой префектуре, иначе его стошнит от воспоминаний. Он бы и не подумал, что на самом деле когда-то жил здесь. Он ведь даже названия никогда не знал. И снова ему нужно убегать, закинув в рукав уже пострадавший букет лаванды. Бежать — и снова от самого себя.