Лисий жемчуг

Кошмаров нет уже пару недель. Может, всему виной была та булавка с буддистским символом, застрявшая в его памяти? Сейчас она лежит в ящике комода рядом с завёрнутой в белый платок лисьей жемчужиной. Куникида открывает этот ящик раз в пару дней, чтобы проверить, не пропитался ли платок кровью и не исчез ли значок инь-янь. Ничего из этого не происходит. И пусть он сам — существо «не от мира сего», как говорят люди, он немного напуган тем, что предмет из плохого сна воплотился в реальность. Куникида никогда не слышал о таких явлениях, да и откуда бы — в человеческих книгах обычно не пишут о настоящих ëкаях. Ему только и остаётся, что продолжать ломать голову в догадках и снова строить свою рутину по ежедневным планам и расписаниям. Всё должно вернуться на круги своя. Нельзя продолжать вариться в этом бессилии. Отвар из пустырника действительно помогает. Ранней весной он нашёл в себе силы посеять заготовленные семена в глиняные горшки на кухне, стоящие у окна на солнечной стороне. Середина мая — самое время, чтобы высадить их на небольшой огород на территории старого монастыря. Ещё нужно посадить картофель, обрезать деревья, кое-что подвязать… За домашними хлопотами время летит незаметно, ведь расписание уже составлено, а жить вот так, постоянно в делах — именно то, что нравится Доппо. Он постепенно и уже с большей неохотой приводит в порядок всë множество комнат в 'доме', удивляясь количеству пыли и паутины. У людей есть суеверия, что пауки могут принести в дом несчастье; что ж, в жизни Куникиды нет ни счастья, ни несчастья, поэтому ему всё равно. Когда все комнаты вычищены и осталась только одна, самая дальняя и тесная, Куникида стоит перед дверью и пытается побороть панический страх. Кажется, что если он войдёт, то потолок рухнет, пол провалится и случится ещё миллион разных бед. Ничего особенного в этой комнате нет и никогда не было, но все пятьсот лет жизни здесь тенгу чувствовал по отношению к ней неприязнь или тревогу. Страх — впервые. Он вздыхает и решает, что одну пыльную комнату в доме готов стерпеть, поэтому лучше оставить попытки войти в неё. Дел ещё много, а тратить время на борьбу с паникой будет бессмысленно. И две недели его жизни проходят хорошо, не считая редкой головной боли по вечерам, когда он шьёт новую юкату на лето из отложенного в шкафу отреза красивой ткани.

***

Июнь начинается чередой летних ливней. В конце мая Куникида всё-таки сходил к Ямаубе, снова принес ей гостинец, но надолго задерживаться не стал. Она не расспрашивала о том, что случилось после того, как он отрезал волосы, ничего не говорила про Дазая и про совершённые им преступления. Зато спрашивала о Кëке: видел ли он её и всё ли хорошо. Тенгу рассказал ей о проблеме с посещением школы, надеясь на совет, но ведьма лишь пожала плечами и сказала, что не понимает традиций современных людей, а во времена её молодости образование было чем-то недоступным для простых горожан. Как только ливни закончатся, нужно будет снова спуститься в город. За последние месяцы он слишком часто там бывал, особенно по сравнению с прошлыми столетиями: тогда он спускался с гор от силы раз в полгода, чтобы изредка пользоваться благами развивающейся цивилизации. Странно, что ещё триста лет назад на рынке не было ничего, кроме глиняных горшков и домашних продуктов.

***

— Здравствуй, Кëка-чан, — шум вечернего рынка постепенно затихает, лавочники и торговцы расходятся по домам, и только окна аптеки продолжают светиться, не собираясь гаснуть до самого утра. — Ты закончила с работой на сегодня? — Здравствуйте. Я вас не ждала, — она уже готовится закрывать свою лавку и говорит таким тоном, что непонятно — укор это или удивление. — Если пришли покупать, то делайте это поскорее, мне пора уходить. — Нет, сегодня я не за этим, — тенгу поправляет очки, чувствуя неловкость. Вот так лезть в личную жизнь людей — имеет ли он на это право? — Значит, общаться с матушкой, — догадывается девочка. — Она приболела, вам пока не стоит её тревожить. — Но я должен, — вздыхает Куникида. — Ты так помогла мне, что я не успокоюсь, пока не отплачу тебе тем же. — Мне не нужна ваша помощь, Куникида-сан. — Пожалуйста, позволь поговорить с ней. Девочка поджимает губы, раздумывая еще пару минут. Ей не хочется приводить домой чужого человека, ведь отец разозлится, и тогда… — Хорошо. Но только если вы правда сможете помочь. Куникида кивает, ожидая, пока она повесит замок на дверь лавки и пойдёт к дому вместе с ним. Они идут мимо освещённого фонарями центра в тревожный тёмный район, в котором даже тенгу не по себе. Его не назвать трущобным, но и благополучным — тоже. Из-за каждого второго забора на Куникиду лают собаки, чувствующие дух ëкая куда лучше людей. — Ничего такого не говорите, ладно? Если что, вы — человек со школы, молчите, что нечисть, — Кëка теребит рукав кимоно, всё не решаясь отпереть дверь и зайти домой. — Как скажешь. Жилище семейства Изуми встречает его неприветливой прохладой и стойким запахом целебных трав. Как будто он вошёл в аптеку, а не в обычный жилой дом. Хотя обычным его назвать всё-таки нельзя, учитывая, что здесь живут две женщины с даром предвидения. — Я дома, — Кëка снимает таби, ставит их у стенки и велит Куникиде тоже разуться. — Извините за вторжение, — так, кажется, принято говорить у людей? Он снимает обувь и проходит вслед за девочкой в комнату. В доме у Кëки тусклые лампочки, старая мебель и тяжёлые шторы на окнах. С первого взгляда ничего примечательного, но постепенно становятся заметны вмятины и трещины на стенах, осколки разбитого стекла под шкафом и пыльные искусственные цветы повсюду. На домашнюю обстановку счастливой семьи мало похоже, по крайней мере, насколько может судить Доппо. — Добрый вечер, — они застают родителей на кухне за столом, и Куникида учтиво кланяется им, наклоняя торс. — Ты не говорила, что кто-то придёт сегодня, — у Айко гипнотизирующе спокойный голос, в котором не проскальзывает ни тени эмоций. Она обращается к Доппо. — Кто вы? — Меня зовут Куникида Доппо, я — учитель. Наше руководство очень беспокоится по поводу того, что Кëка уже больше года не посещает занятия, — он чувствует себя очень неуютно, когда врёт кому-то в глаза. — Она не будет туда ходить, — а у отца голос такой, словно он вот-вот готов сорваться на крик. Он пьёт что-то дурно пахнущее и выглядит в целом не очень благонадëжно. — Можете присесть, я налью вам чаю, — Айко жестом отправляет свою дочь в комнату, сразу же начиная суетиться у плиты. — Спасибо. Я всё-таки хотел бы поговорить с вами об учёбе, — Куникида садится на предложенный стул. Родители девочки производят ещё более тревожное впечатление, чем их дом. Может, ему и вовсе не стоило в это лезть… Но он уже пообещал. — Я не собираюсь терпеть очередную порцию лапши на своих ушах, учитель, — отец с громким стуком ставит кружку на стол, из-за чего жидкость проливается. Мать тут же подбегает с тряпкой, чтобы вытереть пятно, а вместо благодарности получает только недовольное цыканье. Через пару минут напряжённого молчания женщина ставит перед Доппо чашку травяного чая и садится напротив. Куникида понимает, что не может разглядеть её лицо, закрытое тёмными длинными волосами, из-под которых видно лишь губы, растянувшиеся в услужливой улыбке. — Вы хотели поговорить, — она складывает руки на коленях и держит спину идеально прямой. — Да… Дело в том, что сейчас обязательно заканчивать минимум девять классов. Кëка закончила пять, и этого недостаточно, чтобы обеспечить ей будущее. К тому же, у вас могут появиться проблемы с опекой, если… — Я не понял, этот пацан нам угрожает сейчас? — Изуми-старший уже действительно почти кричит, хотя не прозвучало ничего такого, что могло бы его разозлить. Может, у Куникиды паршиво выходит притворяться учителем? — Давай послушаем его. Может, он действительно скажет что-то полезное, как Ода-сенсей, — уголок губ Айко нервно дёргается. — Ода-сенсей? — не подумав, спрашивает Куникида. — Уж не Оду Сакуноске вы имеете в виду? — Его, этого государственного щенка, — кривит лицо мужчина. — Сдох — и чëрт с ним. Тенгу не верит в услышанное ещё несколько секунд, тяжело сглатывая. Значит, человек, о котором говорила Кëка… Это действительно Ода, тот, за чью смерть мстил Дазай. Вся эта история тянется длинной запутанной ниточкой сквозь весь город, и Куникиде выпала возможность развязать один из узелков и узнать ещё хоть что-то — хотя на самом деле он не очень-то хочет знать. — Хорошо… Тогда позвольте спросить, почему вы не хотите, чтобы Кëка училась? — он растерянно поправляет очки. — Она уже может помогать семье и зарабатывать деньги, — отвечает отец. — Ей это не нужно, она должна учиться только тому, как быть хорошей хозяйкой в доме и послушной женой, — отвечает мать. — Она и сама этого хочет? — Всё равно, чего хочет она. Её предназначение — выйти замуж и заниматься гаданиями, как это сделала я. Я окончила школу, и что с того? Это не принесло мне пользы, — Айко покачивает головой, а её голос звучит так уверенно, что хочется поверить во всё, что она скажет, даже если это будет абсурдом. — А ваша мать? Даже из-под волос чувствуется её холодный взгляд. — Она училась в Токио, да, но всю жизнь была одинокой и несчастной. Я не хочу такой судьбы для своей дочери. Она отходит зачем-то в соседнюю комнату, а мужчина, допивая последние глотки из кружки, уже более миролюбивым тоном обращается к Куникиде: — Ну, эта ненормальная вечно говорит о семейном счастье, но ты-то, учитель, меня поймёшь? Деньги с небес не падают, поэтому нужно использовать все способы их заработать, — он потирает пальцами небритый подбородок. — А вы… сами работаете? — слишком смелый вопрос. — Когда как, — уклончиво отвечает отец. Куникида молчит, не зная, что и сказать. Он услышал достаточно, чтобы сделать вывод о том, что родители Кëки — не самые нормальные люди. И пусть он очень мало смыслит в образе жизни и традициях людей, этот факт становится очевиднее с каждой минутой. Интересно, а сама Кëка думает, что с её семьёй всё в порядке? — Господин Изуми, госпожа Изуми, спасибо за ваше гостеприимство, я должен буду зайти к вам ещё, — когда Айко возвращается, Куникида наконец может попрощаться. — До свидания, — она машет рукой ему вслед; рукав юкаты съезжает с запястья и открывает тёмно-фиолетовый след, хотя на губах остаётся прежняя улыбка. Её муж предпочитает промолчать. В дверях тенгу останавливает Кëка, которая в домашней одежде выглядит ещё младше. — И… И как? — она мнётся, не зная, какой вопрос правильнее задать. — Скажи, ты вообще хочешь здесь жить? Она опускает глаза в пол, и это действие говорит само за себя. — Тебя… не бьют, Кëка-чан? — он понижает голос до шёпота, чтобы родители не услышали лишнего. — Пока работаю — нет… — Я понял, — он треплет её по волосам, через силу решаясь на подобный жест, а девочка поднимает на него грустные глаза. — Коë-сан на твоей стороне? Она быстро кивает и сразу же убегает в свою комнату. Да уж, человеческая жизнь такая короткая, но одновременно с этим слишком сложная вещь.

***

Отвар из пустырника должен помочь успокоить нервы перед сном. Слишком много шокирующих фактов за сегодня, которые нужно успеть осмыслить до утра, чтобы с новыми силами взяться за домашние дела. Он надеется, что ему не приснится плохой сон сегодня. Глупо думать об этом, но Куникида бы не отказался увидеть или услышать Дазая во сне. Эти мысли кажутся ещё страннее кошмаров. Почему он так много думает о нём?

***

Веревка тя-я-янется через весь лес, тянется без начала и конца, опутывая ветви деревьев. Как живая, она вертится у него в ногах, не позволяя сдвинуться с места ни на шаг. Реальность вокруг рвётся на кусочки, как лист бумаги. Перед монастырем толпятся люди в оранжевых монашеских одеяниях. Доппо смотрит на свои руки и не видит их. — Умер… Умер… Умер… Слова разносятся громким эхом, слишком громким, царапающим барабанные перепонки и раскалывающие мозг напополам. Как ореховая скорлупа. Люди исчезают. Перед дверью остаётся стоять закрытый гроб, и Куникида тянется к нему невидимыми руками, зачем-то хочет его открыть, но реальность продолжает рассыпаться. Дотянуться не получается. Запрещено причинять кому-либо вред. Запрещено причинять кому-либо вред. Запрещено причинять кому-либо вред. Зап…

***

Куникида снова просыпается с первыми лучами солнца и пытается отдышаться. Суровый голос из сна звенит в ушах. Голова снова болит. Что это был за сон?