Лисий жемчуг

« Вся моя жизнь состояла сплошь из позора. Впрочем, я так и не смог понять, в чëм суть этой жизни и достоин ли я её. Я родился в рыбацкой деревне на побережье Японского моря, там, где на отвесном берегу, на самом краю обрыва, каждую весну чëрные ветви высоких вишен покрываются цветами. Вслед за ветром цветы опадают, уносятся в море и краснеют где-то там, в воде, на много-много метров внизу. Люди казались мне странными существами ещё до того, как я узнал о своей нечеловеческой сущности. Моя мать, казавшаяся тогда скорее бледным ангелом, чем настоящим человеком, часто плакала и молилась над моей кроватью, просила у своего бога, чтобы я не был похож на неё. Я, наивный ребенок, не понимал этого: почему я не должен быть похож? Отец, рыбак с самурайскими повадками, был для меня самым непонятным из всех: вот он пьет сакэ, злится и уходит из дома, а вот — гладит меня по голове и привозит игрушки с городской ярмарки. Мы никогда не жили в большом достатке, но ребенок, конечно, этого не поймëт и потому будет доволен только тем, что он имеет. Есть и спать мне никогда не нужно было в больших количествах, что ещё сильнее расстраивало мать: она уговаривала меня, кормила с рук, пела колыбельные, но, видя, что её старания не помогают мне жить «по-человечески», продолжала только плакать и молиться. А я продолжал недоумевать, как это может ей помочь. Она старалась отдавать мне самую вкусную еду, но я просто не хотел её есть. Всегда было странно смотреть, как родители молятся перед вечерней трапезой и благодарят за еду: меня тогда ещё приличиям не учили, но даже после — и этот, и другие повседневные ритуалы казались мне непонятными и ненужными. И бог, постоянно упоминаемый в речи матери, тоже. Она рассказывала мне истории: о людях, о животных, о ëкаях, избегая только темы лис. Но сколько бы я, жадный до её рассказов, не выпрашивал, она так и не говорила о них. Я узнавал от других детей многие из легенд, стараясь запомнить их как можно лучше. Сильнее всего в памяти отложилась история о женщине-кицунэ и её муже-человеке, который принял её животную сторону, потому что любил. Со временем родители всë меньше понимали меня, не имевшего понятия, как должен чувствовать себя «настоящий человек», пытавшегося отшутиться от серьëзных вещей, не умевшего разговаривать по душам и ведущего себя как настоящий паяц. Уже потом, после многих лет жизни, я понял, что не притворялся — таков уж мой характер, шутливый и несерьёзный. Мне было около двенадцати лет, когда мать умерла. Её забили до смерти камнями односельчане после того как она, подвыпившая, испугалась чего-то и обратилась лисой. Тогда всë стало понятно: и о чём она так молилась, и почему не рассказывала историй, и по какой причине была так несчастна. Отец, ведомый своими гордыми привычками, вспорол катаной живот после такого позора. Он не знал, что его жена была ëкаем, гнусным и мерзким, по словам людей, существом, не имеющим понятия о любви и эмпатии. Я остался один; люди, подозревая, что мне могло передаться материно «проклятье» начали меня остерегаться. Я не понимал, почему: они знали меня с младенчества, и разве я когда-либо подавал причины так меня ненавидеть? Да и моя мать никогда не делала никому зла, разве она заслужила такую унизительную смерть только потому, что не рождена человеком? Начав скитаться по соседним деревням, где сплетни о женщине-лисице никто не считал за правду, я вдруг действительно обнаружил в себе магические силы. Началось всë с хвоста: однажды утром он просто появился у меня за спиной, радостно виляя и сверкая голубыми искрами. Я учился скрывать его ещё пару недель, постоянно одëргивая себя в чьëм-то обществе и напоминая себе о том, что может ждать меня, если его вдруг увидят. В то время я был совсем маленьким и наивным, стремился жить «как все люди», поэтому нашёл работу. Ну, лучше сказать, что работа нашла меня. Так я и познакомился с Цудзи Юдзуру — человеком, по вине которого я начал испытывать отвращение ко всему человеческому роду. Он был земледельцем, продававшим овощи со своего огорода на рынке, и на первый взгляд показался мне хорошим человеком. Даже лисья интуиция, которая начала было проклёвываться, ничего мне не подсказала. Что же до того, что я кицунэ — я принял этот факт как должное, это даже не показалось мне необычным. Цудзи-сан приютил меня, четырнадцатилетнего оборванца, взамен на работу по дому и в огороде. Он говорил мне, что только рад помочь ребёнку, что я буду для него как сын, что он вырастит из меня достойного члена общества, а я улыбался и слушал. Никогда не заостряя внимание на чужой внешности, я почему-то запомнил этого человека до деталей: короткие чёрные волосы с залысинами, небрежная щетина и неровная улыбка на правую сторону. От него пахло луком и сакэ. Всë шло хорошо почти целый год: я, пытаясь обрести «человечность», прилагал все усилия для уборки, готовки и окучивания грядок, получая в награду крышу над головой, еду и хорошее отношение. Но с каких-то пор дела у Цудзи-сана стали ухудшаться, он всё чаще пил, бывал в плохом настроении и кричал на меня. Я думал, что это в порядке вещей и продолжал трудиться, но его мерзкие пальцы только сильнее стискивались на моей свободе, ограничивая во всем: в еде, в прогулках; потом он стал запирать меня в доме на то время, когда уходил. Мне всё казалось, что это нормально. Но однажды я вдруг обнаружил себя абсолютно вымотавшимся после целого дня работы, не евшим уже больше недели и без возможности выходить из дома дальше двора. Всё моë тело было в синяках, а голова беспрестанно болела. Незадолго до этого произошло ещё кое-что, лишившее меня целомудрия и остатков детской наивности. Сейчас мне кажется, что из всех человеческих злодеяний это — самое отвратительное и жестокое, тем более по отношению к ребёнку. И тогда я вдруг понял, что ничего хуже не произойдёт, если я просто уйду. К тому времени я уже немного освоился с силами иллюзий, поэтому всë, что мне нужно сделать — пустить ему в глаза сноп искр и смыться как можно дальше. Хотя после двух лет жизни в этом кошмарном месте мне хотелось отомстить. Внезапно сменившая смирение ненависть бурлила во мне адским котлом, и я надумал убить его. Но не нашёл в себе сил даже на то, чтобы задушить его во сне, хотя пытался, давясь слезами. Поэтому просто убежал, оставив этот эпизод позади и полностью вкусив жизнь скитальца: от деревни к деревне, от города к городу, я не хотел нигде задерживаться и близко общаться с людьми, мне было мерзко смотреть на них. Вскоре я убедился, что алкоголь помогает отвлечься от этого страха. Люди назвали бы меня падшей личностью, если бы я был одним из них, но нет — я ускользал, как тень, я убивал всех, кто смел причинить мне боль, уже без слëз и нерешительности. «Все люди — отбросы», и я думал так ещё много лет. Я обматывал свою кожу бинтами, чтобы избежать любых прикосновений, накладывал на своё лицо иллюзии, чтобы никто не разговаривал со мной. Однажды меня и правда пытались сжечь — это отпечаталось в моей памяти, как клеймо, и осталось ожогами по всему телу. Тогда, пожалуй, ненависть людей была обоснована, ведь я ненавидел их тоже, но эпизоды из детства всё не давали мне покоя. Я успел уже принять свою «нечеловечность» и поладить с ней. Но времена менялись, люди умирали, оставляя после себя других людей, и тогда я осознал всю странность долгой жизни: мне суждено смотреть, как меняется мир, но я останусь неизменен. Останусь ли? Я всегда думал, что не способен испытывать любовь к какому-либо разумному существу, но сейчас… Выходит, мне тоже приходится меняться. Да и я давно перестал ненавидеть людей так сильно. Я не хочу стабильности, я не согласен на «жить долго и счастливо», как у людей. Мне странно ощущать что-то тëплое в отсутствующей душе — у ëкаев её никогда и не было; но я хотел бы продолжать жить, позволяя себе чувствовать. Наверняка у этого эпизода тоже не будет счастливого финала, — кто может знать? — но я хочу прожить его от начала до конца ». *** — Здравствуй, Куникида-кун, — Дазай неловко улыбается, когда перед ним открывается дверь и на пороге появляется заспанный Куникида. — Я рад снова тебя видеть. — Дазай? — тенгу хмурит брови, не понимая, почему он видит перед собой лиса, почти что вычеркнувшего его из своей жизни. — Что ты здесь забыл? — Я… К тебе пришёл. Вот, держи, — он всучивает ему в руку букет лаванды, который выглядит очень свежо и аккуратно. В тот момент, когда Дазай выпускает его из своей ладони, иллюзия вдруг спадает, и у Куникиды остаётся только пожухлый и помятый веник с редкими сиреневыми цветочками. — И что это? — Прости, не смог донести его к тебе в целости и сохранности, — хихикает лис. — Хотя очень хотел! Я нарву новый, если тебе не нравится. Быстрое движение пальцев — и в ладони Куникиды снова зажат красивый букетик. — Ты за жемчугом пришёл? — тенгу ни за что не поверит в искренность Дазая до конца. Только не сейчас. — Нет, я… — «важные слова» застревают в горле, и Дазай понимает,что никак не может их выговорить. — Просто так. К тебе. — Но жемчуг я лучше верну. Проходи. Кажется, за полгода здесь ничего не изменилось. Куникида проходит в спальню, достаëт из ящика комода завернутый в платок жемчуг и тянется уже отдать его, но отдёргивает руку в последний момент. Дазай вопросительно поднимает уши. — Я ведь могу загадать любое желание, прежде чем верну его, так? — Конечно, — улыбается кицунэ. — Тогда… Пожалуйста, больше меня не покидай.