Лисий жемчуг

У Дазая не получается ничего сказать ни в этот день, ни на следующий, ни даже через неделю. Слова как будто застревают в глотке, и он давится ими под изучающими взглядами Куникиды, который пытается свыкнуться с присутствием в своей жизни лиса. Дазай смешно мотает головой, по-щенячьи фыркает и делает вид, что ничего не хотел сказать. Так, просто балуется. Им многое стоит обсудить, но в горном жилище уже несколько дней царит напряжённое молчание. Никто не решается заговорить первым, поэтому сконфуженный Куникида продолжает жить согласно своему расписанию, а Дазаю только и остаётся, что крутиться возле него и время от времени отпускать неловкие шутки. — Тебе нужна помощь с чем-нибудь? — спрашивает Дазай, надеясь, что в процессе сам собой завяжется разговор. Он впервые в жизни робеет перед кем-то и боится сказать лишнего; хотя, казалось бы, нечего бояться после всего, что случилось той зимней ночью. — Не думаю… Наверное, нет, — Куникида отвлекается от мытья окон и задумчиво хмурится. — Только если с Кëкой… — С Кëкой-чан? — удивлённо машет хвостами Дазай. — Я имел в виду домашние дела, но это звучит интереснее. Что с ней? — Родители. Оба выглядят как… не очень надёжные люди. Не разрешают ей учиться в школе. Я уже пару недель думаю, как можно помочь ей с этим. — Неужели всё так плохо? Кëка-чан произвела на меня впечатление хорошо воспитанной девочки, — ситуация начинает интересовать Дазая всё сильнее. — Мать считает, что она годится только на то, чтобы стать чьей-то женой, а отец вместо дочери видит бесплатную рабочую силу, — тенгу ополаскивает тряпку и проводит по чистому стеклу уже другой, сухой, чтобы не осталось разводов. Лис замолкает и с задумчивым видом болтает ногами, сидя на табурете за столом. Решение чужих проблем — не то, как он предпочёл бы провести время, но если это проблемы тех, кто помог ему… Долги нужно возвращать, поэтому придётся постараться. — Кстати, я познакомился недавно с одной гейшей, которая тоже оказалась кицунэ. Ты, может, знаешь её? — Куникида заканчивает протирать окна на кухне и собирается переходить в следующую комнату. Он чувствует себя странно, потому что разговор не клеится, словно под каждым словом скрывается подтекст, мотив, или, может, слишком много недосказанности. — Ты думаешь, я знаком с каждым кицунэ в Японии? — лис посмеивается и семенит в спальную комнату за Куникидой. — С гейшами общаться вообще не люблю, ни одной знакомой нет. — Почему? — Они такие… неискренние, как будто даже вместо крови у них фальшь, — Дазай пожимает плечами, подавая тенгу ковш с чистой водой. — Кто бы говорил, — Куникида сосредотачивает взгляд только на оконном стекле, но, когда ответа не следует подозрительно долго, поворачивается к кицунэ. — Ты правда думаешь, что я неискренен с тобой? — на его лице смесь обиды и принятия — и сам ведь понимает, что заслужил недоверие. — Да. Скрип тряпки о стекло звучит сейчас оглушительно громко, заполняя всю комнату противной мелодией. Капли воды — едва грязные, ведь Куникида моет окна каждую неделю, — стекаются в лужицы на подоконнике. Дазай следит за ними взглядом. — Почему? Тенгу едва заметно вздрагивает от резкого вопроса, на минуту откладывая тряпку. — Ну, знаешь, я не уверен, что ты не исчезнешь из моей жизни уже завтра. Я понимаю, что лисы не любят стабильность и рутину, но… — он поджимает губы и отводит взгляд. — Но я ведь не могу заставить тебя. — Ты не это хотел сказать, — Дазай подходит ближе и щурит глаза, всматриваясь в чужое лицо. Кажется, оно выглядит чересчур уставшим. Или, может, он просто запомнил его другим? — Какая разница? В любом случае, я не могу удерживать тебя, если ты сам не хочешь остаться. Стëкла очков отражают солнечные лучи, и за ними совсем не разглядеть глаза Куникиды. Дазай растерянно всматривается в заострившиеся скулы и морщину между бровей, желая только забиться в самый дальний угол и взять перерыв от этого разговора. Они оба не знают, как правильно себя вести. Оба ни в чём не уверены, и оба не понимают, что с ними будет дальше. Остаëтся только пробовать, обжигаться и пробовать снова. — Я пришëл, потому что хотел вернуться. И тебя увидеть, — судорожно выдыхает Дазай. — Давай поговорим. — Хорошо, — тенгу протирает окно сухой тряпкой и пристально смотрит прямо ему в лицо. Они идут на кухню и несколько минут сидят друг напротив друга за столом, отводя глаза и не решаясь разрушить неловкую тишину. Время тягучими каплями скатывается по стеклянному колпаку бытия, как вода — по оконному стеклу. Сказать нужно так много, но всë ли из этого им нужно знать? Получится ли не жалеть ни о чём после этого разговора? Никто не может сказать наверняка.

***

— Ты не рассказал ему? — Кëка смотрит на Дазая холодным суровым взглядом, стряхивая пыль с прилавка. — Так и собираешься молчать, пока не иссохнешь? Кëка-чан ничуть не удивилась возвращению Дазая в город, словно предвидела это ещё в прошлую их встречу. Дазай морщится, не желая признавать, насколько он стал предсказуем, когда дело коснулось чувств. — Не забивайте этим голову, Кëка-чан, сейчас полно других проблем, которые нам нужно решить, — он хлопает в ладоши, обозначая начало размышлений. — Куникида-кун за этим меня и послал сюда. — Послал? Пф-ф, — хихикает в ладошку девочка, сразу после вновь принимая отстранённый вид. — Вы с ним хоть раз нормально разговаривали? Без твоих уходов от вопросов и увиливаний, как сейчас. — Один раз, — пожимает плечами кицунэ. — Вчера. Прекратите меня допрашивать, Кëка-чан, это мне здесь нужно задавать вопросы. Вот скажите, например, при каких обстоятельствах ваши родители не будут искать вас после ухода из дома? Девочка недоумённо поднимает левую бровь после такого странного вопроса и думает ещё пару секунд. — Даже не знаю, — в конце-концов она шумно выдыхает и пожимает плечами. — Если я замуж выйду. Или инсценирую самоубийство. Мне не нравятся оба варианта. — А если, например, убить их? Ничего такого, просто спрашиваю. — Убить? Нет! — её зрачки сужаются, когда она представляет смерть отца и матери от рук Дазая. Нет, нет, нельзя этого допустить. Можно ведь решить всё мирным путём. Правда? — Не волнуйтесь, Кëка-чан, я не собираюсь ничего делать без вашего согласия. Да и Куникида не одобрил бы, — наигранно вздыхает Дазай. — Значит, надо найти вам жениха. — Уже не смешно. Хватит пытаться сделать из всего этого комедию… Пожалуйста. Мне тринадцать, никто в здравом уме не возьмет меня в жëны. А в сторону тех, кто готов это сделать, мне страшно даже смотреть. Она прижимает нервно дрожащую руку к губам, понимая, что сказала совсем несвойственные ей вещи. Дазай строит виноватое лицо. — Будь здесь Куникида, он бы положил руку вам на плечо и сказал, что всë будет в порядке. Но я обещать ничего не могу, простите уж. Девочка кивает. Конечно, всë не может решиться по щелчку пальцев: ни её проблема, ни проблема Дазая. Но в его-то случае будет достаточно, как ей кажется, пары слов — поэтому она так насмешливо себя ведёт, даже не представляя, чего могут стоить для него эти слова. Не жизни, — но! — сердца. Июль подходит к концу, выжигая палящим солнцем прощание, оставляя на память Дазаю обгоревший от жары нос и слегка выцветшие из-за долгих странствий волосы. Но он почему-то думает только о шрамах, тех, что под одеждой и бинтами. Шрамы, сколько ни загорай, навсегда останутся белыми. Душевные, наверное, тоже. — …А что вы ещё предлагаете — притвориться, что вы умерли? — Мама и папа расстроятся, если я так сделаю, — конечно, даже ребёнку, которого дома совершенно не любят, свойственно переживать за родителей. Не всегда, конечно, искренне. — Но вы расстроены из-за них постоянно, думаете, так лучше? — Забудь. Я не хочу рассматривать этот вариант, — уж что в Кëке и удивляет, так это прямолинейность, от которой Дазай вновь опешил. Он молча стоит рядом, наложив на лицо маскировку, пока она обслуживает очередного покупателя, подбирая травы для его случая. Старается слиться с окружением, ведь чувствует себя в этом городе слишком подавленно, мыслями снова и снова возвращаясь к осени и зиме здесь. — Имейте в виду, что у Куникиды-куна других идей нет. — Я… Подумаю об этом, идëт? Не могу принимать решения так быстро, — она поджимает губы, и Дазай видит, как непросто ей сейчас; он собирается было прощаться и уходить, но она кидает просьбу ему вдогонку. — Постой, можешь занести вот это Коë-сан? Я обещала отдать. В ладони Дазая оказывается резная шпилька с цветочной подвеской. — Кто такая Коë-сан, а? — А… Я думала, вы знакомы. Она — тоже кицунэ, работает гейшей. Окия в городе всего один, спроси о ней там. Дазай морщится: ему всё-таки придётся встретиться с кицунэ-гейшей, о которой упоминал Куникида.

***

Он снова рассеянно бредёт по улицам этого города, который всё никак его не отпустит. Сколько всего здесь произошло — просто немыслимо. Может, ему не стоило задерживаться здесь с самого начала, не стоило привязываться к человеку и мстить за его смерть, но… Теперь уже поздно о чём-то жалеть. Даже если вдруг прямо сейчас он совершает ошибку. — Добрый день, — он слегка наклоняет торс перед пожилой смотрительницей окия, которая встречает его радушными приветствиями и начинает нахваливать здешних гейш. — Я не развлекаться пришёл, а по делу. Коë-сан здесь живëт? — Конечно-конечно, — женщина машет рукой маленьким майко, чтобы они проводили гостя в нужную комнату. Он покорно следует за одной из них. Окия — не публичный дом, но ни те, ни другие места никогда ему не нравились. Здесь стояло зловоние неискренних чувств, которое так и хочется смыть с лица и отстирать от юкаты. — Кто там? — раздаётся бархатистый женский голос из-за бумажной перегородки. — К вам по делу, Коë-сан, — девочка торопливо уходит. Дазай раздвигает хлипкие двери и оказывается в скромной комнате гейши без всяческих излишеств. Среди всей простоты Коë выглядит как изящное украшение, совершенно не вписываясь в обстановку. — Добрый день. Кëка-чан просила передать вам вот это, — он не смотрит на неё, лишь протягивает шпильку и торопится уходить. — Добрый день. Передайте ей мою искреннюю благодарность, — она неторопливыми движениями собирает свои рыже-красные волосы в пучок на затылке, открывая взгляду точëную шею. Дазай сглатывает, чувствуя себя совсем не в своей тарелке. От неё пахнет благовониями и совсем чуть-чуть — пошлостью, хотя гейши — всегда только актрисы. — Обязательно. До свидания. — Стойте, — её прикрытые ресницы вдруг распахиваются. — Вы — лис? — Раскусили, — посмеивается Дазай, желая только уйти отсюда как можно скорее. — О, я много о вас наслышана, — отрепетированная улыбка на выбеленном лице растягивается в истинно лисью ухмылку. — Так и знала, что вернëтесь. — Откуда вы обо мне знаете? — Ваш тенгу плакался мне целый час пару месяцев назад, — её глаза почти светятся в полутьме комнаты. — Знаете, своим уходом вы вовсе его не осчастливили. — Я знаю, я… — он тушуется. Сколько этой женщине известно о нём? Странно понимать, что Куникида теперь знает о его прошлом, но Дазаю он не рассказал даже о беседе с гейшей. — О, не волнуйтесь, говорил он о вас исключительно томным голосом и с придыханием. Наверняка любит. А вы? В голове эхом разносится это «наверняка», отталкивается от стенок черепа и снова звучит её ехидным голосом. Издевается. Дазай всё ещё отводит взгляд от её лица и шеи. — А вы? — он обращается к ней таким уверенным голосом, что ехидная лисица даже удивляется. — Торчите здесь, в этой тесной комнатушке и в темноте, хотя душа наверняка стремится на волю. Зачем? Гейша покачивает головой, довольно улыбаясь: — Сколько веков живете, а зубки на чувства только сейчас прорезались? Знаете ведь, что кицунэ, как и лисы, однолюбы. — Знаю, как же. — Ну так и знайте, что мне случилось однажды влюбиться в человека — в гейшу, владелицу окия. Люди долго не живут, а я так и осталась привязана к месту после её смерти. Дазай смущённо молчит, не зная, какой ответ предложить на её внезапные откровения. — Она любила вас в ответ? — Может, — Коë поводит плечом. — В любом случае, своего мужа она любила больше. Даже попытавшись язвить в ответ, Дазай чувствует себя побеждённым её внезапной искренностью. Он бы не смог так. — К слову, по вам видно, что вы его любите, — она вновь нахально растягивает уголки губ и щурится. — Так что не смейте молчать. Можете идти, я удовлетворила своё и ваше любопытство. Дазай кивает и покидает наконец эту напрягающую комнату. И у этой женщины нужно просить помощи в решении проблем Кëки-чан? Она выглядит скорее как та, кто создаëт проблемы.

***

«Я волновался о тебе» — так вчера начал разговор Куникида. Дазай почему-то ему не поверил. Сегодня существование хотя бы маленькой возможности на ответные чувства перекатывается кисло-сладким молчанием на языке. Он не скажет. Теперь он знает обо всех переживаниях Куникиды и не хочет добавлять к ним — в очередной раз — себя. Куникида и не переставал волноваться о нём.