Лисий жемчуг

Лето отцветает. Прошло уже много месяцев с их первой встречи, и, кажется, за это время изменилось слишком многое. Всë началось с того, что Куникида спас потрëпанного жизнью лиса от горной ведьмы, решив его вылечить. Подумать только – чем обернулся этот поступок, тогда как с самого начала он не рассчитывал, что увидит Дазая ещё хоть когда-нибудь. Гладь воды в реке покрывается нежными розовыми лотосами, сорные травы растут с необычайной быстротой, растения в огороде постепенно начинают давать плоды. Среди всего обилия запахов, цвета и света Куникида совсем не замечает кое-чего очень важного. Когда он успел влюбиться? Может, это произошло, когда Дазай уходил от него в первый раз, даже не попрощавшись, и оставлял устойчивое чувство пустоты в стенах монастыря? А может, тогда, когда Дазая ранили ножом поперёк глаза, а Куникида ругал его последними словами, останавливая хлещущую из пореза кровь, даже в темноте различимую на снегу? Или, может, в тот момент, когда Дазай пообещал, что больше не уйдëт? Кицунэ не нарушают обещаний. Даже если это всего лишь глупая людская легенда – Дазай всë ещë здесь: заполняет пустые стены своими язвительными фразочками, шутками, шерстью хвостов и хламом – тем лисьим набором, к которому Куникида уже успел привыкнуть за время жизни вместе. Хотя кицунэ всё равно изобретает что-то новое почти каждый день, заставляя тенгу беззлобно цыкать и закатывать глаза. Он замечает игривые отблески в глазах каждый раз, когда Дазай на него смотрит, а при особенно хорошем настроении – радостно пляшущие голубые искорки на концах хвостов. В такие моменты по грудной клетке Куникиды разливается теплота, он отворачивается, сдерживая улыбку, а лис удивлённо заглядывает ему в лицо и ловит эту улыбку в глубине зеленоватых глаз, становясь еще более довольным. За сотни лет своей жизни Куникида никогда не думал о чувствах, не мог даже предположить, что однажды "любовь" из прочитанных книг может коснуться его самого. Поэтому сейчас он не знает, что делать дальше после того, как одним утром проснулся с мыслью, что влюблëн в Осаму. На кухне стоит необычная тишина. Они пьют холодный травяной чай – на улице очень жарко и заниматься чем-то полезным совсем нет сил. Куникида ловит внимательным взглядом даже незначительные перемены на чужом лице и едва различимые движения лисьих ушей. Дазай задумчиво смотрит в окно, наблюдая, как с плодовых деревьев медленно падают покрасневшие листья. Совсем скоро наступит осень. Тенгу не может отвести взгляд, а в его голове пульсирует мысль о любви. Это заставляет слова плавиться на языке до того, как он скажет их. Да и нужно ли говорить, если признание может только всë испортить? Момент не самый подходящий, Куникида предпочëл бы тщательно всë спланировать, мысленно вписать пункт "рассказать о своих чувствах" в расписание где-то через пару месяцев, чтобы точно быть готовым и продумать все возможные исходы, но... Он сильнее сжимает чашку, чтобы унять тревогу. Дазай замечает это и поворачивается, обеспокоенно глядя ему в глаза. И тогда принципиальный и дотошный Куникида не выдерживает, поддаваясь эмоциям. – Дазай Осаму, ты, невыносимый лис, – он не успевает даже подумать, прежде чем вскочить из-за стола и с громким стуком опереться на него руками. – Я люблю тебя.       Невыносимый лис дëргает ушами от неожиданности, смотрит на Куникиду ошеломлëнным взглядом, а после недоверчиво щурится. Тенгу, осознавая, о чëм только что сказал, чувствует, как горят его щëки и уши, а Дазай со странным выражением заглядывает ему в лицо, как любопытный щеночек, пытается найти в глазах правду. – Ой, Куникида-кун, шутить ты так и не научился! Стоит ещё потренироваться. – Я не стал бы шутить с таким, – Куникида хмурится, не представляя, как доказать правдивость своих слов. Конечно, он ожидал, что ему могут не поверить, но не успел предусмотреть план действий на такой случай. – Я абсолютно серьëзен в своих словах и уверен в чувствах. Лицо Дазая становится совсем уж удивлëнным, а брови складываются таким жалобным домиком, что, кажется, ещё чуть-чуть – и расплачется. – Да как ты... И меня? – он тоже вскакивает со стула, и теперь они стоят друг напротив друга, красные от смущения. – Почему ты на меня так смотришь, ну не говори, что это правда... Дазаю хочется, чтобы это правдой. Он думал об этом, много думал, и должен чувствовать себя самым счастливым сейчас, но он потерян и не хочет верить, что кто-то на самом деле может любить его. – Правда, – Куникида не отступится от своих слов, даже если после этого Дазай ударит его по лицу и снова сбежит, на этот раз навсегда. Лис мечется, теряется и смущается – Куникида впервые видит его таким, неспособным контролировать собственные эмоции. Дазай как будто порывается убежать или хотя бы сделать вид, что не слышал этих слов, но это так сложно и больно. Длинные ресницы смаргивают испуг, и кицунэ выпаливает на одном дыхании: – А я тоже тебя люблю. Но не сказал бы ни за что, – и в следующий момент он оказывается в объятиях тенгу, который уже был готов к отказу. Касаться кого-то вот так, по собственной воле и без цели воспользоваться, бросив потом, – так странно и непривычно. – Дурак ты, Осаму, – Куникида выдыхает эти слова с облегчением, осторожно поглаживая его по голове. На концах лисьих хвостов сверкают голубые искорки, так ярко, ещё ни разу до этого. – Зато – твой, – он сдавленным голосом говорит это куда-то в чужое кимоно, приглушающее все звуки и покорно впитывающее слёзы. – Мой.

***

Ночь уже сгущает темноту над верхушками деревьев, а они всё никак не могут наговориться. Теперь ощущается, что между ними нет никаких тайн, что любовь – нечто само собой разумеющееся и ни за что не сделает хуже. Они оба наконец могут быть свободны в своих словах, не боясь сказать лишнего, не переживая о том, что неправильно поймут друг друга. Куникида плавится и рассыпается на горстку блестящих шариков каждый раз, когда Дазай неловко прикасается к его рукам или осторожно проводит по щеке ладонью. Лис чувствует в эти моменты разряды электричества, проходящие сквозь кожу. – Ты любил бы меня, если бы я был духом червя? – хлопает глазами Дазай, задавая глупые вопросы один за другим. – Но ты ведь... – Куникида смотрит, как наигранно-невинно блестят чужие радужки и невольно смеётся, прикрывая глаза. – Да. Уверен, будучи духом червя, ты остался бы таким же надоедливым. Дазай расслабленно улыбается, довольный сказанной глупостью. Он всё отшучивается, потому что не до конца верит Куникиде. Понимает, конечно, что врать бы тот не стал. Но где-то под костями черепа змеится тревога, что ещё чуть-чуть – и тенгу поймëт, каков Дазай на самом деле, разочаруется в нём и разлюбит. Он не может перестать думать об этом даже сейчас, когда всё хорошо. Куникида легонько гладит его по волосам, которые пару дней назад заставил снова вымыть в бане, понимающе вытирает платком наворачивающиеся слëзы с чужих ресниц. Дазай утопает в мысли о том, насколько же он хороший, и сильнее прижимается к зелёному кимоно. Ему и грустно, и радостно.

***

Йосано сказала бы, посмеявшись, что "так и знала", Коë бы закатила глаза, но улыбнулась уголком рта, Рампо бы махнул рукой и сказал, что это было очевидно, а Кëка пожелала бы им счастья. Дазай знает, что в этой жизни больше не увидит никого из них – ни живых, ни мëртвых, но ему немного хочется, чтобы кто-нибудь порадовался за них. Возможно, за людей так радуются родители, ну, что ж – его родители давно мертвы. Это заставляет его немного завидовать тем, у кого жизнь так коротка и всë в ней так просто. Уже несколько дней жизнь идёт своим чередом; изменилось, разве что, только количество прикосновений. Куникида продолжает работать в огороде, уже начиная собирать то, что посеял ещë весной. Сегодня он собирается приготовить овощное рагу, ведь в капкан очень кстати попался дикий заяц, мясо которого добавит блюду сытности. Сегодня последнее воскресенье августа – значит, время навестить горную ведьму с гостинцем. – Пойдёшь со мной? – под вечер тенгу уже заворачивает часть горячего ужина в корзинку, намереваясь отправляться. – К старой ведьме, которая при первой встрече пыталась сожрать меня с потрохами? Не уверен, что у неё пропал аппетит, – Дазай кивает на зайчатину, не очень-то желая быть на её месте. – Боишься её? Серьёзно? – с насмешкой в голосе спрашивает Куникида. Не верит, что после всего пережитого кицунэ может опасаться старой ведьмы. – Нет. Да и когда я вообще чего-то боялся? – он корчит недовольное лицо, словно обижаясь, что его смелость недооценили. – Просто не хочу её видеть. Может быть, ему кажется, что Ямауба-сан, которая по-своему заботится о Куникиде уже сотни лет, не одобрит его возлюбленного – хитрого и непостоянного лиса, который, по своему же мнению, Куникиду совсем не достоин. Может быть, она осудит их обоих. Тенгу аккуратно кладёт ладони на плечи Дазая, почему-то без труда догадываясь, о чём тот беспокоится. – Она очень помогла мне, когда я мчался спасать тебя от бандитов. Ты забыл? Конечно, Ямауба-сан – древний ëкай, но она ни за что не навредит тому, кто мне дорог. – И ничего я... – Дазай прерывается на полуслове и вздыхает, признавая, что Куникида теперь легко может читать его слабые стороны. Те стороны, которые он прячет поглубже в себя, не собираясь никому и никогда их показывать. – Хорошо, я пойду с тобой.

***

– Ой, деточки, вы снова вдвоём? Давненько я тебя не видела, лисëнок, – старая ведьма радушно встречает гостей, приглашая их внутрь своей старой избушки. – Здравствуйте, Ямауба-сан, – Куникида склоняет перед ней торс, и Дазай нехотя повторяет за ним. – Чувствую, изменилось что-то. Вы, чай, вместе теперь живете? Доппо мне мало чего рассказывал в прошлый раз. Куникида открывает рот, чтобы вежливо перевести тему на что-то менее животрепещущее, но Дазай перебивает его: – Да, знаете, Ямауба-сан, столько всего изменилось за год. Рассказать вам, куда я пропадал? И он без умолку болтает с ней целый вечер, сжимая ладонь Куникиды в своей.

***

В последний летний день, когда на деревьях уже много пожелтевших листьев, а дни становятся всё короче, Куникида осторожно касается губ Дазая. Они оба неумелы в поцелуях, поэтому выходит неловко и скомкано, но лис удивлённо отстраняется и прикрывает рот пальцами. – Это... приятно. Я рад, что мы попробовали. Куникида улыбается, видя, как голубые искорки пляшут на концах хвостов кицунэ. Ему сейчас так тепло, что, кажется, он может расплавиться. Руки обоих дрожат, когда они переплетают пальцы и вновь дарят друг другу поцелуй. Об обработке затянувшейся раны поперëк глаза Дазая они уже забывают. Тенгу про себя называет это "человеческой глупостью", но не может отрицать, что ему нравится этот необычный вид прикосновений. Его волосы уже отрасли до плеч, и он заправляет за ухо прядь, снова касаясь своими губами чужих. И, кажется, всë хорошо. Его беспокоят только размытые тревожные сны, пестрящие оранжевыми одеждами и скрипящие криками о чьей-то смерти. Но пока можно не думать о них.