Ты – мой грех

***

      Ночь в приюте — это не про сон. Это про затянутое молчание, про скрип кроватей, про сдавленные всхлипы за стенкой. Про глаза, которые не закрываются до рассвета, потому что страшно. Потому что слишком тихо. И слишком темно. Какучё уснул где-то под утро, сжав в кулаке край одеяла, как будто если отпустит — провалится обратно в тот холодный недостроенный дом, где всё началось. Его дыхание стало ровным, но лицо не расслабилось — будто даже во сне он держался. Я не спал. Лежал на спине, уставившись в потолок, считал трещины. Их будет больше. Завтра. Через неделю. Здесь всё трескается: стены, нервы, люди. Стук за стенкой. Кто-то ходит. Кто-то не спит. Это нормально. Здесь почти никто не спит по-настоящему. Потом — скрип кровати. Тихий, резкий, как нож по стеклу. Кто-то резко сел. Шепот. Мужской. Знакомый. Я напрягся. Опять. Эти. В приюте были двое «старших». Шестнадцать на бумаге. На деле — один уже взрослый. Здоровенный, с перекошенной ухмылкой. Был неправильно тихим — не в том смысле, что молчаливый. В том, как он молчал, не было пустоты. Только ожидание. Он не смотрел — он прицеливался. И если слышен его голос ночью — значит, кто-то попал. Я встал. Тихо. Подошёл к Какучё. Тот дёрнулся во сне. Что-то прошептал. Я уловил только: «Не надо… пожалуйста…» Пальцы сами сжались в кулак. — Курокава, — прошипел кто-то у двери. — Ты не спишь, знаю. Иди сюда. Я узнал голос. Манджиро. Второй из «старших». Тот, кто всегда держался рядом с «взрослым». Подлиза. Подонок. — Зачем? — хрипло. — Новый… твой. — ухмылка слышалась даже сквозь дверь. — Думаешь, просто так оставят? Тут другие правила. Ты это знаешь. Я смотрел в темноту, как в пасть зверя. Хотелось выбить эту дверь с мясом, но мозг уже просчитывал: если тронешь — наутро будут последствия. Плохие. — Пошёл нахуй, — сказал я. Чётко. Без эмоций. — Ну, смотри… — и шаги, растворяющиеся в коридоре. Я ещё долго стоял у двери, прислушиваясь. Какучё что-то бормотал. Я вернулся к нему. Прикрыл одеялом. И понял, что он мокрый от пота, хотя в комнате было холодно. Он боролся даже во сне. Всё это место учило бороться с собой, с тем, что внутри, с тем, что страшнее, чем всё, что происходит вокруг. Мечтаешь о том, чтобы хотя бы на мгновение закрыть глаза и не чувствовать, как ломаются кости твоей жизни.

***

      Утро в приюте — это как удар в живот. Не просыпаешься, а вылетаешь в реальность. С криком воспитателя, с лязгом замка, с запахом дешёвой каши и туалета. — Подъём, ублюдки! Кто не на ногах через минуту — без завтрака! Я сдёрнул с себя одеяло и толкнул Какучё в бок. — Вставай. Он сел резко, как будто задыхаясь. Глаза красные, вены на шее вздулись. Не спал почти. — Я… — Позже, — отрезал я. — Сейчас не время. Мы вышли в коридор. Другие уже топали к столовой. Некоторые смотрели на нас. Некоторые — мимо. А вот Манджиро — нет. Он стоял у стены, облокотившись, жевал жвачку и смотрел. Прямо на Какучё. С улыбкой. Как на добычу. Я посмотрел на него. Он подмигнул. И это было хуже угрозы. Столовка была шумной, как скотобойня. Люди здесь ели, как в последний раз, и не потому что вкусно — потому что не факт, что дадут снова. Какучё сидел рядом со мной. Почти не ел. Тыкал ложкой в холодную кашу, будто надеялся, что она вдруг станет чем-то нормальным. — Ешь, — бросил я. — Не хочу. — Здесь ты не хочешь — завтра не получишь. Всё просто. Он поднял глаза. Уперся в меня взглядом. Ни слёз, ни жалости. Только злость и усталость. — Я не просил, чтобы ты меня сюда тащил. Бах. Вот и оно. Я стиснул зубы. Слишком громко. За соседним столом кто-то перестал есть. — Знаешь что? — прошипел я. — Мог бы сдохнуть там, под развалинами. Но ты не сдох. Потому что я втянул тебя в эту поебень, чтобы ты хотя бы попробовал выжить. А если тебе охота снова остаться одному — дверь вон там. Иди. Он молчал. Но рука сама взяла ложку. Тихо, медленно. И начал есть. Маленькими глотками. Каша — как песок. Но он ел. Я отвёл взгляд. В его молчании было что-то тяжелое, невыразимое, как будто он боролся с собой за каждое движение, за каждое слово, как будто в нем всё ломалось, но он не мог позволить себе сдаться. И я тоже не мог. После завтрака всех повели в актовый зал. Типа «развивающие занятия». На деле — час тупого сидения, пока одна из воспитательниц читает какую-то хуйню с бумажки о морали и добре. Ровно в это время у кого-то срывает крышу. Я сел в углу. Какучё рядом. Он напрягся, когда вошёл Мучо — тот самый «взрослый», что притворялся шестнадцатилетним. Шрамы на лице, взгляд — как нож в живот. Он оглядел зал и сел впереди, чуть повернувшись к нам. Молча. Я почувствовал, как Какучё съёжился. — Смотри в пол, — прошептал я. — Не привлекай внимания. И не отвечай, если позовёт. Понял? Кивок. Почти незаметный. — Он… он плохой? — с трудом выговорил он. — Нет. Он хуже.

***

      Вечером в комнатах пахло потом и гнилью. Один из малых поссался в кровать — никто не помог, только смеялись. Воспитателя не было — ушёл бухать. Это значило только одно — ночь без правил. Я не спал. Я ждал. И всё равно не успел. Какучё дернулся, когда дверь скрипнула. Шаги. Два. Манджиро и Мучо. — Пойдём, новенький, — голос Манджиро был тихим, будто вежливым. От этого мерзко. Я встал. Встал между ними и Какучё. Смотрел в глаза. Холод. Без страха. Хуже — безразличие. — Он не пойдёт, — сказал я. — Не тебе решать, — процедил Манджиро. — Не ты тут правила пишешь. — Тогда давай, — шаг вперёд. — Напиши блять на мне. Манджиро сорвался первым. Замах — и я перехватил его руку, ударил в грудь, чтобы отшатнулся. Потом в челюсть. Быстро. Громко. Мучо даже не дёрнулся. Только смотрел. Как будто это всё шоу. Он ждал. Когда Манджиро упал, харкнув кровью, я повернулся к Мучо: — Попробуй. Он шагнул. Только один. И остановился. — Ты зря это начал, Курокава, — сказал спокойно. — Очень зря. Я усмехнулся: — Я не начинаю. Я заканчиваю. Он ушёл. Без спешки.       В ту ночь мы заперли дверь. Подперли стулом. Никто не спал. Какучё сидел, уткнувшись в стену, тихий. Я рядом. В голове гудело. — Ты не обязан, — вдруг прошептал он. — Что? — Меня защищать. Я могу сам. — Да? — я посмотрел на него. — Только сам ты бы не дожил до утра. Так что заткнись и спи. — Почему ты вообще… — он запнулся. — …вообще со мной? Я пожал плечами. — Потому что я блять знаю, каково это — быть никому не нужным. А если нас двое — это уже не совсем никто. Он долго молчал. Потом осторожно сел ближе. Не обнимал. Не трогал. Просто был рядом. И я понял: может, завтра будет хуже. Может, мы не доживём до лета. Но пока что мы держимся. Вдвоём. В этом аду.

***

      Утро. Всё началось с запаха железа. Резкий, рвущийся в нос, слишком знакомый. Кровь. Открыл глаза — и всё сжалось. Какучё стоял у стены, лицо заляпано красным, губа разбита, футболка порвана. Он дрожал, но не от страха. От ярости. — Изана… — хрипло выдохнул он, и я только тогда заметил: меня держали двое. Один — Мучо, второй — Манджиро. Мои руки вывернуты за спину, кто-то смеётся. И на полу — я. Я лежал. Только это был не я. Это была тень меня. В разбитом зеркале реальности. Удар. Звон в ушах. Пол всплыл перед глазами. Мучо пнул меня под рёбра. Словно бы спокойно, лениво. — Учишь щенка лаять, Курокава? — скривился он. — А он у тебя кусается. Какучё бросился на него. Без шансов. Маленький, худой — он вцепился в Мучо с каким-то животным рыком, как будто это был его последний бой. И, возможно, так и было. Мучо швырнул его, как тряпку. Какучё ударился об угол шкафа и остался лежать. Не двигался. Только дышал, как рыба, выброшенная на берег. Я заорал. Не от боли — от бессилия. Рвался вперёд, но Тадзиро держал крепко. — Всё, — сказал кто-то за дверью. Они не сразу поняли. Потому что это был не воспитатель. И не из наших. Голос — взрослый, женский, чужой. Но твёрдый. Дверь открылась. В комнату вошла женщина в костюме и мужчина в очках. За ними — директриса. Лицо у неё было серое, как пыль. Рядом — ещё один воспитатель. Тот, что всегда молчал. — Что здесь происходит?! — женщина в костюме смотрела на Манджиро, Мучо и… на меня. — Почему ребёнок на полу?! Какучё поднял голову. Медленно. Его взгляд был мутным, кровь текла по щеке, но он смотрел прямо. И тогда я понял — этот мальчишка не сломался. Пока все кричали, разносили комнату, пытались понять, кто кого бил, нас с Какучё отвели в медпункт. Там было холодно, и пахло йодом. Медсестра, молчаливая, протирала наши раны, и что-то записывала. Она ничего не спрашивала. Может, боялась ответов. — Кто это были? — тихо спросил я. — Из проверяющих, — прошептала она. — Из департамента опеки. Случайно зашли. Случайно. Случайностей в этом месте не бывает.

***

      Какучё перевели в отдельную комнату. Не потому что заботились. А потому что боялись, что проверяющие увидят больше. Меня закрыли в изоляторе. Не как наказание — как предосторожность. Так объяснили. Но стены там были всё те же — глухие. Только теперь без него. Я не знал, что хуже — боль в рёбрах или пустота в груди. Я не знал, сколько прошло — день, два? И вот, утром, пришёл воспитатель. Не тот, что бил. Другой. Тот, что всегда отводил взгляд. — Курокава, — сказал он. — К тебе. Вниз. Живо. Я пошёл. Тело болело, но хуже болела мысль: а вдруг… вдруг Какучё снова… Но внизу не было крови. Не было криков. Была тишина. И женщина в том самом костюме. И мужчина. Они стояли у кабинета директрисы. И — он. Какучё. Чистый. С бинтом на лбу. В нормальной одежде. Чужой одежде. Он увидел меня. И его лицо — дёрнулось. Он подбежал, обнял меня резко, как будто хотел убедиться, что я настоящий. — Они… — запнулся. — Они хотят меня забрать. В семью. Настоящую. У меня в голове что-то хрустнуло. — Что? — Они… пришли, когда был скандал. Увидели. Поговорили. Хотят оформить опеку. Но… пока — нельзя. Документы, справки. Это займёт время. Они не могут сразу. Но… они вернутся. Обещали. Я смотрел на него. Долгое молчание. — Ты рад? Он не ответил сразу. Потом сказал: — Я не знаю. Без тебя — это всё будто не считается. Я туда — а ты? Я усмехнулся. Через боль. Склонился к нему. — Я — подожду. Если тебе повезёт — живи. За нас обоих. Он кивнул. Маленький, сильный мальчишка, что всё ещё держался. И теперь — у него был шанс.

***

      Когда они ушли, я вернулся в изолятор. Один. Но впервые — не пустой. Впервые — с надеждой. Но к ночи она сдохла. Я лежал на койке, уставившись в потолок, и чувствовал, как по щеке течёт что-то тёплое. Не кровь. Не слёзы. Что-то другое — холодная пустота, вытянутая изнутри. Он уйдёт. Он, может, никогда не вернётся. Он — выберется. А я?.. Я снова остаюсь. Снова один. Снова в этом чёртовом месте, где никому нет дела до правды, боли, детей. Где ты либо выживаешь, либо исчезаешь. И мне больно. До дрожи. До тошноты. Потому что на этот раз он уйдёт, а я не смогу за ним. И, чёрт возьми, я не уверен, что переживу ещё одну потерю.