Свет в лапах тьмы

      Сад поместья Убуяшики тих, окутан тишиной, которая, как молитва, — полна надежд, но все они лишь не более чем самовнушение. Листья японского клёна лежат на белых камнях, словно капли застывшей крови, окутывая серо-белые очертания твёрдой структуры. Ветер не шумит — он слушает, даже не осознаёт.       Хикари сидела на коленях. Перед ней — Кагая Убуяшики, глава рода, хозяин поместья. Сидящий на своём деревянном ложе, окутанный покрывалом белоснежной ткани, мужчина был спокоен. Его дыхание ровное, но слабое, указывая на его некую беспомощность. Рядом — Аманэ, его жена, прямая и невозмутимая, как струна кото — натянутая, полная эмоций внутри, которые стоит сдерживать. Если порвёшь — ударит до крови и ссадин.       — Благодарю за гостеприимство, господин и госпожа, — сдержанный женский голос слабым эхом раздался среди молчания всего поместья. Хикари поклонилась — знак уважения, которого точно заслуживает глава истребителей демонов и его жена.       Ночь выдалась хорошая: сон был глубоким, подобно озеру в горах — тихого, спокойного, но удивительного на вид. Только если не учитывать момент с кошмаром. Но после прихода Гию она смогла хорошенько поспать. Крепко. Сладко. Как уставший пёс после долгой прогулки.       Хикари не знала, чья это заслуга. Его или ароматного чая Мицури. На второй вариант она склонялась больше — ей нравилось думать, что это от вкусного напитка. В любом случае их двоих не было рядом, а значит с благодарностью можно не спешить.       Для них, охотников, совершенно нормально видеть друг друга реже, чем положено в обыкновенном обществе. Для них главное — живые, целые и опытные друзья, по совместительству ещё и бойцы. Ведь каждое задание — очередное испытание: борьба не на жизнь, а на смерть. Никто не застрахован от смерти. Ни в спокойное время. Ни на один миг.       Как единожды говорил ей отец: «Возвышаясь дальше, никогда не забывай, что отправишься в самую глубину земли, когда придёт нужное время. А время придёт всему живому рано или поздно. Его не избежать». Его речи часто были полны смысла и завуалированных подсказок.       А сейчас Хикари ожидает задание.       — Ты отправляешься на миссию, — сказал Кагая привычным тоном. Голос его был тих, как успокоившийся ураган, но чист, как стекло от искусного мастера. Говорил об этом охотнице.       Но Хикари, по всей видимости, даже не обратила внимания на мёртвое спокойствие. Ведь сама часто использовала подобную маску, чтобы скрыть все переживания.       — Да, господин. Я должна избавиться от демона в деревне, — собрано повторила она, не запинаясь и не сомневаясь ни в чём. Хикари знала, что её слова — почти всегда правда, а не пустая догадка. Не любила она врать, особенно по мелочам.       — Ты не боишься? — спросил её Убуяшики. Пусть взгляд всё ещё каменный, но внутри — удивление, уверенность и интрига. Ожидание подтверждения его мыслей.       — Я боюсь оставить после себя неисполненный долг, господин. Но не смерти, — ответила Хикари, глядя на своего господина, словно пыталась показать, что для неё это действительно важно. Не могла она оставить невинных в беде.       Мужчина слабо улыбнулся. Полу-улыбка, искренняя, но уже уставшая, без сил. Понимая, что на охотницу можно положиться, глава без раздумий решил в мыслях отправить подчинённую на задание. Слишком уж та была смышлёной — точно не пропадёт.       — У тебя чистое сердце. Именно такие и несут свет сквозь тьму, освещая нашу тёмную судьбу, — Убуяшики говорил это с той самой улыбкой, которая успокаивала и добавляла небольшую мотивацию. Всегда делать что-то легче, когда знаешь, что есть люди, заботящиеся о тебе.       Аманэ подошла ближе, неслышно, словно призрак, гоняющийся за такой же призрачной надеждой. В её руках — мешочек из шёлка, она держала его на ладонях аккуратно, боясь уронить. Узор на нём был красивым. Лепестки глицинии были гладко вышиты на ткани, они занимали одну сторону изделия. Внутри — серебристый амулет с изображением цветов, разных, красивых: символ стойкости и преданности. Женщина положила его в ладонь охотницы, после взяв её за пальцы и стиснув их в кулак. С твёрдостью, но осторожностью.       — Возьми. Он был соткан для тех, кто идёт по краю. Пусть защитит тебя и нашу надежду, — её голос — как дыхание ветра сквозь бумагу сёдзи. Каждый раз не знаешь, каких слов и интонаций будешь ожидать в попытке угнаться за бушующим ураганом, скрытым спокойствием.       Хикари склонила голову, не думая, сразу же выражая благодарность за столь щедрый жест. Это был для неё ценный подарок:       — Благодарю, госпожа. Я сохраню его… Даже если не сохраню себя, — сквозь каменный тон проступали нотки искренности. Хикари и вправду дорожила всем, что ей предоставляли в качестве подарка.       Кагая закрыл глаза на мгновение, будто молился, обдумывая решение, принятое за пару секунд:       — Иди. Ты — одна из тех, кто приближает утро, — его взгляд стал твёрже. Слова — глубже проникали в голову. Словно голос Убуяшики утопал в несуществующей пустоте.       — Я вернусь, — прошептала она, сжимая в руке мешочек с кулоном, цепляясь за него, как за последнюю надежду.       — Если не вернёшься — знай, ты уже сделала достаточно, — Убуяшики закрыл глаза, прощаясь с охотницей.       Она поклонилась до земли. Сначала Кагае. Затем — Аманэ. После поднялась и ушла, не оглядываясь, как учили. Как считали правильным в корпусе. Никаких лишних движений или слов — это тратит драгоценное время и силы.       Перед тем как ступить за каменные ворота, Хикари завязала глаза чёрной лентой. Не потому что знала дороги — а потому что так велела тишина поместья.       За Убуяшики не смотрят. Уходят — как будто слепы. Но с сердцем, что видит сквозь ночь, что ведёт на правильный путь.       Она закрыла глаза. Никто не должен разузнать местоположение господина, иначе будет беда. Ветви сосны над тропой дрогнули. Ветер бушевал спокойнее, практически переходя на умиротворённый шёпот.

***

      Дорога была быстрой, и охотница успела обдумать миссию, пусть и не до конца. Поначалу это казалось лёгким, но с каждой новой мыслью Сато говорила себе, что ожидания не всегда происходят в реальности.       И вот она снимает повязку с глаз. Наконец. После долгого держания платочка на голове пришлось ещё пару секунд привыкать к свету вокруг. Но это не заняло слишком много времени.       Посмотрев вверх, Хикари увидела сначала тень. Затем звук:       — Кар-р-р…       Он опустился бесшумно, но дерево под ним предательски скрипнуло, как дождь, бьющийся о землю. Ворон. Но не простой. Угэцу.       Ворон сел на изогнутую ветку и склонил голову, глядя на Хикари снизу вверх одним блестящим глазом, будто пытался заглянуть сквозь ткань будущего. Сквозь время и саму материю, вызывая путаницу и парадоксы в чувствах.       — Приказ! — начал Угэцу громко, но стараясь контролировать тон, чтобы не вышло слишком шумно. — Подножье восточной горы. Деревня Цугано. Демон появляется, как только садится луна. Не встречайся с ним взглядом. Он убивает одним лишь глазом, — каркал ворон, давая дополнительные детали к заданию.       Она кивнула. Ни страха. Ни лишних слов. Лишь умиротворённое спокойствие. Почти неживое — казалось, эмоции давно потухли внутри.       — Благодарю, Угэцу.       Он каркнул — не угрожающе, не тревожно. Это было больше похоже на напоминание, даже прощание. Что-то древнее. Что-то личное.       Ворон расправил крылья и взмыл вверх — указывая путь. А охотница шагнула в утренний сумрак за ним, в последний раз коснувшись шёлкового мешочка с амулетом, подаренным госпожой.       Весь путь до деревни Сато обдумывала слова своего помощника: «Выходит, когда садится луна» — значит, демон охотится недолго. Будет сложно поймать нужный момент для встречи с ним. А тем более удержать его на поле боя, чтобы тот не сбежал, когда будет восходить солнце.       Когда Хикари добралась до деревни, солнце уже ускользало за горизонт, как преступник. Тропа вела через лес, где даже птицы молчали. Воздух был влажный, пах мхом и сухими листьями. Лес тихий, густой и тёмный — последние лучи заходящего солнца с трудом пробивались сквозь листву деревьев, путаясь среди разных растений. Где-то вдали хрипло каркнул Угэцу — напоминая, что ночь близка, а значит вместе с ней и долг в виде выполнения задания.       Цугано встретила её не добром.       Хикари вошла под скрип деревянных ворот, и двери домов начали захлопываться одна за другой, словно её шаги были предвестием смерти. За дверьми слышались приглушённые и еле слышимые разговоры встревоженных и напуганных жителей. Те тотчас смолкали, стоило ей пройти рядом.       Окна затянуты бумагой. Занавеси опущены.       И только один дом — у храма, ближе к холму, — ещё держал свет.       Там её ждал староста. Сгорбленный, с глазами, будто выжженными тревогой. Казалось, он не спал нормально уже долгое время. Он провёл Хикари внутрь уютного дома, освещённого очагом, стоящим около стены.       Тепло не грело, словно огонь вовсе не горел тем пламенем, которое могло слабо осветить всю комнату, где они находились вдвоём.       — Он… не как другие, — прошептал старик, дрожа. Вся эта деревня успела много повидать. А мужчина — как староста этого небольшого участка земли — смог увидеть куда больше, чем все жители. — Этот демон не бегает. Не рычит. Он просто смотрит.       Продолжая, молвил он. Его зрачки были настолько маленькими, показывая испуг, а тело дрожало так долго, что внутри появлялось некое ощущение жалости к такому человеку. Напуганный и слабый. Хикари только сильнее захотела победить того демона.       — Смотрит? — слегка недоуменно переспросила охотница, хмурясь. Такое описание для опасных ночных существ было непривычным. Обычно монстры нападали без раздумий или хотя бы сбивали с толку.       — Если он встретит твой взгляд — ты не успеешь закричать. Только тень. И… потом кровь. Моя дочь… — старик не закончил. Ком подошёл к горлу мигом, а тело всё напряглось в попытке сдержать горькие слёзы, которые осадком крутились глубоко в груди и горле. Смысл был ясен как день и без слов.       Хикари понимающе кивнула. Очень сложно сдержать печаль и тоску, когда вспоминаешь о близком. О том, кто был для тебя всем в этой жизни. Взяв чашу чая, она поднесла её к себе, вдыхая приятный, тёплый аромат травяного напитка. Но не пила. Будто проверяла на наличие ловушек.       — Откуда он приходит? — спросила она твёрдо, прямо в лоб, переходя к сути вопроса. Время тратить нельзя. В любой момент оно может вылезти наружу. Никто не знал, когда будет нападение и насколько ужасными будут последствия.       Тяжело вздохнув, мужчина только через пару мгновений ответил. Горько, с тяжестью в тоне:       — С горы вдали. С заброшенного колодца. Но теперь… он сам приходит. Когда луна тонка, как лезвие, — стараясь предоставить как можно больше информации в коротком предложении, молвил староста.       За дверью кто-то тихо запер засов.       Ночь началась.       Стихло всё. Ни сверчков и их жужжания. Ни воронов. Только ветер, скользящий по крышам, но тоже с тихим свистом, будто и не было его. Деревня Цугано словно превратилась в давно заброшенное поселение без души. Лёгкое дуновение колыхало листья и поднимало пыль с дороги. Затем и он стих — наступила гробовая тишина. Пугающая и напрягающая.       Ощущение, что любой звук раздастся таким сильным эхом, что уши заложит.       Теперь она стояла на площади. Без фонаря. Только лунный свет был и путеводителем, и искрой пути. Клинок — у бедра, спрятанный в ножны. Амулет — под хаори, держался крепко, должен был защитить безмолвной молитвой.       И где-то наверху, на мёртвой ветке старого дерева, сидел Угэцу. Его глаза отражали всё — и звёзды, и безмолвную тревогу, и обращение к Богу.       Вдруг — шаги.       Неспешные. Тяжёлые. Будто кто-то не шёл, а скользил по твёрдой поверхности.       Хикари не сразу увидела его — он вышел из тени, как из воды. Человеческий силуэт. Высокий, массивный. Лицо закрыто серебряной маской из треснувшего фарфора, которая, казалось, вот-вот рассыплется на много маленьких осколков.       Но сквозь щель — глаза. Они светились. Отражали отсутствие спасения.       Он не говорил. Он только смотрел.       Существо двинулось вперёд. Не аккуратно. Грубо. Шаги отдавались эхом в тишине ночи.       Она отступила, скользя по кругу, словно в танце. Не глядя в лицо. Только на плечи и ноги. Только на тень по возможности.       Он сделал рывок. Почти рядом. Почти — взгляд к взгляду.       И тут — Угэцу взмыл в небо, шумно махая крыльями.       Его крик — как удар меча по тишине. Как громкое:       — Сейчас! Или никогда!       Хикари владеет уникальной техникой: двумя клинками ничирин, связанными цепью из гибкого металла, способной извиваться так, как пожелает хозяйка. Они словно лианы — это позволяет создавать дуговые удары, крепкие захваты, внезапные скачки, и главное — бой на слух и чувство, а не зрение.       Клинки вращаются по кругу, цепь шипит в воздухе неслышным дыханием змеи. Это — ловушка. Предательство. Один клинок обманчиво бросается вперёд, второй — следует из слепой зоны. Используется, когда врагу нельзя смотреть в глаза.       Она не видит, но чувствует: тень сдвинулась влево, тоже готовясь нанести ответный удар.       Цепь натянулась — удар снизу, как росток, прорывающий землю. Первый клинок — блок, стена. Второй — режет, нападает.       Хикари отпускает один из мечей — он вращается на цепи в широком круге, отражая удары и создавая круговой шум. Демон пытается прорваться, но теряет ритм — как в лесу, где каждая частичка мира шуршит, и ты не знаешь, где волк, а где безопасная зона.       Угэцу кружит в небе — каркает в ритм лязга. Она слышит. И движется без запинок. Паузы тут ни к чему, только тактика и концентрация, которую нужно беречь как зеницу ока.       Тихо. Совсем тихо. Хикари замирает, вслушиваясь. Демон тянется ближе — победил?       Это ошибка. Он потерял бдительность — то, что терять нельзя никогда. Последовала взрывная атака из центра тишины, нарушая всё спокойствие, которое осталось маленькими кусками в груди.       Цепь сокращается, натягиваясь между клинками, и — как лук — выпускает один клинок в грудь демону. Второй — готов добить. Разрезать напополам и сжечь стыдом за слабость.       Он пытается встретиться с ней взглядом, хватается за последнюю надежду. За последний шанс.       Но она — не смотрит. Закрывает глаза. Отворачивает голову и опускает её, позволяя волосам упасть на усталые веки.       Сато слышит его дыхание. Чувствует каждую вибрацию. Каждый толчок сердца и рваный вздох.       Чувствует, где хрустнула ветка. Где мысли начали путаться, крича лишь об одном — «убей! Растерзай на крохотные куски».       Знает, где он поддался телом. Где поддался чувствам и своим эмоциям.       И тогда — срывается в последнюю форму.       Клинки рассыпаются — как листья. Цепь поёт, как дождь по стволам. Сато исчезает в этом вихре. И появляется за спиной демона.       Один удар. Два звона.       Тишина.       Тело демона падает. Рассыпается на частицы, пусть солнце не успело взойти.       Цепь дрожит в воздухе, словно ещё живёт.       Угэцу спускается рядом. Каркает коротко, утвердительно. Хикари не смотрит на труп. Смотрит на землю и шепчет:       — Покойся с миром, демон.       Она медленно прячет в ножны свои клинки. Нужно было не терять человечности. Всё же каждый из них — живая душа, которая была или есть человеком.       Едва улёгся пепел павшего демона, как тишину рассекли быстрые шаги — как лезвием по маслу. Быстро, чётко и гладко.       Сквозь деревья, по ветвям, как ветер, прорвался знакомый запах — свежесть воды, оттенок сосновой коры и чуть горечи.       — Отойди!       Голос — громкий, непривычно острый и встревоженный.       Хикари отпрянула, едва успев. С небес на землю рухнула другая фигура, будто брошенная самой тьмой, создавая вмятину под собой и всплеск пыли.       Сверху — тень, что мечет воду: Гию Томиока, его клинок мелькнул один раз — чётко и обдуманно. Этого хватило, чтобы не дать ситуации накалиться. Тело демоницы рассыпалось в прах почти моментально, говоря о том, что та всё ещё молодой демон.       Он молчал секунду. Смотрел. Потом:       — Ты цела? — спросил заботливо, но с осторожностью, пытаясь не показаться слишком уж нежным.       Она стояла прямо, не шелохнувшись, смотрела туда, где распалась демоница. Губы едва шевелились, голос ровный:       — Да. Я в порядке, — быстро ответила Хикари, поднимая спокойные глаза и смотря на напарника.       Но кровь стекала по её запястью. Мягко и быстро. Падающие капли раздавались слишком громко, чтобы остаться незамеченными.       Гию, заметив это, нахмурился не сильно. Он только слегка коснулся её здоровой руки, но в этом касании было всё: тревога, страх, нежность и забота.       — У тебя рана. Пошли, — тон стал более грубым, будто он отчитывал за невнимательность. Но в душе беспокоился.       Она не сопротивлялась. Шла рядом. Шаги невесомые, почти неслышные. Не хотелось создавать больше ненужного шума.       Так они дошли до озера — молча, без слов. В спокойном и зеркальном чистом водоёме было видно любую мелочь: камни, маленькие рыбки, которые тут же разбежались в разные стороны. Свет отражением падал на лёгкие колыхания воды, умиротворяя.       Там, на берегу, он присел рядом, вынул бинт, спиртовую настойку из медицинской коробки — часто брал её на всякий случай. Сато не отвела руки. Только смотрела на реку, обводя взглядом каждую заметную мелочь. Камни разных форм, растения, траву.       — Он говорил о дочери, — начала она тихо, практически шёпотом. — О том, как она пропала. Плакал. Просил найти её.       Гию замер на секунду. Сжал бинт крепче, прекрасно понимая.       — Это была она? — спросил он с спокойствием в голосе.       Она кивнула. Поморщилась. Мужчина ослабил хватку, делая всё нежнее.       — Лучше? — шёпотом спросил Томиока.       Хикари не ждала извинений. В конце концов, она такая же, как он, скупая на такие слова. То, что он выручил вовремя и помогает с раной, уже большая помощь.       — Лучше, — кивнув, ответила Хикари.       Гию внимательно делал своё дело. Прислушивался к реакции тела коллеги. Старался сделать так, чтобы новой боли не было, особенно от его же действий.       — Я узнала её лицо, даже под этой кожей. Слишком поздно. Но… глаза. Они остались. Такие же, как и у матери, — голубые. Он вскользь упоминал о покойной матери-иностранке с такими глазами, — Сато не знала зачем, но решила поделиться этой информацией. Пусть она и не была больше полезной. Не тогда, когда их объект обсуждений был уже мёртв. Но просто выговориться было бы неплохо.       Он не ответил сразу. Закончил перевязку, убрал волосы с её лба. Луна отражалась в её зрачках — маленьких, не напуганных, но готовых на всё.       — Ты собираешься рассказать ему? — Гию посмотрел на Хикари с лёгким недоверием. Столп воды знал, что стоит доложить старосте о случае с дочерью, но это ударило бы по мужчине сильнее.       Она вздохнула, после коротко кивнула:       — Я обязана. Он ждал. Он надеялся. И даже если правда горькая — это его правда. Каждый человек имеет право знать, кого он хоронил в сердце.       Молчание. Только стрекот сверчков да тихий всплеск воды.       Томиока смотрел на неё долго. И только потом сказал:       — Ты сильная. Но не забывай — ты не одна.       Она не ответила. Но взгляд её стал мягче.       Ворон Угэцу пролетел над водой, оставив круги на глади. Они вдвоём смотрели, как он улетал в туман.       — Тебе поручили задание поблизости? — спросила Хикари.       — Нет, я уже закончил своё и направлялся с деревни кузнецов. Как раз хотел испытать свой клинок, вот и испытал.       Они ещё сидели у озера.       Ночь стала мягче. Луна поднялась выше и осветила берег, траву, клёны, склонённые к воде. Всё дышало покоем, будто сама природа решила: здесь, сейчас — можно отдохнуть от боли.       Цикады стихли. Только ветер трепал её волосы, и где-то на дереве снова прокаркал Угэцу — недолго, одобрительно, страж, знающий, что всё идёт как надо.       Гию сидел рядом. Ничего не говорил. Но взгляд его не покидал её лица.       — До того, как наступит утро… я должен сказать.       Пауза.       — Когда ты рядом, моё сердце спокойно. Даже в бою… даже среди демонов.       Он медленно оборачивается. В его глазах — тоска, вина и… крохотный огонь, который он хранил слишком долго.       — Я неравнодушен к тебе, Хикари Сато. Долгое время делал вид, что это не так. Но теперь… не буду убегать. Когда я узнал, что ты сражаешься одна против низшей луны, я почувствовал тревогу. Раньше для меня это было обычное дело. Я не должен волноваться за ту, кто одна убила высшую луну, но внутри было неспокойно, и в тот момент, когда демон-девушка хотела напасть на тебя, когда ты меньше всего этого ожидала, я понял, что так не может продолжаться. У нас, охотников, жизнь и так коротка. Лишь единицам судьба благоволит и дозволяет дожить до старости. Но этот страх был иным. Я не боялся бы потерять свою жизнь, но твою не хотел бы больше всего на свете.       Он не тянется к ней, не просит ответа. Только склоняет голову — глубоко, искренне. Как воин, отдающий меч. Даже своё сердце.       Он протянул руку к сумке — той, которую редко раскрывал.       Аккуратно достал небольшую коробочку из лакированного дерева, украшенную кленовыми листьями и изображением горного храма. Тонкая работа. Очень старая. И очень личная.       Он протянул её Хикари, молча.       — Что это?.. — она подняла глаза.       — Открой — узнаешь.       Он улыбнулся уголками губ, едва заметно, но в его глазах было нечто большее, чем просто смущение.       Она осторожно открыла коробку. Внутри лежала чёрная лакированная кандзаси, украшенная резьбой в виде волны. Очень простая. И очень красивая.       — Когда битва с демонами закончится… наденешь её?       Он не смотрел ей в глаза. Говорить такое — всё равно что открыть все старые раны. Его пальцы дрогнули, будто он держал не шпильку, а собственное сердце.       — Если ты её наденешь… это будет значить, что ты согласна… — под лунным светом было заметно, как его щёки покрыл румянец.       Он не продолжил. Только отвёл взгляд, чуть дрогнув от ветра, будто не хотел навязываться, но всё-таки ждал.       Пауза. Туман сгустился. Далеко закричала птица. Мелкие волны озера мягко бились о берег.       Хикари смотрела на шпильку. И — не говоря ни слова — вынула одну из старых и вставила эту, чёрную, с волной. Аккуратно, с почтением. И посмотрела на Гию.       Она молчит. Но её рука — медленно, словно танец лепестка, — касается его пальцев.       И этого достаточно.       Томиока закрыл глаза. Впервые — с тех пор, как погиб Сабито — в его взгляде не было одиночества.       Между ними — не признание, не объятия. Только одна шпилька, лунный свет и тишина, которая теперь была не пустотой, а согласием.       — Луна сегодня так красива, не так ли? — тихо прошептала Хикари, глядя на главную красавицу ночи.       Гию смотрел на её глаза, что сверкали под серебряным светом. Взгляд был расслаблен, а на краях губ появилась тёплая улыбка.       — Она всегда была прекрасна, — и он не врал.       Хикари и вправду была прекрасна.       Любовь, что не нуждается в словах, — самая долгая.

***

      Быстрый топот гулом раздавался среди тихих листьев, распыляясь волнами по области лёгким эхом, показывая, что всё живое ещё не успело погрузиться в сон.       Движения двух фигур — быстрые, чёткие, но из-за скорости они словно мылом размывались для других глаз. Дыхание сконцентрировано, позволяя бежать куда дольше, чем обычно. А внимание зациклено на пути — извилистом, долгом, через неизвестные места без вытоптанных тропинок.       Скоро должен быть рассвет.       Нужно доложить старосте о том, что задание выполнено.       Добраться до деревни стоит всего пятнадцать минут для хашира. Немного, но, как им известно, хватает и секунды, чтобы прервать чужую жизнь. Нужно спешить. Нужно не забывать о главной миссии — оставить всех в живых, даже ценой своей жизни.       Дойдя до холма, они смогли увидеть очертания деревни неподалёку. Свет уже, медленно, но верно, стал пробираться обжигающими лучами сквозь облака к прохладной земле, готовясь согреть всё вокруг.       Недолго думая, Хикари первой начала спускаться, почти бежа по склону к деревне, а Томиока — за ней. Их выражения лиц были бесстрастными, спокойными и, казалось, стальными. Ноги двигались ритмично и спешно, не пытаясь остановиться хоть на миг.       Еле освещённая фигура криво сидела на коленях перед небольшой трещиной в камнях — место, куда ранее попал столп воды, чтобы убить демона.       Осанка искривлена, сгибаясь дугой. По телу медленно собирался холодный пот, слезами стекая по лицу, коленям и рукам. Тело дрожало, как во время лихорадки — рвано, сильно, бесконтрольно и болезненно. В ладонях — испачканное в пыли кимоно, а точнее то, что от него осталось. Небольшой клок ткани с изображением бантов и кругов. Рядом — две серёжки. Те самые, которые были на превращённой и убитой девушке.       Медленно, словно боясь спугнуть, два человека подошли поближе. На лице Сато — лёгкое сожаление, еле заметное.       Староста всё же смог узнать о смерти его дочери ещё до того, как об этом рассказали сами столпы.       Укорачивая расстояние между ними, Сато стала на одно колено перед разбитым мужчиной. Крепкая рука легла на вздрагивающее от рыданий плечо, сжимая — не больно, просто как знак, что кто-то рядом и готов выслушать.       Тёмные глаза поднялись, с пустотой смотря на девушку перед собой. Слёзы всё ещё катились по лицу, а в горле — неприятный ком, смешанный с горечью, слабостью и тошнотой от истошного плача пару минут назад. Хотелось закричать, биться, расспрашивать, почему они не спасли его дочь, но в то же время было желание просто пропасть навсегда, забыть обо всём и вспоминать как проделку фантазии, неудачный сон, чей-то глупый рассказ или ложное воспоминание.       Только ничто из этого не являлось выходом.       Еле вздохнув, староста открыл рот, готовясь что-то сказать, но слова попросту не шли, ни в какую.       — Мы ничего не могли сделать, — рядом послышался спокойный, словно мягкий ручей далеко в лесу, голос. Гию встал рядом с Хикари, выглядя всё таким же не обеспокоенным ситуацией. Взгляд — оставляющий ожоги лёд. Требовалось быть собранным. Уверенным.       Взгляд старосты только вновь опустился. С глаз уже не лились водопадом слёзы, только маленькие одинокие капли время от времени выступали на краях и скатывались вниз, как по гладкой горке.       Тело уже не передавало хоть каких-то знаков жизни, ощущений и эмоций. Только слабое подрагивание и дыхание выдавали наличие жизненных показателей.       Потеря близкого — всегда очень сложно. Очень. И каждый из них это знал и ощущал на себе. Теперь они втроём всё вместе знали, каково это. И было нехорошо.       Просто нехорошо. В груди будто широкий, острый и пылающий кол, протыкающий насквозь всё — от сердца к желудку, действуя на всё тело, посылая волны слабости и безнадёжности.       Иногда единственный способ облегчить чужую боль — сказать то, что разобьёт сердце. Правда не лечит. Но она освобождает.