Свет в лапах тьмы

      Вода стекала по гладким камням, дробясь на сотни серебряных бликов. Хикари присела на колени, опустив ладони в прохладный поток, и долго смотрела, как зыбкая тень отражалась в воде.       Лицо казалось чужим. Словно река унесла саму Хикари, оставив только оболочку — бледную, усталую, с высохшими губами.       Она зачерпнула воду, коснулась ею висков, щёк, шеи. Руки дрожали.       Тишина вокруг была вязкой, словно утренний туман, внутри же гудело, будто в висках застрял сотканный из тревоги шмель.       «Зачем я… до сих пор думаю об этом?»       Ответ не пришёл.       Когда охотница вернулась в гостевой дом, где они с Гию ночевали после задания, солнце уже пробивалось сквозь листву. Тень от кедров ложилась пятнами на крыльцо.       Хикари остановилась на мгновение, едва дыша.       У стены стоял Гию. Его плечи казались непривычно расслабленными, а взгляд — тихим, как поверхность пруда. Рядом — Шинобу. Она легко касалась его рукава, что-то тихо говорила. И вдруг… её губы коснулись его щеки.       Хикари не издала ни звука.       Мир на миг утратил звук — осталась только картинка: тёмные волосы Шинобу, рука Гию на боку, золотой свет, скользящий по их лицам.       Сато развернулась и ушла, не дожидаясь, что будет дальше.       В комнате было прохладно. Сквозь щели в стенах пробивался запах мокрых трав и старого дерева. Хикари сидела на полу, прислонившись к стене, сжала пальцы так сильно, что ногти впились в кожу.       Она не позволяла себе думать.       Но голос прошлого всегда приходил без спроса.       «Ты никому не нужна, Хикари. Кроме твоих стариков и соплячки-сестрёнки ты вообще никому не нужна».       Слова Иошайо прозвучали в голове так отчётливо, будто он стоял рядом. В день, когда он бросил её — после смерти родителей, после гибели Шинджу, — он сказал это с такой лёгкостью, будто выплёвывал косточку от фрукта.       Хикари тогда поверила. А теперь? Теперь она не знала, чему верить.       «Кроме твоих стариков…» — но они мертвы.       Она зажмурилась, отгоняя голос, но он не уходил. Сидел под веками занозой.       Каждый вдох был короче предыдущего, но взгляд оставался пустым, будто усталость высушила всё до последней капли.       Через какое-то время сон всё-таки смежил веки.

***

      Хикари разбудил стук в дверь.       На пороге стоял мальчик — весь в пыли, запыхавшийся, глаза широко распахнуты от страха.       — Госпожа охотница… там… в соседней деревне демон. Мне сказали, что вы здесь. Дело неотложное!       Хикари кивнула, даже не спросив подробностей. Накинула хаори, проверила клинки — на месте. Мир снова требовал крови.       Это её долг. Особенно теперь, когда внутри всё ещё гудела пустота после утренней сцены.

***

      К вечеру лес наполнился шёпотом ветра. Луна только-только поднялась из-за гор, затянутая тонкой дымкой облаков. Хикари шагала медленно, чувствуя, как влажная трава хрустит под ногами.       Демон оказался слабым — недавно обратившийся мужчина, который напал на собственную деревню в приступе безумия. Хикари справилась с ним в одиночку, даже не достав второй клинок.       Она уже собиралась уходить, когда в голову снова полезли мысли.       О том утре. О поцелуе. О том, что Гию даже не посмотрел в её сторону, когда она уходила.       «Постой. Не сейчас».       И вдруг — чужой, старческий голос:       — Внучка… помоги, пожалуйста…       На обочине тропы сидела старушка, обхватив щиколотку. Её лицо морщинилось от боли, но в глазах светилась просьба — простая, тихая.       — Ногу подвернула, милая. Совсем одна в лесу… боюсь, вдруг дикие животные и хуже, демоны?       Хикари наклонилась, помогла подняться, перекинула руку женщины себе на плечо. В боку кольнуло — старые раны отозвались, но она даже не поморщилась.       — Далеко вам?       — Да тут недалеко… храм за лесом. Меня приютили, я там помогаю по хозяйству.       Дорога вывела их к храму, когда небо уже потемнело. Лампады внутри сияли мягким золотым светом, в воздухе пахло чем-то сладким, тёплым… и чуть опасным.       Двери распахнулись.       Навстречу вышли две девушки. Одна — с тёплой, открытой улыбкой, — представилась:       — Меня зовут Юки. А это Рин, — она кивнула на подругу с холодными, печальными глазами. — Добро пожаловать в наш храм, госпожа охотница. Спасибо, что помогли нашей бабушке Тосиэ.       Хикари уже собралась уходить — выполнила долг, раны ноют, надо возвращаться в поместье Убуяшики, докладывать о задании, — но в этот момент из глубины храма вышел он.       Доума.       Он ступал так легко, словно скользил по воздуху. Золотой веер покоился в его пальцах, лениво раскрываясь и закрываясь. Лунный свет за его спиной обрисовывал силуэт, создавая странное ощущение, что он — не часть мира, а чей-то сон.       — Какая прелестная неожиданность… — голос был мягким, будто бархат. — Храм всегда рад тем, кто помогает другим.       Хикари напряглась. Взгляд задержался на веере, на улыбке — слишком ровной, слишком безупречной.       Что-то было не так.       Воздух тянул сладким запахом лотоса и чего-то тягучего, почти удушливого.       — Я лишь помогла старушке, — сухо ответила она, отступая на шаг. — Ничего особенного. Я уже ухожу.       — Ах… уже? — Доума чуть приподнял брови, улыбка не дрогнула. — Но ночь на дворе, а ваши раны… — он слегка склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, — …кровь пахнет свежей. Вам нужно отдохнуть.       Хикари инстинктивно прижала ладонь к боку. Он прав — повязка снова промокла. Она не заметила, когда открылась рана.       — Здесь безопасно, — произнёс он так мягко, что слова почти растворились в воздухе. — Можете остаться на ночь… если хотите.       Она хотела отказаться. Внутри всё кричало: «Уходи». Но тело слушалось плохо — усталость навалилась внезапно, тяжело, как мешок с камнями.       — Я… — начала Сато, но голос сорвался.       Доума сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Его разноцветные глаза смотрели без насмешки — с чем-то похожим на любопытство.       — Всего одна ночь, — сказал он так буднично, будто речь шла о погоде. — А утром решите, идти вам или… остаться.       Хикари медленно выдохнула.       — Я буду благодарна за ночлег, — наконец сказала она.       Доума улыбнулся шире — совсем по-детски, беззаботно.       — Вот и славно. Бабушка будет рада.

***

      Внутри храма оказалось просторнее, чем казалось снаружи. Длинные коридоры, приглушённый свет лампад, запах сушёных трав. Девушки в кимоно бесшумно скользили мимо, кланяясь Доуме, но на Хикари бросали быстрые, любопытные взгляды.       Бабушка Тосиэ — та самая старушка, которой она помогла, — суетилась рядом, укладывая свежие циновки в отведённой для гостьи комнате.       — Отдыхай, дитя, — говорила она, поправляя подушку. — Раны твои не зажили… если будешь скакать по лесам — так и вовсе загноятся. Побудь тут, хотя бы пару дней.       — Пару дней? — Хикари нахмурилась. — У меня задание.       — Задание подождёт, — бабушка ласково, но твёрдо сжала её ладонь. — Мёртвый демон никуда не денется, а живая охотница должна беречь себя.       Хикари хотела возразить, но слова застряли в горле. Внутри всё кричало, что нельзя оставаться. Но тело требовало отдыха с такой силой, что спорить с ним было бесполезно.       — Пару дней, — повторила она, скорее себе, чем старушке.       Та довольно улыбнулась и вышла, прикрыв дверь.

***

      Дни тянулись медленно.       Доума не навязывался. Он появлялся то тут, то там — в саду, в общей зале, у колодца, — но всегда на расстоянии. Здоровался, улыбался, спрашивал о самочувствии. И уходил, не дожидаясь ответа.       Хикари старалась его избегать. Сидела в своей комнате, заживляла раны, проверяла клинки. Но он всегда знал, где она.       — Удивительно, как вы держите меч, — сказал он однажды, остановившись в дверях, пока она тренировалась во дворе. — В каждом вашем движении — страх и упрямство одновременно. Это красиво.       Она не ответила. Только сжала рукоять крепче.       Он ушёл, не дождавшись слов.       На третий день бабушка попросила:       — Хикари-сан, будь добра, отнеси ужин Доуме-сама. Все девушки заняты, а ему уже пора есть.       Хикари хотела отказаться, но не нашла повода. Взяла поднос, прошла по коридору, поднялась по лестнице.       Дверь в его покои была приоткрыта.       Изнутри слышался голос — мягкий, певучий, будто шелестящий:       — Ты поступила правильно, девочка. Мир полон жестокости, и иногда люди делают страшные вещи… но здесь ты найдёшь покой. Я заберу у тебя все твои страхи.       Хикари осторожно приоткрыла дверь шире — и замерла.       В центре комнаты, сидя на коленях, стояла молодая девушка. Глаза красные от слёз, руки дрожат. Перед ней — Доума. Он неторопливо раскрывал и закрывал веер.       Тот самый.       Серебристо-белые лепестки, узор тонких лотосов, лёгкий изгиб ручки — точь-в-точь такой же веер, каким владел убийца её семьи.       Мир сузился до одной точки. Дыхание перехватило.

***

      «Смотри, Хикари, — мать держала в руках этот веер, проводила пальцами по лепесткам, — его подарил мне твой отец в день нашей свадьбы. Говорил, что лотосы — символ чистоты. Я сохраню его для тебя, когда ты вырастешь».       Тогда Хикари было восемь. Она сидела на коленях рядом с матерью, вдыхала запах её волос и думала, что этот веер — самый красивый в мире. Мать улыбалась, поправляя выбившуюся прядь с её лица, и шептала: «Когда выйдешь замуж, я отдам его тебе. Пусть он принесёт счастье в твой дом».       Веер не принёс счастья. Он пришёл в её дом с демоном.

***

      Поднос выскользнул из рук и рухнул на пол с глухим грохотом. Глиняные чаши разбились, суп растёкся, запах еды ударил в нос.       Доума поднял глаза.       — Ох… — протянул он с лёгкой улыбкой. — Хикари-сан?       Она прижалась к стене. Сердце колотилось в горле, рана на боку снова открылась от резкого движения — кровь медленно пропитывала повязку.       На шум прибежали девушки. Засуетились, начали убирать осколки.       — Как ты могла попросить её?! Она же ранена! — упрекнула одна из них ту, что поручила Хикари поднос.       Хикари опустила взгляд. Не сказала ни слова.       И вдруг Доума двинулся к ней. Подхватил на руки так легко, будто она ничего не весила.       — Осторожно! — вскрикнула одна из девушек. — Доуме-сама, вы наступили на осколок!       Он посмотрел вниз. Острый черепок торчал из его ноги. Кровь — тёмная, почти чёрная — медленно растекалась по деревянному полу.       Доума улыбнулся так беззаботно, как улыбаются дети, поймавшие мотылька.       — Не волнуйтесь, — сказал он почти ласково. — Всё будет в порядке.       Хикари видела, как кусок стекла торчит из его плоти. Видела кровь. Но на его лице не было ни боли, ни даже лёгкого неудобства.       Будто он не чувствовал ничего.       Он нёс её по коридору, шагая легко, будто стекло под ногой было лишь росой на траве. Девушки суетились сзади, предлагали помощь, но Доума не обращал внимания.       В его покоях пахло лотосом. Слишком сильно. Слишком сладко.       Доума усадил её на циновку и опустился на колени рядом. Его движения были медленными, почти музыкальными. Он развернул пропитанную кровью повязку на боку и принялся промывать рану.       Хикари смотрела на его руки — безупречно чистые, даже несмотря на стекло в собственной ноге.       — Вы слишком беспечны, — произнёс он мягко, накладывая свежую ткань. — Такие прекрасные руки… и вы подвергаете их опасности ради чужих жизней.       Она не ответила.       Он поднял взгляд, и на миг их глаза встретились. Взгляд Доумы был мягким, почти нежным — и совершенно пустым. Будто там, за зрачками, не было ни страха, ни боли, ни самой жизни.       — Вы дрожите, — тихо сказал он. — Это не из-за боли, верно?       Он не спрашивал. Он знал.       Хикари отвела глаза и снова увидела веер. Тот самый. Он лежал на столике в углу, блестя в лунном свете. Серебристо-белые лепестки.       Отец. Мать. Шинджу. Кровь. Лужа крови.       Хикари указала на веер, и голос её дрогнул:       — Где вы взяли эту вещь?       Доума проследил за её взглядом, подошёл к столику, взял веер в руки. Провёл пальцем по лепесткам лотоса.       — Ах… эта безделушка. Господин Мудзан обронил её много лет назад. Я подобрал. Такие красивые лотосы — не могли же они пропасть.       Он повернулся к ней, улыбнулся своей вечной, пустой улыбкой.       — Вы знали ту женщину?       — Это вещь моей матери, — выдавила Хикари.       Доума на мгновение замер. Его улыбка стала чуть задумчивее, но не дрогнула.       — Значит, вы — дочь той семьи, которую убил господин Мудзан. — Он сказал это так, будто речь шла о погоде. Ни тени вины. Ни тени сочувствия. — Как печально.       Доума положил веер обратно и снова сел рядом с ней.       — Но теперь вы здесь.       Хикари сжала кулаки. Он не убивал. Но он был там. Он видел. И ему всё равно. Улыбка осталась на месте, но взгляд стал глубже.       — Не бойтесь, Хикари-сан, — прошептал он, касаясь кончиками пальцев её подбородка и поворачивая её лицо к себе. — Я не причиню вам вреда. Сегодня.       Самые крепкие сети плетут не из верёвок, а из усталости и молчаливого «надо». И когда замечаешь их — поздно.