Глава 7
30 июня 2026 г., 01:08
Доума чуть откинул голову назад, облокотившись ладонью о пол, и заговорил ровно, будто рассказывал чужую сказку:
— Видите ли, Хикари-сан… У моего хозяина, господина Мудзана, давняя привычка собирать слухи. Иногда о людях, иногда о демонах. И вот как-то он услышал одну любопытную историю.
Его взгляд стал ленивым, почти скучающим, но голос не дрогнул:
— Говорят, в одной семье была девочка. Её укусили, и она стала демоном. Но отец её был лекарем. Он создал особый эликсир, способный вытеснить яд демонической крови. Девочка снова стала человеком… могла ходить под солнцем, дышать, смеяться, жить, как прежде.
Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла.
— Осталась только небольшая метка на теле. Память о том, кем она была.
Хикари ощущала, как кровь стынет в жилах. Сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в висках.
— После того случая, — продолжал Доума, задумчиво раскладывая веер, — семья исчезла. Спряталась. Никто не знал куда. Но… — он поднял глаза и прищурился, — так уж вышло, что этой девочкой были вы.
Хикари не сразу смогла вдохнуть. Казалось, мир сузился до гулкого стука сердца. В груди холодом разлился страх — цепкий и липкий.
— Мудзану нужен особый человек, — Доума говорил тихо, будто шептал, но каждое слово звучало отчётливо. — Человек, чья кровь когда-то уже победила проклятие демона. И вот что интересно…
Он наклонился ближе, почти вплотную, так что Хикари почувствовала холодный запах лотоса.
— По расчётам господина Мудзана, если ребёнок родится от женщины с меткой… и демона… он станет новым видом. Сильнее всех нас.
Он щёлкнул веером, словно ставя точку.
— Таким демоном, который сможет побороть солнце.
— Почему не съесть меня сразу? — голос Хикари прозвучал глухо, но в нём прорезалась странная, почти отчаянная насмешка. — Зачем ждать? Зачем этот… ребёнок?
Доума замер. Всего на мгновение. А потом его улыбка стала шире — не торжествующей, а… понимающей. Словно он ждал этого вопроса.
— Ах… вы умнее, чем кажетесь, Хикари-сан.
Он откинулся назад, облокотившись на локоть, и заговорил медленно, почти лениво, но каждое слово было выверено:
— Господин Мудзан пробовал вашу кровь однажды. В ту ночь, когда погибла ваша семья. Неужели вы забыли?
Хикари не забыла. В мгновение когда она встретилась глазами демона она почувствовала резкий укус. От боли она прикрыла веки, а когда открыла она стояла одна в тишине ветра и с истекающей раной на шее.
— Безусловно не забыли.
Доума прищурился, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.
— Но ваша кровь обожгла ему горло, Хикари-сан. Как кислота. Как пламя.
Он тихо рассмеялся — коротко, безрадостно.
— Ваше тело победило проклятие демона, когда вы были ребёнком. И теперь ваша кровь стала для нас… ядом. Мудзан не может вас съесть. Вы для него несъедобны.
Хикари замерла. В груди что-то дрогнуло — не надежда, нет, но странное, колючее облегчение.
Она не еда. Её нельзя просто сожрать.
— Но если вы родите ребёнка от демона… — Доума наклонился ближе, его голос стал тише, почти ласковым, — ваше тело адаптируется. Оно примет чужую кровь, смешает её со своей. И ребёнок родится уже без этой защиты. Чистым. Съедобным.
Он щёлкнул веером, и звук показался Хикари выстрелом.
— Вы не еда, Хикари-сан. Вы — ингредиент. А ребёнок — блюдо.
Хикари застыла. Она знала — он врёт не полностью, но и не до конца говорит правду. Мудзан не хотел «побороть солнце». Он хотел съесть этого ребёнка. Впитать в себя его кровь. Стать единственным существом, которому ничто не угрожает.
— Нет… — выдохнула Сато одними губами, почти беззвучно. — Я не способна…
Она опустила глаза, будто стыдясь собственной слабости.
— Я не могу рожать. Я слишком… слаба.
На секунду повисла тишина. А потом Доума рассмеялся. Это был не громкий смех, а тихий, ровный, почти ласковый, журчание ручья.
Он смотрел на неё долгим взглядом, в котором читалась нежность — из вежливости.
— Вы так молоды, Хикари-сан.
Он коснулся веером её плеча — легко, будто невзначай.
— А я… бессмертен.
В его улыбке не было торжества — только уверенность.
— У нас есть время.
Хикари почувствовала, как по коже пробежал холодок.
— Но… — она подняла взгляд, цепляясь за последнюю надежду, — я никогда не соглашусь.
Доума медленно закрыл веер, убрал его за пояс и мягко сказал, почти шёпотом:
— Хикари-сан… никакие уловки, никакая ложь, никакие слёзы не остановят меня.
Он выпрямился, на секунду опустив ресницы, словно собираясь.
— Но я ведь не настолько беспощаден, чтобы принуждать к близости женщину, едва стоящую на ногах.
Он улыбнулся шире, и от этой улыбки сердце у неё сжалось.
— Это пока ваше дело — восстановить силы. До завтрашней свадьбы.
не счастлива. Да, с ненастоящим человеком.
Хикари молчала, не в силах выдавить ни слова. Внутри всё было пусто, только ровный, глухой стук сердца.
***
В комнате было тихо. Так тихо, что Хикари слышала собственное дыхание — прерывистое, слишком частое. Лунный свет пробивался сквозь щель в бумажной перегородке, серебряными полосами ложился на пол. Тосиэ спала рядом. Дышала ровно и спокойно, ничего не подозревая. А Хикари лежала неподвижно, глядя в потолок. Вены на запястьях пульсировали — каждая мысль отзывалась ударами сердца. Она пыталась сосредоточиться на дыхании, но перед глазами вспыхивали образы: мёртвые тела в храме, холодная рука Доумы на её коже, его улыбка, слова про свадьбу… Слово «свадьба» застряло в голове занозой.***
Белое кимоно. Слишком тяжёлое. Слишком чужое. Хикари смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Иошайо стоял за спиной, улыбался — тогда она ещё верила, что эта улыбка настоящая. — Ты прекрасна, — сказал он. — Я счастлив, что ты согласилась стать моей женой. Она поверила. Она была глупой. Через месяц после свадьбы он назвал её родинки «грязью», а глаза — «проклятым цветом дьявола». Теперь у неё была вторая свадьба. И этот жених не скрывал, что он — чудовище.***
«Нет… выхода уже нет…» Но где-то глубоко внутри оставалась тонкая, болезненная надежда — вырваться, найти способ предупредить Гию, Убуяшики, Ренгоку, кого угодно. И тут же сердце проваливалось в холод — если она заговорит, бабушку убьют. Она медленно повернулась на бок, пытаясь не разбудить Тосиэ, и коснулась краем пальцев пустого пространства в ящике стола, где раньше лежала шпилька. Серебро. Подарок Гию. Вечер, запах хвои, его сдержанный голос. «Если вдруг станет опасно — прячь её. Это знак». Она спрятала её после того утра… после того поцелуя, о котором знала только она, Гию и, теперь, Доума. Тонкая боль от воспоминания разрезала грудь. Теперь шпилька была у Доумы. Теперь он знал о Гию. Теперь это было оружие против неё.***
Деревянная дверь раздвинулась почти бесшумно, и Хикари поняла, что не спит, только когда почувствовала запах — лёгкий, ледяной, лотосовый. Доума стоял у порога, сложив руки за спиной. На его лице была та самая улыбка — мягкая, безупречная, пугающая именно своей чистотой. — Хикари-сан, — произнёс он тихо, как будто боялся разбудить Тосиэ, — не спите? Она резко села, но слова застряли в горле. Он вошёл, скользнул взглядом по комнате и сел на пол рядом с её постелью, не спрашивая разрешения. — Знаете, — он развёл веер, слегка обмахивая лицо, — я всё думал… как вам идёт белое. Он посмотрел на неё пристально. — Завтра вы будете красивее всех невест, что мне доводилось видеть. Хикари сжала пальцы в кулаки, стараясь скрыть дрожь. Она чувствовала, как его присутствие заполняет пространство, душит, перекрывает воздух. — Я… не выйду за вас, — голос едва слышный, но твёрдый. Доума усмехнулся, положил веер на колени и медленно наклонился ближе: — Хикари-сан… иногда невеста выбирает, иногда выбирают её. Его слова прозвучали слишком иронично. Он коснулся её щеки тыльной стороной пальцев, и от этого прикосновения холод пробежал по позвоночнику. — Вам лучше смириться. Потому что в противном случае… Он не закончил, только на секунду взглянул на спящую Тосиэ. Бабушка мирно спала на своей циновке, дыхание ровное, лицо безмятежное. Хикари не выдержала и отвела глаза.***
Солнце взошло над горами, но в сердце Хикари было серо, как в тумане. Тосиэ помогала поправлять её волосы, шептала что-то ласковое, не зная ничего. — Ты такая красавица… — её голос дрожал от умиления. — Милый господин Доума… какое счастье, что он тебя нашёл. Ты будешь самой счастливой с таким человеком. Да, будет***
— Хикари, ты уверена? — голос матери в день первой свадьбы. — Он обещал сделать тебя счастливой, но одно твоё слово остановить всё это. — Я буду счастливой женой, мама. Не волнуйся. — Тогда я желаю тебе счастливой жизни. Пусть боги будут всегда с тобой. Счастливой. Иошайо сделал её жизнь никчёмной через месяц после того, как родители умерли. Теперь вместо матери рядом стояла Тосиэ. И она тоже думала, что желает Хикари счастья.***
Внизу, у храма, собирались люди. Их было много. Слишком много. И каждое лицо — невинное. Каждая жизнь — хрупкая. Юки суетилась среди гостей, разносила чай, улыбалась. Рин уже не было. Её место пустовало, но никто не спрашивал, куда ушла тихая девушка с родинкой в форме цветка. Хикари вспомнила вчерашние слова Доумы: «В худшем случае я убью всех». Губы Хикари пересохли. Взгляд на дверь, за которой уже чувствовалось его присутствие — холодное, терпеливое, властное. И вдруг мир снова стал очень тихим. Слишком тихим. Слабый звон колокольчиков тянулся в тишине, подобно звуку воды, падающей с большой высоты. Внутренний двор храма был залит холодным светом утра; тёмные кроны вишен отбрасывали ажурные тени, которые легли на землю, как узоры на шёлке. Хикари стояла среди женщин в белых накидках. Каждая держала в руках тонкую свечу, и от сотен маленьких огоньков исходил сладковатый запах воска, смешанный с ароматом благовоний. В висках глухо пульсировало. Раны ещё ныли, мышцы отзывались слабостью на любое движение, но Тосиэ настояла, что она должна присутствовать до конца церемонии. — Бедняжка моя… — шептала та, поправляя ворот её накидки. — Если бы не господин Доума, тебя бы уже не было среди живых. Он благословил тебя честью быть его женой. Помни об этом, дитя… Хикари сдержала дрожь и только кивнула. Шум толпы глухо доносился, как будто из-под воды. Доума стоял впереди, в полутени, возвышаясь над остальными. Его белоснежный хитон был нетронут, словно ни одно пятно никогда не имело права коснуться его одежды. В руке — лёгкий веер, который двигался медленно, лениво, и казалось, что каждый его взмах рассекал пространство, как тончайшая сталь. Он говорил что-то тихо, почти ласково, и люди внизу склоняли головы, улыбались, создавая ощущение околдованности самим его голосом. Но Хикари видела другое. Тонкие следы крови у основания ногтей. Мельчайшую трещинку на веере — ту самую, что она заметила тогда, у двери его покоев, за которой лежала Рин. Когда церемония перешла к центральной части, Тосиэ отошла, оставив Хикари среди других девушек. В этот момент он посмотрел на неё. Просто взгляд — через пространство, через сотни свечей. И мир вокруг будто растворился. Хикари почувствовала, как дыхание застряло в горле. На его лице была улыбка — мягкая, теплее утреннего солнца, но в этой улыбке не было ничего живого. Доума слегка качнул веером, невзначай. Но смысл жеста был предельно ясен: молчи. Хикари стиснула пальцы так, что ногти впились в ладони. В голове звучал один вопрос: «Сколько они знают? Сколько он уже сказал им?» Если она откроет рот, если произнесёт хоть слово — всё закончится. Не только для неё. Когда люди начали расходиться, он приблизился. Тихо, неторопливо, кошка, ступающая по ковру из шёлка. В тени красных фонарей его глаза казались глубже, чем ночь за стенами храма. — Сегодня, — произнёс он едва слышно, так что слова были понятны только ей, — ты удивительно красива, Хикари. Он будто смаковал её имя, как что-то редкое, дорогое. И на этот раз не добавил «-сан». Она вздрогнула. Ты. Он впервые сказал ей «ты». Не как чужой, не как гость. Как хозяин. Как тот, кто уже считает её своей. — Завтра, — Доума наклонил голову чуть набок, — будет день, который изменит всё. Лёгкий смешок, словно журчание воды, и почти детский тон: — А если вдруг вздумаешь что-то испортить… ну… — он провёл пальцем по шее, улыбка при этом не дрогнула, — не думаю, что твоя добрая бабушка заслуживает страданий. Слова упали тихо, как листья, но тяжесть их была невыносима. Хикари застыла, сжимая ткань на коленях. Всё нутро кричало: бежать, схватить клинок, вонзить его в грудь этого чудовища. Но дыхание было ровным. Голос — безмолвен. Она просто кивнула. Когда Доума уходил, его веер сложился тихим щелчком. Это звучало как печать приговора. Второе свадебное кимоно. Второй жених, который смотрит на неё как на вещь. Разница лишь в том, что первый хотя бы притворялся человеком. Свадьба не всегда начинается с любви. Иногда она начинается с цепочки, которой тебя приковывают к алтарю. И самое страшное — ты сама надела эту цепочку, когда согласилась остаться.
