Глава 8
1 июля 2026 г., 01:37
Прошло две недели.
Сад был залит мягким светом заката; тонкие лучи проскальзывали сквозь ветви, переливались на влажных лепестках голубых лилий, превращая их в крошечные лампы, хранившие внутри кусочек неба. Тёплый ветер шевелил лёгкие колокольчики, развешенные на перилах, и их звон смешивался с запахом пряных трав и влажной земли. Хикари медленно шагала вдоль тропинки, пальцами едва касаясь зелёных листьев. Мысли были спутаны. Она привыкала к новым покоям, к новым одеждам, к чужим взглядам. После «свадьбы» её статус изменился — Сато больше не имела права помогать женщинам в храме, не могла носить воду, убирать листья, даже простая стряпня стала для неё запрещена. Доума велел, чтобы «его милая жена» ничего не делала, дабы восстановить силы. В его устах это звучало как забота, но за мягкостью слов Хикари чувствовала странный холод, который пугал сильнее любого приказа. Она старалась избегать его. Терпеливо ждала, пока он будет занят с прихожанами, ускользала вглубь сада, в тень вишнёвых крон, где никто не искал её. И всё же ощущение взгляда, который видел её даже сквозь стены, не покидало. В тот вечер она сидела на широком камне у маленького пруда. В руках был сорванный цветок голубой лилии — необычной, с переливчатым оттенком лепестков, словно в них растворили лунный свет. Хикари вертела его между пальцами, разглядывая изгиб тонкой ножки. Ветер донёс лёгкий шелест шагов. Но прежде чем она успела обернуться, на плечо легла чужая тень. — О, Хикари… — голос Доумы был таким же лёгким, как шелест листвы, и оттого ещё более тревожным. Он стоял совсем близко. В следующую секунду он легко подхватил её под локоть одной рукой, поднял, словно она была весом не больше цветка, и аккуратно подложил свой плащ на холодный камень, после чего усадил её обратно. Всё это — без усилий, без лишних движений, будто в его мире не существовало тяжести. Доума присел перед Хикари на корточки, на уровне её взгляда, и лёгким движением коснулся кончиками пальцев цветка в её руке. Улыбка была мягкая, почти нежная: — Не стоит рвать эти лилии, моя милая жена, — тихо сказал он. — Они редкие. Их цветение — совершенно драгоценный дар… и не пристало тебе обрывать их просто ради забавы. Она сжала стебель чуть крепче и, впервые за эти дни, подняла на него взгляд. Голос прозвучал почти холодно: — Разве не ради забавы… ты взял меня в жёны? Оторвав от близких… от моей семьи. Мгновение между ними повисла тишина. Он не перестал улыбаться, но улыбка изменила оттенок. На миг показалось, что взгляд его стал глубже и темнее, как вода, за которой скрыта бездна. — Ах, какая жестокая мысль, — легко вздохнул Доума, качнув веером. — Я всего лишь выполняю волю господина Мудзана… а забавляюсь уже тем, что жизнь иногда сводит нас с удивительными людьми. Он протянул руку, коснулся её плеча кончиками пальцев — мимолётно, как случайный порыв ветра. — Ты ведь знаешь… — голос его опустился ниже, почти до шёпота, — в ту ночь, когда твоя семья погибла, господин Мудзан хотел съесть тебя. Но твоя кровь обожгла ему горло. Доума слегка наклонился, поймав её взгляд своими светлыми глазами, в которых не отражалось ни капли тепла. — Ты не еда, Хикари. Ты — ингредиент. А ребёнок — блюдо. Так что береги себя. Твоё тело теперь принадлежит не тебе. Он поднялся плавно, одним движением, словно его тело не знало ни веса, ни границ. — Береги цветок, моя милая жена, — бросил он через плечо. — Ему осталось цвести совсем недолго… как и твоей свободе. И растворился в глубине сада, оставив после себя лёгкий запах лотоса и холодную тишину.***
Ночь стояла тихая, как застывшая вода. Сад за окнами утонул в лунном свете, и даже стрекот сверчков казался слишком громким. Хикари осторожно ступала по деревянному полу, стараясь не издать ни звука. Она вновь вернулась поздно — так было уже много ночей подряд. Специально засиживалась в саду, пока плечи не начинал холодить ночной ветер, лишь бы прийти в покои тогда, когда Доума должен был спать. Когда можно было спрятаться за тонким пологом сна и отложить разговоры, которых она боялась. Скользнув в полутёмную комнату, она медленно сняла верхнее кимоно, аккуратно сложила его на сундук и легла, стараясь не потревожить тишину. Лунный свет мягко ложился на пол, рисуя длинные полосы тени. Сердце постепенно успокаивалось — ей казалось, что он спит. И вдруг — раздался тихий, почти ласковый голос: — Хикари, моя проказница… Она вздрогнула, но не повернулась. Голос Доумы звучал непривычно близко, будто он лежал совсем рядом, на подушке. В нём не было сна. — Ты ведь знаешь, что демоны не спят, да? — его тон был лёгким шелестом бумаги, но что-то в нём заставило кожу покрыться холодом. Хикари медленно повернула голову. Его глаза — ясные, как прозрачный лёд, — смотрели прямо на неё. В тени полога улыбка казалась ещё спокойнее, чем обычно, и от этого сердце забилось быстрее. — Зачем же тогда… — её голос прозвучал тише шёпота, — зачем ты всё это время притворялся? Доума чуть приподнял веер, проводя им по щеке, будто обдумывая ответ. Лёгкая, почти лениво-живая улыбка коснулась его губ: — Чтобы дать тебе отдохнуть, конечно же. Ты выглядела такой уставшей… — он сделал короткую паузу, словно смакуя собственные слова, — но сегодня всё иначе. Доума медленно сел — движение было почти неслышным — и тень от его плеч легла на её одеяло. Лунный свет скользнул по его волосам, делая их похожими на серебристый шёлк. — Сегодня, — сказал он негромко, глядя на неё пристально, — твоей кровью пахнет в разы слабее. Значит, тело наконец восстановилось… Он отложил веер в сторону и, не меняя мягкой улыбки, потянулся рукой к сложенному рядом с ним кимоно. — …и теперь, пожалуй, пора нам стать истинными супругами. Слова повисли в тишине, как тяжёлый звон колокола. Внутри Хикари всё сжалось. Она знала, что этот момент когда-то придёт. Знала с той самой ночи, когда Доума впервые сказал «родишь от меня ребёнка». Но никогда не думала, что он объявит об этом так — спокойно, буднично, будто речь шла о перемене погоды. Тишина в комнате стала вязкой, как густой туман. Хикари чувствовала, как сердце бьётся так громко, что оно, казалось, отдаётся в висках. Доума всё так же сидел, улыбаясь мягко и почти невинно, но в его взгляде застывало что-то холодное, как лезвие ножа. Он медленно потянулся вперёд, сокращая расстояние между ними. Его движения были лишены резкости, как у хищника, который уверен в победе. — Ты дрожишь, мой свет… — прошептал Доума, его дыхание коснулось её щеки. — Но ведь мы теперь семья, разве не так?.. Он опёрся рукой о татами позади неё и склонился ближе, так, что между их лицами остались лишь сантиметры. Серебристые волосы соскользнули вперёд, касаясь плеч Сато. Взгляд его был непостижимо ясен, улыбка — мягкая, почти добрая, и именно это пугало сильнее всего. Когда он потянулся к ней, что-то внутри Хикари оборвалось. Она действовала без раздумий — рука сама выскользнула из-под рукава. В ладони блеснул холодный металл — маленький кинжал, тот самый, что дал ей отец перед замужеством. Она носила его всегда, даже когда бабушка Тосиэ забирала клинки. В одно мгновение всё затихло. А затем — удар. Хикари вонзила нож в его грудь. Раз. Другой. Третий. Движения были резкими, отчаянными, почти слепыми. Она не целилась — просто била, била, била, туда, где у людей бьётся сердце. Воздух наполнился запахом крови — тёмной, почти чёрной, пахнущей железом и лотосом. Доума сначала даже не шелохнулся. Его взгляд не изменился, будто он наблюдал за чем-то издалека. Он смотрел на нож, входящий в его грудь, с тем же любопытством, с каким рассматривал цветок в её руке несколькими часами ранее. Но потом — едва заметно — его лицо исказила гримаса. Дикая, резкая, непривычная для него. Глаза стали шире, улыбка исчезла, а в зрачках мелькнуло что-то тёмное, чужое. Не боль. Нет. Удивление. — Ах… — выдохнул Доума странно ровно. — Как… дерзко, мой свет. Через секунду всё изменилось. Его тело, пробитое ножом, зажило прямо на глазах. Раны затянулись, будто их никогда не было. Лёд его улыбки вернулся, но теперь в ней было что-то хищное, изломанное. Он схватил её запястье с неожиданной силой — пальцы врезались в кожу, сдавили кости. В следующее мгновение нож вылетел из руки, ударившись о стену с глухим звоном. — Ай-яй-яй… — протянул Доума, почти весело, но голос звучал ниже, опаснее, чем обычно. Он слегка склонил голову набок, словно рассматривал редкую игрушку. — Я же дал тебе время привыкнуть, а ты вот так… Он резко оказался ближе. Рывок был молниеносным — и вот его дыхание уже у самой её шеи. Он замер. Тишина растянулась между ними, будто сама ночь задержала дыхание. Пальцы на её плече дрожали — не от слабости, а от чего-то похожего на ярость, сдержанную и хищную. Хикари ощутила, как под его кожей бьётся не сердце, а что-то иное — слишком ровное, слишком холодное. — Ты думала, что нож остановит меня? — прошептал Доума ей в ухо, и в голосе его не было злобы — только любопытство. — Как трогательно. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Но теперь, Хикари, ты ответишь за это. Он не спешил. Это было самое страшное. Доума действовал медленно, смакуя каждое движение, каждую её реакцию. Он разорвал ткань на её плече — не резко, а аккуратно, будто разворачивал подарок. Холодный воздух коснулся кожи, и Хикари задрожала. — Не надо… — прошептала она, но голос не слушался. Он услышал. Улыбнулся шире. — Надо, моя милая жена. Ты же хочешь, чтобы бабушка Тосиэ жила? Чтобы Юки и другие девушки продолжали улыбаться? Она замерла. — Вот и молодец. Он склонился к её шее, и она почувствовала холод его губ на своей коже. Сначала — почти невинное прикосновение, лёгкое, как дыхание. Потом — острее. Он укусил. Зубы прорвали кожу, и кровь хлынула на его язык. Доума замер. Впервые за эту ночь его улыбка дрогнула — он почувствовал жжение. Кровь обжигала, как кислота, как пламя. Но он не остановился. Он продолжил пить. Через боль. Через жар. Его глаза расширились — не от ужаса, а от восторга. — Сладкая, — выдохнул он, отрываясь от раны. На его губах выступили пузырьки — ожоги от её крови заживали так же быстро, как и всё остальное. — Твоя кровь такая сладкая. Он облизнул обожжённые губы и улыбнулся. — Даже когда жжёт, это восхитительно. Он перевернул её на спину, нависая сверху. Его разноцветные глаза смотрели сверху вниз — холодные, яркие, бесконечно чужие. — Но ты ведь не просто еда, правда? Ты — моя жена. Сегодня ты станешь ею по-настоящему. Он не спрашивал разрешения. Он просто брал. Хикари сжала зубы, стараясь не издавать ни звука. Она не доставит демону этого удовольствия — не услышит её криков. Но тело жило своей жизнью: слёзы текли сами, дыхание сбивалось, пальцы впивались в татами, раздирая кожу. Он вошёл в неё резко, без подготовки, и Хикари не сдержала крик. Боль пронзила всё тело, от позвоночника до кончиков пальцев. Доума замер. Всего на секунду. Его разноцветные глаза расширились — не от боли, нет, демоны не чувствуют боли. От удивления. — Ах… — выдохнул он тихо, почти ласково. — Мой свет… Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки. — Ты невинна. Как интересно. Он посмотрел вниз, туда, где на его бёдрах выступила тонкая алая полоска — её кровь, смешанная с его влагой. — А я думал, твой бывший жених или тот охотник воды… Гию… — он усмехнулся. — Но нет. Ты ждала. Хранила себя. Он провёл пальцем по щеке Сато, стирая слезу. — Как жаль, что твой драгоценный Томиока не успел первым. Он ведь наверняка мечтал. А досталось мне. Его улыбка стала шире — не торжествующей, а… довольной. Как у кота, который нашёл что-то редкое и дорогое. — Не волнуйся, моя милая. Я буду нежным. Он не был нежным. Но перед тем, как продолжить, он замер, нависая над ней, и вдруг заговорил — тихо, почти задумчиво, будто вспоминал что-то давно забытое: — Твой отец умер быстро, Хикари. Господин Мудзан не любит долгих криков. Хикари замерла. Сердце пропустило удар. В ушах зашумело. — Что… — выдохнула она, но голос не слушался. — Я был рядом, — продолжил Доума, и его разноцветные глаза смотрели на неё без тени вины, без сожаления — только с лёгким любопытством. — Стоял в дверях, пока Мудзан убивал твоих родителей. Твою сестрёнку. Она так плакала перед смертью, знаешь? Хикари не могла дышать. — Я не убивал, — он наклонился ближе, губы коснулись её щеки, холодные, как лёд. — Я только смотрел. А потом нашёл этот красивый веер. Он провёл пальцами по её губам — медленно, почти нежно. — Так что, мой свет… я не твой враг. Я просто тот, кто подобрал то, что осталось. Его улыбка стала шире. — А теперь — продолжим. Боль была острой, жгучей, невыносимой. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё — осознание, что этот демон стоял там, в ту ночь. Видел. Смотрел. И ничего не сделал.***
Первая брачная ночь с Иошайо не состоялась. — Я подожду, пока ты будешь готова, — сказал он, коснувшись её руки. Хикари тогда подумала, что это благородство. Она засыпала с мыслью, что ей повезло — муж, который уважает её чувства. Теперь она знала правду. Он просто не хотел её. Брезговал. Её тело — тощее, покрытое родинками, с «дьявольскими глазами» — вызывало у него отвращение. Он притворялся только ради наследства. А Доума не притворялся. Он не брезговал. Он брал. И в этом было что-то ещё более чудовищное — Иошайо хотя бы оставил её в покое, а этот… этот наслаждался. «Может, Иошайо был прав, — мелькнуло в голове. — Может, я действительно отвратительна. Иначе почему ни один из них не захотел меня по-настоящему?»***
Хикари попыталась отстраниться, но Доума прижал её бёдра к полу, не давая пошевелиться. — Ты усложняешь себе жизнь, Хикари, — сказал он почти ласково, хотя его движения не имели ничего общего с лаской. — Будь послушной. Так будет легче. — Пошёл… вон… — выдавила она сквозь зубы. Доума рассмеялся — искренне, звонко, как ребёнок, услышавший смешную шутку. — Ай-яй-яй. Какие слова. Где твоя вежливость, мой свет? Он намеренно вернулся к вежливой форме, подчёркивая насмешку. — Ты забыла, кто ты и где ты. Он ускорился. Толчки стали жёстче, бесчеловечнее. — Тише, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Разбудишь бабушку. Она замерла. — Вот так-то лучше. Хикари смотрела в потолок и считала. Один. Два. Три. Она научилась этому в детстве, когда отец впервые взял её на охоту, и она увидела мертвую лань. «Считай, — сказал он тогда, закрывая ей глаза. — Считай до ста, и страх уйдёт». Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Страх не уходил. Но сознание начало отключаться, прятаться в ту самую тёмную комнату внутри Сато, где никто не мог достать. — Смотри на меня, — голос Доумы прорвался сквозь пелену. Она не слушала. Пощёчина — звонкая, резкая. Голова дёрнулась в сторону. — Я сказал — смотри. Хикари медленно перевела взгляд. Его разноцветные глаза смотрели с садистским удовольствием. Доума наслаждался. — Так лучше, — прошептал он. — Твои глаза такие красные, как цветки паучьей лилии, что цветут лишь на границе между жизнью и смертью. Красиво. Он двигался быстрее. Жёстче. Хикари перестала считать. Она перестала чувствовать. Она просто лежала и смотрела в его глаза — холодные, яркие, бесконечно далёкие. И ждала, когда это закончится. Доума кончил с тихим, почти довольным вздохом. Хикари почувствовала, как её наполняет что-то тёплое, чужое, отвратительное. Она закрыла глаза, и слёзы потекли по вискам в волосы. Доума не сразу вышел из неё. Он замер, тяжело дыша — хотя демоны не дышат, это была имитация, очередная маска, — и смотрел на неё сверху вниз. — Всё, — сказал он наконец, отстраняясь. — Это было не так ужасно, правда? Хикари не ответила. Доума встал, подошёл к кувшину с водой, плеснул себе на лицо, смывая кровь и пот. Вытерся краем кимоно и повернулся к ней. В лунном свете он казался прекрасным — серебряные волосы, безупречная кожа, спокойная улыбка. — Если ребёнок не получится сегодня, попробуем завтра, — сказал он буднично. — У нас впереди много ночей, мой свет. Она почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не надежда. Она умерла раньше. Что-то другое. Последнее, что связывало её с той Хикари, которая пришла в этот храм две недели назад. С той, кто верила, что её тело принадлежит только ей. — А теперь спи, — Доума накинул халат и направился к двери. — Завтра будет новый день. Кто знает, может, ты даже привыкнешь. Он остановился на пороге, обернулся. — Доброй ночи, моя дорогая жена. Дверь закрылась. Хикари осталась одна. Она лежала неподвижно, глядя в потолок. Тело болело — каждая клетка, каждый сустав, каждый миллиметр кожи, которой касались его руки, его губы, его зубы. Она не плакала. Слёзы кончились. Она просто лежала и ждала рассвета. «Ты сильная, Хикари», — сказал отец. Она больше не знала, что это слово значит. Первая ночь с мужем должна была быть другой. Хикари обещали нежность. Она получила демона, который удивился, что она нетронута, и использовал это как ещё одно оружие. Некоторые вещи нельзя пережить. Их можно только перетерпеть. Секунда за секундой. Удар за ударом. Ночь за ночью. И надеяться, что однажды ты перестанешь чувствовать настолько, что боль исчезнет вместе со всем остальным.
