Прекрасная скоропостижная жизнь!

      Савва возил пальцем по тачпаду, листая Никитину писанину.       День клонился к раннему апрельскому вечеру, они оба проголодались, но ничего съестного, кроме давно съеденного печенья, у хозяина однушки не водилось, поэтому пили чай. Не жаловались: несмотря на урчащие животы, и Никита, и Савва были довольны проведённым днём. Они болтали и шутили, пинали свёрнутые в клубочек носки, как мяч, переругивались, обсуждали мультики, старое любимое кино, недотрах школьной гардеробщицы, подступающие экзамены и вопросы, связанные с бритьём молочных усиков (единогласно решили: брить, нельзя отращивать). Всё было как будто как прежде, не считая зияющего дырой вопроса: где пропадает Савва, и что с ним происходит. Никита боялся спросить, чтобы всё не испортить, а Савва, понятно, ничего и не собирался рассказывать.       Поэтому, когда темы для обсуждения стали подходить к концу, Лисин подсунул другу новые зарисовки для своего будущего магнум опуса: истории о мяснике, живущем в параллельной вселенной, где едят человеческое мясо вместо животного. Мясник влюбился в свою «жертву». В конце они вместе должны были узнать, что таинственный вирус, сделавший мясо животных несъедобным — это обман правительства, но как они это сделают, было пока не ясно. Планировалась трилогия.       Зажатая между Саввиными бёдрами кружка дымилась и пахла ультракрепкой «Лисмой» из спитого пакетика; Никита уважал этот чай за то, что его можно было заваривать раз по пять. Экономия.       О том, что кружка побывала в мусорном контейнере, Лисин помалкивал, но помнил и глупо улыбался, глядя, как Савва из неё прихлебывает. Хотя, может, и не этому улыбался, а просто.       — Да вроде лучше, но постельные сцены — пиздец.       — А что с ними не так-то? — Никита пристроился рядом на просиженном диванчике, тесном и неудобном, и заглянул в ноутбук. — Я тут даже синонимы гуглил, чтобы побогаче написать.       — Разгорячённая плоть, ты серьёзно? — фыркнул Савва. — В воздухе витал аромат… Обожгло горячим дыханием… В жизни всё вообще не так.       — Тебе-то откуда знать! — крякнул Никита и тут же напрягся, прилипнув взглядом к Саввиному лицу.       Тот промолчал, но едва заметно дёрнулся, по лицу пробежала судорогой не то брезгливая, не то болезненная гримаса. Никита понадеялся, что это от стыда за свою раскрытую неопытность. Не хватало ещё, чтобы у Урсегова оказались какие-то сведения на этот счёт.       Пауза затянулась.       — Ну, — неожиданно сипло заговорил Никита. — В общем нормально?       — Я же сказал, что лучше. Но в целом слабо. И всю эту еблю надо убрать или переписать.       — Ты бы и так не написал, — в голосе Никиты угадывались обиженные нотки.       — Мне это и не надо, — небрежно бросил Савва. — Я на мехмат буду поступать.       — А биология тогда зачем?       Вопрос прозвучал неожиданно и страшно, как треск электрошокера посреди кулачной драки. Савва дёрнулся, не справившись с накатившей паникой, и горячий чай выплеснулся из кружки на бёдра, превращая полиэстеровый панцирь треников в раскалённый свинец. Ноутбук завалился набок, соскользнув с живота, и подсветил сгорбленную фигуру пытавшегося стряхнуть кипяток с кожи Урсегова. Никита подскочил, чтобы поднять кружку и предложить полотенце, но под рукой оказалась только вчерашняя футболка. Савва оттолкнул предложенный комок жёлтой ткани, встал замер, не понимая, что делать дальше.       — Что? — нервно и растерянно переспросил он.       — Ну, ты же ходишь к репетитору, типа, ты ЕГЭ сдавать хочешь?       Никита подобрался к запретной информации слишком близко — нежную кожу на бёдрах ещё жгло — слишком близко, горячо! Горячо!       — С чего ты взял?       — Ты сам сказал. Да сними ты штаны, ёбаный рот!       — Не говорил я такого, ты перепутал.       Лисин в один шаг приблизился к Савве вплотную, всё ещё держа скомканную футболку в правой руке и Саввину кружку — в левой.       — Опять пиздишь, — злобно шикнул он прямо в бледное черноглазое лицо. — Сколько, блять, можно.       — А ты не лезь не в своё дело, — Савва попытался попятиться, но упёрся икрами в диван; отступать было некуда, оставалось только быковать в ответ.       — С тобой вообще что?       — Ничего.       — Хватит уже!       Кожу на Саввиных щеках в самом деле обожгло горячим дыханием, и он ощутил непонятно откуда выросшее смущение, смазывающее панику, злость и боль от чайного ожога. Никитины синие глаза блестели под нахмуренными белобрысыми бровями, метали в Савву крошечные молнии, он требовал:       — Говори правду.       Савва молчал.       — Второй месяц уже шкеришься. У тебя проблемы какие-то?       Месяц? Савва хмыкнул. Этот дебил вообще ничего не понял. За два года не понял, не заметил постепенных изменений, поздно спохватился.       — Нет никаких проблем.       Урсегов попытался сдвинуться, выскользнуть, выбраться из этого душного промежутка между Никитой и диваном. Ему было не по себе, всё лицо горело, уши почти дымились. Это ему так стыдно за враньё? Или так злобно за испорченный день? Или что?       — Не ври. Говори со мной, — совсем близко, ужасно близко и очень тихо сказал Никита.       И закрыл глаза.       И Савва закрыл глаза.       И они поцеловались.       Всего на три секунды. Или на пять.       Пока были сомкнуты их губы, обоим казалось, что они попали в пузырь воздуха на дне океана, так было тихо, темно, и ничто вокруг не обладало физическим телом, кроме них самих: ни пол под ними, ни ткань и стекло в Никитиных руках, ни Саввины сырые остывающие штаны.       А потом Савва рванулся, толкнул Никиту руками в грудь и упал, потеряв равновесие, назад, на диван. Забарахтался на нём, пытаясь выбраться, встать, собраться. Всё в нём волновалось, взрывалось, тряслось от шока. Он понял, что я, что я, что я гей, он всё понял, он узнает про Олега, узнает про наркотики, про всё, про меня, это конец. Это конец! Я его поцеловал!       Никита повалился спиной на открытый шкаф, с грохотом ломая полки. Сердце ухало у него в груди, ушах и кончиках пальцев. Синяя с жёлтым рисунком кружка бахнула об пол, расколовшись на три крупных черепка. Спина саднила от удара. Внутри клокотало всё подряд, восторг вперемешку со злостью, обида, испуг и суп других неопознанных эмоций. Я всё испортил, он больше никогда, никогда со мной не заговорит, я так ждал, и вот он пришёл, а теперь всё, это конец, я его поцеловал!       Оба встали кое-как, не глядя друг на друга, не понимая, что говорить.       «Это мой первый поцелуй,» — хотел сказать Никита, но получилось:       — Тупо вышло.       Савва хотел ответить что-то вроде «прости» или «всё хорошо», но зачем-то спросил:       — У тебя нет тех моих серых штанов? Переодеться, — и добавил. — Потому что я чай… Пролил.       — Я это, выбросил, — сконфуженно пробормотал в ответ Лисин, потирая нос. — Психанул.       — Ну и… Пока тогда.       Савва неповоротливо как-то влез в куртку и ботинки. Наклонился зашнуровать, выпрямился обратно: так пойду. В молчании он отпер обитую коричневым дерматином дверь, понуро вышел в холодный синий подъезд и спешно побежал по ступенькам. Оказавшись на улице, он обогнул дом и присел на корточки, чтобы завязать шнурки, с той стороны, куда не выходило Никитиных окон. Было куда холоднее, чем днём, и Савва жалел, что не надел шапку. Снова мутило. Он думал, как теперь появиться в школе, и что будет, если Никита всем расскажет. Что сделают одноклассники? Побьют его? Будут ли глумиться, орать, плеваться в него? Они могут, особенно те, что потупей. И что будет, когда узнает Олег? Он бесился, когда Савва просто писал Никите сообщения ночью, и вообще хотел, чтобы Лисина в его жизни было как можно меньше, а уж на это как отреагирует… Может, не говорить ему?       Ну да, конечно, не говорить. Он же не глухослепонемой, до него обязательно дойдут слухи, и тогда будет ещё хуже. Лучше сказать.       Урсегов потоптался немного возле дома, решая, что делать. Домой по-прежнему не хотелось. Игнат уже наверняка там, пристанет ещё с вопросами. Или не пристанет и, того хуже, будет опять, как обычно, молча ходить из комнаты в комнату и выглядеть бледно и сурово.       Вытащив телефон, Савва увидел сообщение от лёгкого на помине брата: «?». Немногословно, но в его стиле, будто буквы на телефоне платные, а он вынужден на всём экономить. Савва набрал:       я у никиты       Когда домой?       хз не жди       В школе ОК? Не проспал?       все норм. было к 12.30             ОК. Пока.       Ок. Пока. Отлично поговорили. Спасибо, Игнат, за беспокойство.       Но, по крайней мере, стало понятно, что домой идти не стоит: там уже и без него сидят, есть, кому мотать счётчики.       Савва повертел в руках мобильник, уже подтормаживающий на холоде, собираясь с мыслями. Нет, вариантов не остаётся, надо звонить.       Набрал номер Олега: гудки. Ещё раз. Гудки. Сука, отвечай. Ещё набор — сначала длинные гудки, потом короткие. Сбросил, значит, на работе. Часы показывали почти семь сорок — в принципе, в это время могли ещё идти какие-нибудь дополнительные занятия, но вряд ли, в восемь школа уже закрывалась на ключ, и в ней оставался только ночной сторож. Но, может, Олег остался что-нибудь проверить или помочь какой-нибудь двоечнице подготовиться к ЕГЭ?       От Никитиного дома до школы было минут пятнадцать быстрым шагом, и Савва припустил, на ходу заново изобретая историю проклятого поцелуя.       В школьном дворе был всего один фонарь, освещающий парковку, и зимой, когда окна гасли, вне светлого пятна под этим фонарём становилось совсем темно. Это было на руку подстерегавшим своих жертв хулиганам и любителям поссать на сугробы. Савва не был ни тем, ни другим, но скрывавшей его от посторонних глаз темноте он был благодарен.       Он подоспел вовремя: одетый в чистенький светло-серый пуховик Олег как раз шёл к машине, попутно хмурясь в телефон. Савва впрыгнул в вырванный из темноты шмат фонарного света навстречу учителю.       — Привет, — обозначился слишком громко (это от нервов). — Это я!       Сарычев опешил, округлил глаза, заозирался. Схватил Савву под локоть и поволок к своей белой «Инфинити», шипя:       — Ты сдурел? Я тебе говорил не подходить ко мне на работе?       — Прости, слушай, извини, я просто. Да пусти ты, чёрт, господи, я просто хотел тебя увидеть и всё!       — Посещать надо, — рявкнул Олег в ответ. — Видел бы на занятиях.       Он усадил Савву на пассажирское сиденье и захлопнул за ним дверь. Щенок обосранный, зло думал он, а если бы нас кто-нибудь увидел?!       — Олег, я тут… Я хотел сказать тебе сразу, так вышло, что, — Савва судорожно вздохнул. — В общем, меня поцеловал другой… человек.       Сарычев бегал глазами по темноте перед входом в школу.       — Кто?       — Друг.       Вроде, никого. Пусто.       — Лисин?       — Ну.       Машина заурчала, Савва ощутил под собой тепло: заработал подогрев сидений, хотя в первую секунду он подумал было, что обоссался от страха.       Но Олег не стал орать, злиться, вышвыривать Савву из машины, рвать с ним отношения. Он сказал:       — Пусть больше так не делает.       И просто потянулся, как обычно, пристегнуть Саввин ремень.       Савва ощутил близость Олегова лица к своему, и это было не похоже на то, что он испытал днём. Олег дышал ему в самые губы, но не было жара, не было смущения, и не было воздушного пузыря вокруг них, когда тонкие губы учителя коснулись его. Он подумал, что поступил умно, придя сюда и рассказав всё сию минуту. Олег, наверное, оценил такую честность и преданность. Он не выглядел сердитым или обиженным, только немного настороженным. Но и это было ни к чему, думал Савва; ни одно окно не горело, было тихо и безлюдно, и он готов был спорить на собственное очко, что ни единая душа не слышала их разговоров и не видела их поцелуя в машине.       ***       Белый седан сдал назад и скрылся в темноте школьного двора, мигнув на прощание фарами.       Пара зелёных глаз, смотрящих из тени под крыльцом, моргнула в ответ.