Прекрасная скоропостижная жизнь!

      Неделя тянулась, как неспешная прогулка босиком по раскалённым углям.       Савва тыкался по углам Олеговой квартиры, маялся, жрал себя. Ему хотелось написать Никите что-нибудь, что угодно, обсудить случившееся или просто пошутить. Но все их вымышленные диалоги в его голове приводили в плохие места, с чего бы ни начинались.       Он представлял себе, как Никита высмеивает его за гейство, как самыми обидными словами высказывает своё отвращение или обижается насмерть за то, что Савва скрывал от него всю жизнь такую тайну. Или хуже, просто игнорирует его сообщение и больше никогда с ним не заговаривает. Ни в интернете, ни в школе, никак вообще.       Олег тоже не помогал общему настроению. С тех пор, как Савва неосмотрительно явился встретить его с работы, он ходил какой-то угрюмый, возвращался с работы поздно, уходил рано, всё время с кем-то переговаривался по телефону и вёл себя отстранённо, местами даже как-то враждебно. В сердце Саввы поселился настырный червячок сомнения: уж не стал ли он Олегу не нужен?       Им и так стало как будто не о чем говорить в последние месяцы, но такого, чтобы они и пятью словами не обмолвились, сидя в одной квартире, ещё не бывало. Олег даже не пытался залезть в Саввины штаны и сам отказывался от любых ласк. «Это потому что ты отупел, ” — нашёптывал сердечный червячок. — «Отупел и стал похож на волосатого мужика с района!»       В самом деле, Савва уже не был таким нежным юным мальчиком с тонкой талией и хрустальной душевной организацией, как в шестнадцать лет: он забасил, у него появилась необходимость брить лицо, расправились широкие плечи, да и в рост он здорово дал, сантиметров десять, не меньше. Разглядывая себя в зеркало в ванной, он с удивлением отмечал, что на лобке выросли густые чёрные волосы, и они вьются. Интересно, у Никиты тоже вьются? Он сам какой-то кудрявый весь, а уж…       Ладно, ладно. Что за мысли?       В любом случае, Урсегов видел, каким отстранённым и незаинтересованным стал Олег, винил в этом себя, думал о своём растерянном остроумии и утраченном юношеском очаровании и чувствовал себя списанным в утиль. Олег не хотел его трахать, не хотел с ним болтать, даже не взбесился, когда узнал, что Савва и Никита… Ну…       Вот, опять. Все мысли шлялись по коротенькому отрезку из пункта А, где «Олег больше меня не любит» в пункт Б, где «я поцеловал своего лучшего друга, и он меня ненавидит». Отрезок закольцовывался, и усталый паровозик размышлений катил, не останавливаясь, по этому кольцу, доводя Урсегова до отчаяния.       Савва пытался развлечься, слоняясь по квартире, включая и выключая показывающий три скучных федеральных канала телек, валяясь то на диване, то на кровати в комнате Олега и перебирая книги на его полках. Ничего не помогало, не отвлекало, более того, всё напоминало о том, о чём не хотелось думать и не выходило забыть. К пятнице Савве совсем пришёл конец.       Весь день его мутило от плохого предчувствия. Он слушал, притворившись спящим, как Сарычев возился в прихожей и щёлкал замком. Тот всегда запирал дверь так, что изнутри её было не открыть. Ключей у Саввы, понятное дело, своих не было.       Накануне Олег грубо отшил его, даже ударил по рукам, когда Савва потянулся его не то обнять, не то потискать. Как полный дурак, Савва спросил:       — Ты не хочешь?..       — Чего? — буркнул Олег.       — Ну… Меня?             — Если ты меня хочешь, возьми.       — Я хочу, чтобы ты сказал…       — Ой, спокойной ночи, Савва.       Они больше ничего не сказали друг другу. Савва просто отвернулся и уснул, а в животе у него просто превратились в жирный мерзкий холодец все внутренности. Только и всего.       И наутро он сам будто стал студнем. Сарычев ушёл, а он трясся в кровати, думал, неужели я никому не нужен. Вообще никому. Как арахис. Нет, хуже — как изюм в ореховой смеси.       Савва умылся еле-еле, оделся — он всё ходил в том же, в чём приехал, пятый день. Ему уже даже не было мерзко уже, одежда и одежда. Всё равно он тут как ссаная тряпка валяется, никто на него не смотрит. Он пытался найти в происходящем что-то хорошее из последних сил. Например…       Что?       Например, отказы Олега можно было воспринимать как освобождение от физры. Всё-таки, как бы Савва себя ни убеждал, что всё с Сарычевым ему приятно, это никогда не было приятно по-настоящему. Как об этом писали в эротических романах, или как показывали в кино. Савва воспринимал физиологическую сторону их отношений как просто обязательную, как нечто, что нужно делать, чтобы получить настоящие ништяки: внимание, обожание, заботу. Такой как бы обмен. И вот Олегу от Саввы ничего не нужно, свою часть сделки можно не выполнять.       Но и он свою выполнять, видимо, не будет, подумал Урсегов, разглядывая полный нихуя холодильник. Олег ел на работе или где-то в городе, так что домой обыкновенно продукты покупал только для Саввы. Сейчас дома не было даже сахара.       Он сделал себе пустой чай, печально повертел в руках уже черствеющий батон и вспомнил мягкое бисквитное печенье с апельсиновым желе, которым угощал его Никита. Вот ведь сходил же специально в магазин, даже не за пряниками какими-нибудь дешманскими, а за люксовой сладостью! Желейная начинка у этого печенья была скользкая, яркая на вкус, вся такая… Как их поцелуй.       Савва вздохнул.       От этого поцелуя было просто никуда не деться. Это было мучительно тем более, что, как бы сказать, это было приятно. Это, в отличие от всего, что Савве довелось пережить с Олегом, было похоже на книжку, и не на ту, от которой тянет блевать, а на хорошую. На тот кусочек в «Поющих в терновнике», где Мэгги впервые целует мужчина, в которого она была влюблена с детства. На поцелуй Эшли Уилкса и Скарлет О’Хары в «Унесённых ветром», на Клариссу и Салли в «Миссис Дэллоуэй» и на бог знает, что ещё, но всё — только про любовь.       Это аморально, говорил себе Савва, вот так предавать Олега. Потому что они любят друг друга, любят и доказали это кучу раз.       Но — но.       Савва вытащил телефон и открыл переписку с Никитой. Того не было в онлайне, это к лучшему, не придётся дополнительно страдать от того, что он в сети и не пишет. На аватарке у Лисина стояла сделанная на вытянутую руку ещё в восьмом классе фотография, где они с Саввой стоят в футбольных джерси с номерами 60 и 41. На фото Никита обнимает друга за шею и улыбается, как дурак, а Савва хмурится, но тоже смотрит в объектив.       Сейчас они так уже не обнялись бы. Слишком неловко.       «Привет». Нет, «Ку». Нет, «Прости за тот случай». Тоже нет. Ну что? Что ему сказать? Я всё время думаю о тебе, Никита Лисин, и мне так стыдно и так хочется забыть о случившемся. Никита, я в такой жопе. Я не нужен никому, Никита, никто меня не любит, вот бы ты снова меня поцеловал.       Ну и хуйня.       Савва вставил в уши вакуумные «капельки» и включил вперемешку все песни подряд. Он листал треки туда-сюда, выбирая подходящий, чтобы хорошенько погрустить, пока не застрял на одном.

Мне бы этот прибор с яркой вспышкой из фильма «Люди в чёрном» Я бы выкрутил реле на максимум и вообще всё подчистую стёр бы: Очутился бы в незнакомом месте, ничего не понимая, не зная, кто я Лишившись потребности глушить препаратами фантомные боли Я бродил бы бесцельно по городу, ставшему вдруг спасительно чужим Не чувствуя зажимов в подреберье, свободный, как выпущенный джин Которому нет больше нужды рвать на себе волосы Пытаясь осуществить невыполнимые желания собственного внутреннего голоса Я написал бы себе записку с просьбой не пытаться узнать о прошлом Во избежание возможных рисков, наврал бы в ней сам себе безбожно А если бы вдруг я кого-то встретил, кто напомнил бы мне о забытом Я нажал бы ещё раз на кнопку — это так просто: «ВКЛ» «ВЫКЛ»

      Не думая дважды, он несколько раз тыкнул на дисплей, и в застоявшемся в молчании окошке диалога возник пузырь с песней: Noize MC — Жвачка. Выглядело позорно. Это Никита был меломаном в плохом смысле, а Савва считал себя ценителем музыки не для всех. Такие исполнители, как Иван Алексеев с его песенками про любовь и наркотики не попадали даже в его топ-500. Но в их с Лисиным истории стыдным стало уже вообще всё, так что ничего страшного, просто ложка дёгтя в бочке дёгтя.       Чтобы не умереть, дожидаясь ответа, Савва быстренько закрыл приложение и отправился в браузер, где ввёл в поисковик «мы вместе 2 года всё плохо». Перед ним развернулся набор статей о кризисе двух лет в отношениях, и Савва принялся открывать ссылки одну за другой. Везде говорилось, что это полезно, переживать такой кризис: проходя через него, партнёры раскрывают друг перед другом свои механизмы поведения в критических ситуациях, и очень удобно можно понять, как человек будет себя вести при любых трудностях в дальнейшей совместной жизни.       «Отстаивать границы, тра-та-та… Отказаться от манипуляций…» — Савва спешно читал про себя уже пятую статью, уверяясь снова и снова в том, что всё происходящее нормально, и они с Олегом всё преодолеют. Надо только сесть за стол переговоров и спокойно всё обсудить. Да, он придёт с работы, и мы…       Но сначала нужно было немного поддать храбрости. Савва подскочил с дивана, отшвырнув телефон, и направился к Олегову столу, где во втором ящике хранились зиплоки с начинкой ассорти. Выбрав наугад пакетик посимпатичней, Савва вытащил оттуда таблетку, раскрошил найденным на столе карандашом и вдохнул.       Дожидаясь результата, он наворачивал круги почёта по квартире целый час, задерживаясь на кухне по велению урчащего живота до тех пор, пока не почувствовал, как голод вышибло из его тела адреналиновым пинком. Скорость, подумал Савва. Это хорошо, это кстати, ему не помешает немного сил и смелости. Он несколько раз присел, разгоняя энергию по телу, попрыгал, подумал даже встать на руки, но тут в замке заковырялся ключ.       Звук открывающегося замка смешался с Сарычевским голосом, вежливо говорящим: «Спасибо, Марина Геннадьевна, да, я понимаю, конечно. Нет-нет, всё хорошо, да, это всё само собой разумеющиеся вещи». Савва рванулся встречать Олега в прихожей, полный решимости начать налаживать их отношения заново.       Олег попрощался с человеком в телефоне и закрыл дверь. Несколько секунд он стоял молча, спиной к Савве и всей квартире, запирая один за другим все три замка: нижний, верхний английский и цепочку.       — Привет, — бодро начал Савва. — Как на работе?       Медленно, не говоря ни слова, Олег разулся, снял свой серый пуховик и сиреневатый шерстяной шарф. Он переобулся в домашние тапочки, подошёл к зеркалу и поправил волосы, не убранные ничем и просто висящие гладко с обеих сторон от лица. Савва подумал, что голову Олегу можно было бы и помыть, но ничего не сказал.       — Твой брат был сегодня у нас в школе? — Очень тихо и оттого очень страшно спросил Сарычев.       — Не знаю.       — Мне позвонила Марина Геннадьевна и сказала, что сегодня он приходил, чтобы узнать насчёт твоих прогулов, — он подошёл к Савве вплотную и наклонился неприятно близко к нему. — Что скажешь?       — Да не знаю я, он мне не говорил.       Урсегов дёрнулся, пытаясь отойти, но Олег крепко вцепился в его плечо и подтолкнул в сторону зала. Они вместе зашли в гостиную, в сцепке: трясущийся от спидов измученный Савва и спокойный, как удав, зловещий Олег. Раньше они, бывало, влетали в этот дверной проём, слипшись в поцелуе, и Савва тоже тогда дрожал, и Олег тоже был немногословен, но всё было иначе.       Савва ощутил, как вся синтетическая энергия в нём перевернулась, как оладушек, и стала паникой. Его тело, с утра ещё бывшее студнем, превратилось в кипящий бульон.       — О чём мы с тобой договаривались? — прошипел Олег, наступая. — Ты понимаешь, в какое положение ты меня ставишь?       — Я ничего не делал, — голос булькает, кипит, пузырится. — Я не знаю.       — Ты мне обещал, что о нас никто не узнает.       — Никто не знает!       — Но твой брат был в школе. Он что-то подозревает.       — Так это из-за прогулов, — Савва изо всех сил пытался собрать мысли в кучу; зря он понюхал, не надо было, от этого только хуже. — Это не значит, в смысле, я не понимаю, какая связь? Ну был и был, он не к тебе пришёл, он мне даже не звонил, откуда ты вообще знаешь?       — Ты что-то принял?       Савва снова дёрнулся, пытаясь освободиться из Сарычевских лап, на этот раз успешно. Он принялся ходить взад-вперёд между диваном и книжным шкафом, жестикулируя, отрывисто объясняя что-то, бормоча.       Олег только улыбнулся, еле заметно, самому себе. Тем лучше. Нанюхался, сучонок, какой молодец. Страшно тебе? Паникуешь? Отлично. Очень хорошо.       — Савва, ты понимаешь, что если Игнат узнает, чем ты занимаешься, ты попадёшь в тюрьму?       — Что? Почему в тюрьму? С хуя ли? Я что сделал? Ничего не сделал. Я прогулял школу. И всё. И всё! Я не…       — …Или даже он тебя убьёт. Ты не думал об этом?       Савва затряс головой. Что это такое? Какая тюрьма? Они с Олегом должны были поговорить об их отношениях и поцеловаться, пообжиматься, всё наладить, исправить, что за хуйню он несёт?       — Я о тебе забочусь, — зло и строго говорил Олег. — Ты хоть знаешь, что с тобой будет, если твой брат узнает, что ты снимаешься в порнухе?       — Ты ёбу дал? В какой порнухе, — громко и без единой различимой интонации протестовал Савва. — Я просто прогулял школу никто ничего не знает я клянусь тебе Олег я никому не говорил. Я пойду с понедельника скажу что заболел что-нибудь придумаю о чём ты говоришь в какой порнухе.       Сарычев ликовал. Это был идеальный сценарий. Конечно, с вычетом за опасность в виде слишком близко подкравшегося к нему и его делам ФСБ-шника, но ведь Савва буквально в руки ему, Олегу, вручил ключ от этой проблемы, самостоятельно загнавшись так, что Олегу даже не придётся выставлять себя жертвой обстоятельств и изобретать схемы манипуляций, чтобы снова заставить пацана делать то, что от него требуется. Надо было всего лишь нажать на пару кнопок. Под выкрики, вопросы, бормотание дёргающего его за рукав Урсегова Олег включил свой маленький личный нетбук и воткнул в него запароленную флешку. На ней белел ценник-наклейка с буквами УСФ.       Пара кликов — и на весь экран развернулось видео: шестнадцатилетний Савва на коленях, бледная взрослая ладонь на его затылке, толкает и тянет, гладит, дёргает за волосы. Вот он со спины, анфас, сверху, снизу. Есть ещё видео, это в бане, там, у Олега в загородном доме. А это — то самое, где они пробовали со связанными руками. Вот ещё одно и ещё, здесь ему уже семнадцать.       Сколько же их.       Савва смотрел в экран молча, кусая изнутри щёки и часто-часто моргая.       Ещё этим утром он думал, что поцеловать Никиту в губы — это стыдно. Теперь этот поцелуй выглядел лучом света в тёмном царстве, где балом правил Сарычев и его желания, которые Савва выполнял, как послушная выставочная собака. Выполнял и делал вид, что ему приятно. Выполнял и думал, что его любят, что Олег его любит, и вот это — доказательство его любви. Выполнял и говорил «спасибо».       И всё это было снято на видео заботливыми руками его учителя, который «просто любил разнообразие» и «хотел сохранить память о любимом человеке». «Только для себя». «Это будет наш с тобой секрет, Савва». «Я тебе обещаю».       Савва попятился, в сторону выхода. Надо бежать домой и во всём сознаться. Это бред, Игнат ему ничего не сделает. Это всё хуйня. Надо всё рассказать, и Игнат ему поможет. «Ты вон какой большой, выше и сильнее их всех. Никто тебя не сможет обидеть. А если кто попытается, я им всем ногти повырываю. Понял?» Так он говорил?       Руки Олега вцепились в Савву, не давая уйти. Внутри Саввы всё колотилось и бурлило, но он видел лицо Сарычева среди хаоса эмоций и картинок отчётливо, как никогда. Он видел слизь в уголках его глаз, сухие морщины на лбу, поры, светящий сквозь редеющие хлипкие чёрные волосы белый скальп, волоски в носу. Чувствовал запах обезвоженных слипшихся старых кишок, исходящий из Олегова рта, когда он говорил: «Это ещё не всё».       Олег был мерзким. Страшным, злобным, коварным, мерзким, мерзким, отвратительным. Савва никогда прежде не испытывал этих эмоций в его отношении. Он боролся с руками, прижимавшими его к старому сухому пахнущему потом и пенсией телу, он брезговал, он ненавидел Олега за предательство, за унижение и манипуляции, за обман, за всё, что было больно и грустно, за всё вообще.       Но у него не было сил, в самом деле, абсолютно не было сил, даже со «скоростью», потому что Савва был голоден, давно нормально не спал, и Олег побеждал. Он вжал Савву в диван, собрал его руки в свои, шикнул:       — Я сказал, это не всё.       — Отпусти меня, пидорас, — прохрипел Савва гневно. — Тебя в СИЗО на бутылку с пропаном посадят, сука, отпусти!       — А, ты думаешь, братик тебе поможет, — Сарычев брызнул густой слюной в Саввино лицо, скривил улыбку, обнажающую нижние зубы. — Да он тебя убьёт, сучку, и не поморщится, как собственных родителей. Ему для этого даже не нужно будет напрягаться.       Савва замер. Его всё ещё била нервная дрожь. Он хотел выплюнуть Олегу в лицо «они погибли» и «пошёл на хуй» и «ты врёшь», но не выходило. Он просто дышал.       Встав и отряхнувшись, Сарычев вернулся к нетбуку и потыкал в тачпад.       — Не верь мне на слово, — синеватые отсветы от экрана делали лицо Олега трупным; так становилось ещё жутче. — У меня чудесным образом есть улики.       Включилась какая-то запись. Заглянув в экран, Савва увидел только эквалайзер: это было аудио. Он узнал голос Игната, ещё юный, почти детский. На записи брат представился по форме, назвав ФИО и дату рождения, рассказал, как зовут его родителей. Незнакомый голос спросил, кем они работают, и Игнат уверенно отчеканил их звания. Дальше пошли вопросы, которые Савва понимал плохо: какие-то фамилии, описания преступлений, кто кому приходится другом, какие-то Второв, Караваев, Перельберг, Игнат говорит, что родители часто упоминают этих людей, что думают приобрести дом, и, кажется, да, помогают им с чем-то в обмен на, ну, например, недавно отец говорил о покупке машины, американский «Форд».       «У вас есть основания утверждать, что ваш отец, майор милиции Фёдор Урсегов, и его жена, Маринэ Урсегова, в девичестве Геворкян, оказывали содействие Николаю Второву и его подельникам в транспортировке и сбыте запрещённых наркотических веществ на территории Мурманска, рэкете и убийствах, в обмен на взятки?» — спросил незнакомый голос.       Голос Игната ответил: «Да».       Савва стрелял взглядом то в экран, то на Олега, то на дверь.       — Откуда у тебя это? Что это вообще?       — Запись допроса, — Олег змеисто ухмылялся. — Твоего братца вызвали перед арестом — то есть, убийством ваших родителей для дачи показаний, а он, как видишь, не растерялся. Забил последний гвоздь в крышку гроба! Молодец!       — Откуда? — повторил Савва. — Где ты это взял?       — Так из архивов, — небрежный тон, даже насмешливый. — Ты не знал? Это общедоступная информация.       Савва не знал. И не был уверен, что это правда. Но спорить с Олегом было некстати: не хотелось его разозлить и тоже оказаться в каком-нибудь общедоступном архиве с его лёгкой руки. Поэтому Урсегов заткнулся и снова обратил внимание на запись.       «Сынок, это твои мама и папа, ты это понимаешь?» — незнакомый голос говорил теперь чуть тише и мягче.       «Если они совершили все эти преступления, то должны быть осуждены», — Игнат звучал уверенно и безжалостно. — «И понести наказание».       Олег щёлкнул пробелом, и аудио остановилось.       — Ну что, Саввушка, мальчик мой родной, — он развернулся всем телом, одной рукой захлопывая нетбук, а другой выписывая в воздухе петли, как собирающийся откланяться аристократ. — Ты понял, что здесь происходит? У тебя, мой хороший, из союзников только я.       — Ты меня шантажируешь, — проскрежетал Савва. — Это не по-союзнически.       — Шантажирую? Я тебя умоляю. Я просто хотел тебе показать, что тебе тоже есть, что скрывать. Как и мне, как и всем. Эта общая тайна нас только сблизит, — Олег развёл руками. — И ни к чему другим людям об этом знать.       Особенно Игнату, конечно. Ему доверять нельзя вообще. Потому что он, он…       Все эмоции: и свои собственные, и навязанные веществом смешались в кошмарный супец, переварить который не смог бы даже самый лужёный желудок. А у Саввы, между прочим, хронический гастрит.       Пытаясь унять разволновавшийся от этой смеси организм, Савва вдохнул полную грудь воздуха. Слова, накопившиеся в ней, поднялись, затеснились, словно пузыри, готовясь выкипеть наружу.       Он открыл рот и заорал.       Сложился вдвое, прижав руки к животу, будто подстреленный, позволил потоку из голоса и горечи вылиться на ковёр. Почему всё это должно было произойти, почему с ним, почему сегодня, почему, почему… — …Люди из-за квартир готовы глотки друг другу грызть, — Сарычев, возникший на диване рядом с Саввой, обвил руками его плечи, зашелестел возле уха. — А ваша как раз сейчас в распоряжении Игната. Он ради неё на всё готов, мне с высоты опыта это понятно, конечно, но ты…       Савва выл.       — Я же говорил, тебе надо быть осторожным, ты же не хочешь, чтобы он что-то узнал? Вой.       — Я о тебе позабочусь, я всегда о тебе забочусь, несмотря на твою неблагодарность, — вкрадчивый, липкий, склизский полушёпот. — Тебе только нужно меня сейчас послушать.       Савва повернул лицо к Олегу. Омерзение не отступало, но ужас и беспомощность были сильнее, и он прижался к губам учителя своими, потому что ему нужно было куда-то себя деть, кому-то себя доверить, а Олег — это знакомое, и это лучше, чем ничего. Поцелуй был на вкус как отсыревший в подвале картон.       — Прости меня, — скачущим дрожащим голосом попросил Савва. — Я не знал ничего. Я думал…       — Ну, ну, не переживай, — Олег гладил его по спине. — В конце-концов, ещё и не такое бывает. Цены на жильё растут, сам понимаешь. Твой дядя, говорят, тоже претендовал, так ведь и ему устроили «несчастный случай». Не люди, звери!       В повисшей паузе послышалось короткое жужжание. Где-то в диванных подушках Савва нащупал свой телефон и увидел там кучу пропущенных звонков и несколько сообщений от Игната.       «…Отправлюсь тебя искать с собаками».       Он метнул растерянный взгляд на Сарычева. Тот, вопреки кошмару ситуации, улыбался, и Савве показалось, что это такая попытка утешить и приласкать; он подумал, что это благородно.       — Тебе сейчас лучше пойти домой, — ласково проговорил Олег. — Успокой своего брата и сними все подозрения. Скажи, что ты просто загулял где-то, придумай что-нибудь, а в понедельник иди в школу.       Савва кивнул. Он поднялся и поплёлся в прихожую, одеваться.       — Нам пока лучше с тобой держаться друг от друга подальше, да? — Олег с сожалением заглянул в Саввино осунувшееся лицо. — Ты понимаешь, почему?       Ещё кивок.       — Если твой брат уже приходит проследить за тобой в школе, значит, всё серьёзно. Ты это понимаешь?       — Да.       — Хорошо, — Олег оттеснил Савву к двери в подъезд гланатно, незаметно, сохраняя печальное выражение на лице. — Я всё это делаю для твоего блага, Савва. Ты умничка.       Сарычев гладил его лицо, поправлял воротник и волосы. Когда его рука легла на Саввин затылок, в памяти Урсегова всплыл кадр с того, первого видео, и горло сжалось больно по велению мышечной памяти.       — Умничка, — повторил Сарычев. — Не подводи меня, хорошо?       Не подводи меня, и никто не узнает, что ты сделал.       Не предавай меня, и я тебя не предам.       А пока пусть видео у меня побудут.       Давай, иди.       Поговорим, когда всё уляжется.       Не пиши мне, понял?       Увидимся в школе.       Иди.       Выйдя на улицу, Савва ощутил, как холод сдавливает его бедную голову со всех сторон, сильно, больно. Олег даже такси ему не вызвал. Придётся идти пешком. И наушники забыл там, наверху. Сейчас уже не подняться за ними.       Пешком и в тишине.       Просто убейте.       Он шагал, крепко сжимая в кармане телефон. В нём, в мобильном браузере, лежали открытыми вкладки про кризис двух лет в отношениях. Хорошие статьи, только нахуй они нужны, если в них не написано, что делать, если у кого-то на флешке хранится порнуха с твоим малолетним участием? Если твой родной брат выпилил всю вашу семью, чтобы захапать себе квартиру? Если твой лучший друг ссыт поговорить с тобой и игнорирует песни в сообщениях после какого-то дурацкого поцелуя?       Поцелуй! Как Савва мог из-за этого переживать? Он же думал, что это его главная проблема в жизни! Не его ли пялит на камеру в разных позах взрослый дядька? Не он ли живёт под одной крышей с убийцей, со стукачом, развязавшим своими крысиными показаниями руки кровожадным ментам, которые расправились с мамой и папой одним махом, и у них наверняка даже аппетит не испортился? Про школу лучше вообще не думать. Было бы ему восемнадцать, наверняка выперли бы уже давно к ебене фене. Теперь придётся навёрстывать, ещё ЕГЭ это… Собачья жизнь воистину.       Дойдя до дома, Савва ненадолго остановился у подъезда, задрал голову и посмотрел, мимо своего окна, на тот общий балкон, с которого Игнат показывал ему когда-то их улицу, сквер рядышком и Саввин детский сад. Надо было ему тогда просто скинуть Савву оттуда и избавить его от страданий. Занять эту сраную квартиру, делать там до посинения ремонт, раскладывать по всем комнатам свои водолазки и водить туда своих мужиков, сколько влезет.       Савва поднялся на свой этаж на негнущихся ногах. Он был готов к ссоре, к драке, адскому пламени, готов был врать и выкручиваться, что угодно.       Но увидеть в дверях их квартиры здоровенного, как шифоньер, ОМОНовца в бронежилете он готов не был. Сначала Савва подумал, вдруг Олег уже отправил Игнату те видео от обиды или ещё почему, и это за ним выехали, чтобы скрутить и посадить на тридцать лет в тюрьму за… Что там за это полагается? Однако, уловив кусочки разговора, он понял, что это просто Игнатов бойфренд.       Он хмыкнул себе под нос. Наверняка, когда Савва сольётся, они начнут жить здесь вдвоём. В папиной с мамой квартире. Может, Игнат давно об этом мечтает, и не избавился от мешающего младшего только потому, что не подворачивается удобный случай? Нет, Олег прав во всём, если Игнат узнает, что Савва там делал… Увидит видео… Про наркотики, блин, там точно есть моменты, где он употебляет, Олег такое тоже снимал, говорил, что любит на это смотреть. Что это очень секси.       …Если Игнат всё это увидит, он точно загребёт Савву прямо на месте. Ему даже не нужно будет его убивать: в тюрьме справятся. Очень удобно: и руки чисты, и волки целы, или как там говорят.       Надо быть умнее. Надо сделать вид, что ничего не произошло.       Собрав всю свою смелость и остатки похуизма, Савва нагло и громко сказал:       — С этой собакой ты собрался меня искать?       Игнат и его мужик посмотрели на Савву в ту же секунду, и его сердце ухнуло в желудок. Он понял вдруг, что страшно голоден, слаб, что его знобит и колотит. Действие волшебного порошка окончательно износилось. Савва опёрся о перила.       — Ты чем объебался? — Игнатов пёс вёл себя так, будто был у себя дома.       Но это мой дом. Мой.       Савва огрызнулся, шагнул в квартиру, храбрясь, игнорируя перепалку между братом и его шкафом. Он чувствовал, что заболевает, и ему хотелось лечь в постель. В квартире было тепло, но Савва не мог перестать мёрзнуть. Сквозь моментально расцветающую лихорадку и шквал худших на свете мыслей Савва услышал ещё один укол в свою сторону и отреагировал снова борзо. Игнат заорал.       Это было невыносимо, это было просто слишком, блять, ну за что.       Савва заспорил с ним, тоже переходя на крик, затопал ногами, как ребёнок. Ненависть, обида, страх, всё сразу брызгало из-под его подошв, словно драгоценный металл из-под копыт золотой антилопы.       — Я уже всё знаю.       Что? Что ты знаешь? Сука, что значит «всё»? Знаешь про Олега? Знаешь про наркотики? Видео? Про школу? Про Никиту? Что тебе, блядь, известно, каннибал, что ты будешь с этим делать?       Савва орал, пытался драться, пытался бежать.       Спускаясь галопом по ступенькам, он вытащил из кармана мобильник, чтобы позвонить… Куда-нибудь. Олегу. Такси вызвать. Что-то.       На экране вспыхнуло уведомление:       Никита:       а я ничего бы не стер       Савва запнулся, глядя на эти слова.       И тогда Игнат догнал его и вцепился намертво. Он что-то говорил. Объяснял, шумел. Савва вопил, не разбирая, что несёт, в ответ, и барахтался в сильных руках брата, как рыба на крючке. В лихорадке, в ужасе, он казался себе слишком маленьким и немощным для всех этих кошмарных событий, для этих людей, для всего, что он пережил и что узнал.       Телефон вылетел из его рук и плюхнулся в снежно-грязную лужу вместе с Никитиным сообщением.       — Мама! — кричал Савва, не соображая, что за слова из него вытряхиваются. — Мама!       Когда сильная большая горячая рука подхватила его под горло и сжала, моментально выключая способность кричать, двигаться и испытывать хоть что-то, Савва был даже благодарен.