Я без памяти из-за себя!

Я ответил согласием на письмо того несчастного мужчины. Остин Валлес попросил встретиться где-нибудь в парке у больницы. Я отдал Феликсу запасные ключи. Надел мантию небесного цвета, под ней белая рубашка, голубой, в белый горошек, галстук и свободные бирюзовые брюки. — И куда же это ты собираешься в таком нарядном виде? — Феликс разбирал свои письма на журнальном столике, когда я начал суетиться, ходя по всей квартире в поисках необходимого для встречи. — Работать. Для меня это впервые. Если я всё сделаю верно, то смогу приступить к написанию новой книги. Я постарался выбрать самую тёмную из катастрофически ярких обложек пустых тетрадей в одном из ящиков стола. К сожалению, и на той была цветочная роспись, переливающаяся всеми оттенками радуги. Видимо, моему клиенту придётся потерпеть… Не думал, что это всё мне снова понадобится. Тем более так скоро. Классический портфель из бежевой натуральной кожи был немного больше внутри, чем снаружи. Это позволило бы мне взять самопишущее перо. На всякий случай я поднял его и задержал в руке, когда услышал: — Локхарт, — позвал меня Феликс с каким-то затаённым беспокойством. — Да? — я положил перо на место и вышел из кабинета, медленно направляясь к коридору. Феликс стоял у дивана: — Ты можешь сказать мне, где будет проходить эта встреча? Чтобы я мог, допустим, тебя забрать и… сходить с тобой куда-нибудь? — Мы встретимся в восточном парке при больнице святого Мунго, — сказал я, торопливо поглядывая на часы, — боюсь, я даже примерно не знаю сколько займёт встреча. И подозреваю, что после неё буду полностью выжат, — я нагнулся надеть туфли, — к тому же, я не знаю истинного состояния моего клиента. Возможно, мы вскоре продолжим в его палате… — я снова посмотрел на часы и с криком: «Боже! Я опаздываю!» выбежал из квартиры.

***

Остин Валлес встретил меня, как мы и договаривались, в садике белых сакур с фонтаном белокаменных львов. Он сидел в инвалидной коляске. В единственной руке сжимал голубоватую палочку, которой, видимо, и осуществлял движение. Напряжённо смотрел на бурлящую воду. Мне остаётся только догадываться что он там видел. Я постарался чуть громче топать, подходя к нему: — Здравствуйте, я Гилдерой Локхарт. Рад увидеть вас лично. Мне понадобится подробный рассказ о случившемся. Я могу дать команду самопишущему перу? — А вы выглядите немного иначе, чем на фотографии с книги… — он смотрел на меня испытующе, судя по всему также прочитав и газеты с расследованием… — Полный Локхарт с копной отросших волос… Вас тоже жизнь помотала, а? Я только кивнул и сел рядом на идеально окрашенную белую лавку. Я любил это место в весеннюю непогоду… Сейчас же деревья искрят зеленью и жарким солнцем… Когда пауза затянулась, Остин снова перевёл взгляд на воду. — Да, конечно, я даю вам разрешение на самопишущее перо… Вы совершенно не изменили свой подход к тем, кого собираетесь слушать… — у меня дёрнулся глаз. Я почти возмутился, затем задумался. В конце концов признал, что это невозможно, и принялся выжидать. Он, наконец, приступил к рассказу о случившемся, более не отводя взгляда от воды. Я понял, что забыл самопишущее перо и взяв обычное, полностью сосредоточился. Как и в моих тетрадях, до потери памяти я тщательно записывал его состояние, реакции на рассказ и жесты. Стараясь даже больше запечатлеть индивидуальность этого человека, взялся зарисовать его образ. Лысеющий, сильно исхудавший мужчина. Волосы явно просто сбриты машинкой. Футболка с короткими рукавами висит на нём мешком. Глубоко посаженные глаза с массивными надбровными дугами и тонкие губы, привычно сжимающиеся в тонкую линию. Палочка сжата в не расслабляющемся кулаке. Он говорил в одном ритме, более не удостаивая меня и взглядом. До глубокого вечера… Похоже, этому мужчине было важно выговориться. Без сочувствия, без восхищения в ответ. Он просто хотел рассказать эту историю тому, кому она будет глубоко безразлична. По сути, рассказывая её самому себе, готов поспорить, снова и снова. Иногда он путался, повторял, что в каком-то моменте то испытывал страх, то смело шёл вперёд. Видимо, и сам не мог найти ответ, что испытывал, протягивая руку в глубину, ощерившуюся выпученными слепыми глазами… Когда он замолчал, в парке царил момент заходившего солнца. Я впервые за всё время поднял взгляд от почти полностью заполненной тетради на просвечивающее сквозь листву красное небо. Я не задал ни одного вопроса… К нам подбежала медсестра, строгая и вытянутая как зонтик. Я понял, что пора закругляться. Заготовленная речь произносилась очень легко: — Я напишу вашу историю, Остин. Она будет от лица бравого златоволосого блондина. И под конец блондин останется цел и невредим. Он будет стоять на коленях перед семьей, потерявшей сына, я особенно пропишу его глубокую трагедию… Чтобы вы осознали, что же на вас свалилось, смелого и сильного мужчины… Вы попросили меня это сделать. Он, кивнув, фыркнул: — Просил же, не надо жалости. Наконец отпустив взглядом пузырящуюся воду фонтана, искрящуюся, весело шумящую, чтобы опустить взгляд на сидение, где должны были быть его ноги, и шевельнуть культей, словно хотел почесать висок. Медсестра, строго причитая, увезла его обратно в палату. А я так и остался сидеть. В груди пульсировала тупая боль. Видимо, перенапрягся… Теперь я сидел и смотрел на игру света от фонарей в бурлящем фонтане. В какой-то момент кто-то опустил руку мне на плечо. Я медленно оглянулся, устыдившись, что сейчас не смогу ответить громким возмущением. Это оказался Феликс. Его толстые когти натянули ткань мантии. Он как-то тихо, смотря в сторону, сказал: «извини». — За что? Твои когти не острые, не думаю, что на мантии останутся зацепки… — я мазнул взглядом по его красивым длинным пальцам. — Что? — он наконец-то посмотрел на меня. — Что? — растерянно посмотрел я в ответ. — Но я правда не знаю за что ты извиняешься… Он снова по-доброму улыбнулся, обнажая заострённые зубы. Взлохматил мои волосы. — Как думаешь, Феликс, если я дам отрасти волосам и куплю себе очки, это будет ударом по моему имиджу? — Кто знает… — он притянул мою голову к себе, и я уткнулся носом ему в твёрдый живот. Наконец ощущая, как меня отпускает напряжение этого долго дня. Я обнял его за поясницу и ещё долго сидел так. Пока не почувствовал себя лучше и мы не отправились в мою салонную квартиру, полную портретов с идеальными лицами, развешанными по всем стенам…