Земля будущего

Шестой месяц, вторая неделя. 

      День настаёт для Эдди тягостными мыслями о том, что у него невероятно зудит всё тело. Сильнее, чем когда-либо прежде, тут или на Земле, разницы не имеет. Доброжелательное пожелание второго ему доброго утра (понабрался у глупых людишек) сопровождается тяфканьем Эдди быть тише, и вообще как-то без этого сейчас, мог бы и сам догадаться.        Веном, повибрировав с секунду от непонимания, улегся за печенью. Ему ровно так же не доставляло удовольствие цапаться из-за какой-то вежливости, которая только сейчас начала раздражать Брока. На зарядке тоже самое. Тина первая кидает ему:       — Доброе утро, сонька. Как-то помято выглядишь, не мог уснуть? — настроение у нее явно было хорошее.        — Докопаться больше не до кого? И тебе не хворать. — ей отвечает еще хуже, чем симбиоту. Девушка старается перевести всё в шутку, но отчаявшись, отдалилась от вдруг раздраженного парня. Утром часто люди бывают недовольны, но не прям..так!       Упражнения выполняет резче обычного, с большим усилием, словно стараясь себя сильнее измотать с самого утра ради какой-то непонятной Веному цели. Несмотря на то, что он абсолютно полностью в связи с беспокойным разумом человеческого детеныша, клинтарц не всегда мог уловить нужные мысли хоста. За то время, что они вместе, этот несносный малыш умудрился как-то эти потоки заглушать!        Это злило и поражало одновременно. На его памяти, так мог лишь..один. Шкура внутри ежится, и человек раздражается сильнее, громко под себя шепча: «А ну тише там!». Отбрасывая наводящие на горесть мысли, Веном осторожно подступается к буйному парню, обласкивая нежные бока, струясь под формой теплым сетчатым «свитером».        — Эдди, надо извиниться перед Тиной. Она просто поинтересовалась твоим самочувствием... — говорит он аккуратнее, чтобы не вызвать очередную вспышку. — Нам станет легче.        Клинтарц чувствует, как Брок уже вот-вот готов ослабить оборону. Да только как он произносит совет, хотя что ему знать в взаимодействиях людей с себе подобными, парень закипает, пародируя совсем не романтическую часть Солнца. Обжигающее, смертельно опасное, взрывы…Забравшись в уборную, Эдвард почти рычит, упираясь руками в непропорционально маленькую раковину с таким же странным краником.        — Я без склизких и черных разберусь, от чего же мне станет легче. Ты, небось, тоже извинений ждешь? — человек распыляется на ходу, и тому не надо ни дров, угля, розжига, он все сам, как вечный двигатель. — Так может устроите клуб «Обижонов»? Если так, то можешь сразу проваливать.        Веном, разумеется, ничего такого не планировал, и даже после открытого предложения, никак не сдвинулся с места. За все время, услышав таких просьб уж точно с двадцать штук, он научился их игнорировать. Человечек почти сразу жалеет о словах, закрываясь в злобной коконе стыда и вины.        С каждым днем приходится набираться терпимости и поражаться. То он отчаянно зовет его, волнуется, что он его покинул, то прогоняет самостоятельно от странной непонятной обиды-злобы. Это сбивает с толку, противоречит любому здравому смыслу. Этот прочный защитный панцирь, куда прячется Брок неясно по какой причине. И не достучаться. Только ждать, пока вылезет сам.        Теперь ко всему раздраженному состоянию добавилось и холодное чувство вины и стыда за свои слова. Не знает, есть ли описание тому, что он чувствует. Теперь он понимает тех, кто намеренно уходит из жизни, чтобы не ощущать чего-либо. Словно сердце закрывает поочередно каждый сосудик, словно мозг взростает иглу внутри себя, в самом центре, целясь в ствол, чтобы оставить Эдди просто никчемным телом. Словно кошка скребет пушистой лапой череп изнутри, копаясь, чтобы закопать бяку.        Целый день, занимая себя бесконечными и порой бессмысленными занятиями, Эдди бегал. Сначала от своего второго, потом от своих мыслей, ощущений, а последнее его гложет больше всего из перечисленного вместе взятых. Он чувствовал себя…странно липким, слишком рельефным, шершавым, прикосновения к своему собственному телу не через костюм вызывало отвратительное чувство брезгливости. До самого отбоя он просиживает в их небольшом убежище, помогая с подготовками к воссхождению на один из заброшенных кораблей. Только вот…было совсем неясно, остался ли там кто-то. Разумеется, это могут быть только раненные, потому что здоровых бы эвакуировали очень давно. Ну..кто же знает этих Синяков.       Указание было лишь одно — никого не убивать, пока на вас не нападут, и то лучше бы сохранить этим бедолагам жизнь. Странно настраиваться на пацифистский лад после того, как запрограммировал себя в самые кратчайшие сроки здесь на полное уничтожение врага на поле битвы. Как бы случайно не пустить пулю прямо меж бровей Цэрулеумцу.  На следующей вылазке надо будет отдалиться от команды, «притвориться мертвым», сидеть так тихо, пока не отбудет судно. Их заберут на другом, и причем, даже не люди. Эдди не рассказали подробности по поводу этих личностей, лишь сказали, что они проверенные и бояться не за что. Что же, Брок сильно постарается, но не обещает. Добирается до своей комнаты буквально на ощупь, ведь включать фонарик или еще что-то — самоубийство. Спать осталось не так много, но это лучше, чем ничего. Он еле удерживался от того, чтобы не наорать на каждого из своих…не знает, сослуживцев по измене родине? Странно называть их чем-то вроде собратьев или коллегами.  Чувство вины никуда не ушло, лишь сильнее сдавливало его внутри. После этого инцидента в туалете, эти слова…Веном больше не говорил с ним. Но он не хотел его обижать! Не хочет отгонять от себя, от своих мыслей, но иначе совсем не получается. Грудь прожигало что-то странное, что-то слишком больное, знакомое. Зубы от мысли об этом начинали болеть. Эта заноза чувствует его, чувствует все вместе с ним, даже умноженное на двое, сохраняя в себе, стараясь даже его поддержать…но имеет ли во всем этом смысл? Можно чувствовать вместе, вдвоем, но не взаимно.  Эта мысль огорчает, улетучиваясь больше по привычке, чем в искреннем желании того, чтобы его не распознали. Этот пришелец уже точно все понял, уже точно смеется над ним, заготавливает шуточки.  Наверное, он боится больше не невзаимности, а того, что может после этого следовать. Что следовало всегда, сопровождая Брока всю его гребанную жизнь.  Помнятся слова  Гюго, о том, что любовь — это когда двое едины. Это применяется к ним? Бывает ли так, что быть единым просто недостаточно? Может, надо что-то большее, чем разделять одно тело на два разума, пытаться вместе ужиться, хотя бы без ругани и запугивания? О, Веном давно не применяет этого.  Это словно забылось, как что-то основополагающее. Все его избиения, все их крики, вся эта боль между ними. Кажется, он делал не лучше для другого. Все отравляющее так…слишком быстро исчезло, непонятно испарилось, и на их место пришло что-то новое. По крайней мере, для Эдди.  Симбиоты вообще..могут это? Или для них любовь — что-то нелогичное, неправильное или просто химическая реакция в мозгу, которая не имеет особого значения? Или, может, они влюбляют в себя жертв, чтобы мозг стал повкуснее. Что-то вроде выращивания пшеницы, чтобы после собрать, потом изготовить муку, слепить хлеб, испечь, и пока ешь насладиться прекрасно выполненной работой?   Лучше бы было это, на самом деле.  Брок тяжело вздыхает, чувствуя, как колотится его сердце, как назревает неприятным холодком и бурлением в животе рвота. Кисло на языке. Пришлось встать, чтобы казаться более уверенным в себе, более весомым, чем он есть на самом деле. Так будет, может, легче найти нужные слова. Нужные им, а не смазливой публике, как в каком-то затхлом романе, которые он часто сочинял, как заготовленные речи на все случаи жизни. Кажется, он не для кого из своих бывших партнеров так не готовился к признанию, как к этому наглому инопланетянину. Всё-таки…если ничего не выйдет, им еще долго жить вместе. Если Веном сможет, то не факт, что Брок не сойдет с ума от стресса после, когда он будет вынужден слышать каждое утро этот бархатный голос, его комментарии, чувствуя презрение, которое он сам себе и придумает. Вряд-ли симбиоту надо будет презирать своего носителя и оставаться в нем.  — Веном, — зовет он привычно, чувствует чужое внимание, но не слышит ответа. Обижается? Скорее всего. Эдди бы тоже обиделся. Он ведь ничего ему не сделал, а он злился на него непонятно из-за чего, — Я..м-м-м..Вылети, ну, куда нибудь сюда, мне..э-э-э, есть что-то тебе сказать.  Самое странное начало серьезного разговора. В его стиле.  Веном вытягивается из него сначала черными пульсирующими нитями, лишь после формируясь в хотя бы комочек чего-то инопланетного и чернильного. Прорезаются щелочки для белесых глаз, и они сразу выпучиваются на Эдварда.       — Спасибо, эм. В общем, еще раз спасибо, ну, за то, что подумать дал и..извини, э, что днем было.. — слова находились с трудом, причем невероятным. — Да и целом, наверное… м-м-м.. Прости, что мямлю, я только, ну, подумал об этом, решил, слова не успел для речи подобрать..м-м. Да и ты, наверное, уже сам как-то всё понял, хах, все-таки мысли мои читаешь, да и вообще мы с тобой уже как что-то одно, ну..Так, как у меня еще не было, я сильно нервничаю…Хах, ладно. Не будем тянуть яйца за кота, я..ну, ты мне, но ты не обязан, я потому что не заставляю..       Набирая кислород в легкие, рывком Эдди выпаливает:       — Я тебя люблю! Ну, не то, как если бы ты был моим хорошим соседом или другом, я имею в виду, но и не так, как любят своих питомцев. Ну..э-э-э, как любят обычно человек человека, но тебе им быть не обязательно! То есть, это не значит, что любви меньше, а просто к тому, что я люблю тебя так же, как человека, хотя ты не являешься им и..мне хочется знать, чего ты вообще хочешь, ну, потому что..       Его бессвязную тираду прерывают. Рядом формируется что-то громадное, нельзя даже полностью охватит зрением всю ту величину чего-то настолько черного, что поглощало весь свет в себя и запирала его там. Веном был величественно крупным, каждая гиперболизированная мышца поблескивала, виднелись расходящиеся, как нитки от клубка пряжи, венки. Так странно-завораживающе смотреть на все это вне симбиота, как уже бывало. Тогда все казалось таким..своим, совсем не таким огромным, хотя сейчас можно четко увидеть их разницу. Уши вспыхивают краской сильнее, теряя свой привычный окрас, это перебирается на щеки, а после и на всё лицо, как заражение. Колкие иголки заврезались во внутреннюю часть бедра, заставляя приятно вздрогнуть, сомкнуть ноги и напрячься.        — Эдди, — симбиот заставляет смотреть на себя, когда Брок все старается отвести взгляд, разглядывать его тяжелые большущие лапы снизу, свою незаправленную постель – что угодно, лишь бы не в глаза, — Посмотри на меня.        Беря все свои силы, все свое знание языка в кулак (а это едва ли можно назвать половиной выученного), и знания того, что любое лишнее слово может быть очень опасным. Лучше того не болтать, чтобы не выразиться неправильно. Щелкнув клыками в раздумьях, берется лапами за чужие ладони, собирая тех в мягкую кучку, сжимая совсем не сильно, но крепко — не вырвутся ни за что.        — Я хочу всю свою оставшуюся жизнь провести с тобой. Чтобы были только мы. Я хочу всегда желать тебе доброго утра и спокойной ночи. Я хочу лежать вместе с тобой на подушке. Я хочу сражаться с тобой, защищать тебя. Я хочу, чтобы твой народ выжил. Я помогу. Рядом мы в безопасности. Сделаю все, ради нас, Эдди. Если всё это тоже любовь, то я тоже люблю тебя. — вывалил всё то разом, и если бы он был человеком, то сейчас судорожно глотнул так много воздуха, как мог, ведь выговаривать каждое человеческое слово, считывать каждый возможный смысл этих самых слов очень утомляет. Почему Эдди выпучил глаза?        — Веном…       — М?       — Ты сказал «всю свою оставшуюся жизнь провести с тобой», и..       Веном молча слушает, ожидая окончания реплики.        — Ты же в курсе, что люди, ну, в принципе живут очень мало..?И это еще только в мирное время. Никто из нас не проживет здесь долго, и..Я..я же диверсант. Это можно легко узнать, меня казнят и все, может даже меньше, чем год мне остался, и..       — Я сделаю все, чтобы спасти нас. Даже если это значит перебить всех. Даже если это значит унести тебя. Или умру вместе с тобой.       — Унести..?       — Из солнечной системы. Отсюда подальше.        Что-то внутри закипает, выбиваясь из привычного раздраженного безразличия. Рывком прижимается к черной шкуре, пусть и не в силах обхватить полностью эту громадину, даже если окольцевать его и ногами, повиснуть как коала. Веном стоит первое время неловко, не понимая, что будет лучше. Накрывает чужую спину своим и лапами, и уже они могли почти полностью ту прикрыть. Слышит смущенный хмык человека, и смыкает пасть, закрывая любую остро-опасную черту.       — Маленький Эдди. — вякает он в их общих мыслях, открывая по малюсеньким щелочкам связь, вывязывая что-то общее, не только дело, соединяя эмоции, каждое чувство. Всё их нутро воедино, как не может ни один человек, Цэрулеумец и кто угодно еще. Только они такие. Довериться теперь не страшно, снова оступиться и ошибиться с выбором. Ужасные воспоминания поглощаются нежностью, с которой к нему прижимаются, как к самому дорогому, что только бывает в мире, как слегка попискивают от неудачных попыток сжать сильнее громадное тело.        Шкура расслабляется, как в тот самый раз, она течет ровно так же по плечам Брока, то цепляясь с себе подобными нитями, то пробираясь сквозь одежду внутрь Эдди. Брока придавливает вес этой черноты, что повисла на нем. И как он такое чудо носит внутри целыми днями? Когда он внутри это не ощущается..так.       Что-то мокрое мазнуло по губам, и Эдди даже привычно не вздрагивает, не пытается сделать вид, что ему мерзко. Лишь завороженно наблюдает, как мнется чужой язык, выдавая чувства хозяина. Он пожирает его тревожность, каждую его эмоцию, оставляя приятную успокаивающую пустоту, в которой хочется раствориться, плыть маленькими частичками по всему белому свету и не знать забот. Брок призывно приоткрывает губы, запуская беспокойную конечность, что не знал, как подступиться.        Длинный чрезмерно склизкий язык быстро заполняет его целиком, и искорка бьет сначала в мозг, потом ниже, оттягивая странную внутреннюю пружинку. Его язык подхватывают, обвивают, тянут, сжимают, и Эдди в импульсивном жесте хватается за широкие плечи. Только сейчас замечает, как сгладилась эта шкурка. Привычно слегка покалывающая, готовая вот-вот трансформироваться и драться, сгладилась, слиплась и обмягчала. Он мог и промять ее, и упереться.        Чувствовалось что-то странное…Что-то, что он чувствовал крайне редко. Кажется, он помнит из последних только Тину, такие чувства не вызвали даже его друзья, Нина с Алексом. Желание защитить. Перед глазами мелькают образы, которые ему дали уже давно, но он все просматривает их, да боится сам. Не хочет стать таким же, как он. Эту бедную жвачку для рук обижали не меньше его, даже наверное больше намного, ведь то происходило даже с учетом того, что Веному разорвать кого-то не считается трудновыполнимой задачей.        В груди щемит, и Эдди жмурится, стараясь отогнать все эти мысли, а Веном в ответ недовольно бурлит. Я не слабый! Я могу защитить нас обоих!        Тело не выдерживает, проваливаясь на койку под чужим весом. Бедная постель жалобно скрипит, свидетельствуя о перегрузке. Подбородок заблестел, обмазанный полностью струйками чужой слюны, льющейся из рта Эдди. Брови заламываются, легкие, по ощущениям, будто стали уже скукоживаться от недостатка кислорода, и его наконец-то выпускают.       Вдыхает со стоном, опрокидывая голову, словно то поможет ему вдохнуть глубже за секунду. Язык щелкает по маленькому участку голой кожи шеи, планируя, наверняка, что-то сделать с этой неудобной шмоткой, но Брок заблаговременно прикрывает шею ладонями.       — Мне…тс, черт, не выдадут новую..объясняться..нет.. — объясняет размыто, пусть Веном мог прочитать все в его голове без этих попыток двигать языком. Разгоряченный человек, словно политый самым вкусным соусом. Оглядывая извивающееся тело, то и дело шелестя бедрами по его собственным, хотелось откусить эту сладенькую голову. Хрустеть так долго, прочувствовать каждый кусочек сочного мозга, обгладать кости черепа, оставить самое лакомое — ствол мозга, да съесть его, как самый дорогой Корн-дог.        — Веном, ну не смотри так..пристально, ну..! — симбиот и не заметил, как он откровенно пялился прямо в лицо человечку да пускал длинную мощную струю слюны прямо ему на форму, на грудь. Издает звук, похожий на вздох, пусть технически сделать это никак не может. Эдди скулит, и клинтарц убирает его руки от ширинки, справляясь с тем лучше, быстрее, оставь мне контроль, Эдди, расслабься.        Скомкано штаны отправляются валяться на край койки, пусть и перевешивают штанины, и те падают на пыльный пол. Расстегивается куртка, задирается горячими движениями плотная водолазка и майка. Теплые щупы обвивают подвижное, как желе, тельце, хватается плотнее, обхватывая сильные для обычного человека ноги, копируя рельеф мышц, сгибая колени насильно, даже слегка грубовато. На нежность было так мало сил.       Им нужно быстро, страстно, так желанно за такое долгое время проведенное вместе, когда любые касания вызывали раздражение у обоих, причиняли боль. Связь наконец-то распахнулась полностью, и Эдди задыхается, прижимается носом в чужой сгиб шеи, сжимая чужую плоть зубами. Чернота вибрирует, расплывается, покрывает, как жидкий туман, как самый зыбучий песок.        Несмотря на все то, как сильно желанны каждые прикосновения, тело так странно одновременно отвергается. Как самая невыносимая ласка, каждый щелчок по соску, как сжимают его бока, обвивают ноги, облизывают так мягко, целуют, целуют, целуют… Брок не понимал чего хотел больше всего, убежать отсюда или прижаться плотнее, дойти до грани, остаться там навсегда вместе с этой чернильной божественностью. Задирает голову, а там уже Веном. Клинтарц мягко перебрался за него, усаживая, а сам прижимается к стенке.        Человека примагничивает к чужой спине, прижимаясь слишком отчаянно под натиском щупов, что обвивали его руки и ноги. Тянутся черные нити, и становится слишком открыто. Лицо взрывается краской, и Эдди жмурится, как непозволительно пошло он выглядит с разведенными ногами, с стоячим членом, прижимающимся к его животу, с ползучими чернильными конечностями.        — Г-ха..в..ви.. — ствол обхватывают быстро, обволакивают абсолютно полностью, пульсируя неравномерно, кучкуясь плотью где-то больше, где-то меньше, рассыпаясь и всасываясь. Казалось, что вот-вот опора сзади пропадет, распадется на миллион маленьких черный ниточек. Чувствует, как каждое касается отдается большим симбиоту, умножается, как он еле удерживает свою же форму, растекаясь по плечам Эдди слизью.        Получается едва ли балансировать на грани, тело то и дело пробивают судороги, заставляя вздрогнуть резко, отчаянно-злобно прикусить губу – шуметь нельзя ни в коем случае. Это совершенно не тот уровень опасности, какой может быть если просто поругаться соседями из-за позднего часа. Брови изламываются, теплый живот поджимается и замирает в таком положении, боясь расслабить пылающие мышцы.        Сознание заплывает сладкой пеленой, искусанные в кровь зубы плотно закрываются почерневшей рукой Эдди, слившись с лапой пришельца, и по позвоночнику бежит подозрительная дрожь. Чернота сгущается, узорами формируясь на теле, отыгрываясь на каждых отзывчивых точках невообразимо, одновременно, как не может ни один человек в мире. Только он. Знающий уже давно все их тело наизусть, изучивший память вдоль и поперек, особенно эту щекотливую карту с красными огоньками на тельце.        В груди бы уже вырвалось что-то жалобное, что заложило бы уши, оглушило, заставило стыдится, но лапа держит плотно, не позволяя даже двинуть головой. Под лапой образуются язычки, и они тут же беспристрастно вторгаются в рот парню, заполняя его полностью, шевелясь, словно щупальца осьминога, которого вышвырнуло.        Последние сжатие оказывается для них слишком непосильной ношей. Его захлестывает, Эдди задыхается, и Веном вместе с ним, даже если кислорода ему вообще не нужно. Он закрывает их тельце полностью собой, разбрасываясь черными звездами, даже нет, черными дырами, всасывая всего парня в себя, не оставляя даже намека на что-то прошлое, больное.       Облизывает протяжно, собственически, охватывая всецело бедного Брока, и теперь у него точно нет пути назад. Да, и честно сказать, он не особо-то теперь собирался отступать. Приклеенный, сшитый вместе с этой инопланетной чубакой, по уши влюбленный…

***

      Пробираясь в одну из многочисленных комнат-ответвлений, Брок застает ровно такую же разруху, если не больше. Запахло странно-подожженным мясом, дождем и чем-то застоялым. Свисавшие кабели тихонько поскребывали о трещины, через которые выпали. Что-то капало с потолка, Брок не мог уж точно утверждать, но кажется это была система охлаждения. Не опуская своего оружия, аккуратными шажками, похожими на зигзаг, Эдди шел дальше, заглядывал за углы, поднимал какие-то шкафы, плиты, ища хоть какие-нибудь тела. Все сумели выбраться? Не бывает же такого, что ни одного трупа!        — У них точно нет в привычке уносить трупы с собой? — обращается он к Веному, что напряженно вибрировал, готовый выпрыгнуть.       — Точно нет. Такое никто не делает. Занимает много нужного места. Отравляют. — беспокойно отвечает симбиот, не ощущая ни малейшего колебания. Либо тот, кто тут остался, слишком далеко и слишком тих, либо это место полностью заброшено.        Он помнит, как тут было шумно, столько Цэрулеумцев бродили туда-сюда, суетясь, уверенные, что не успевают что-то сделать, сказать, хотя у них все было отчеканено идеально до зубной боли. Каждый, кого он встречал у этой расы, жуткие перфекционисты. А сейчас.. Едва ли можно было назвать это место обитаемым хотя бы ближайшие лет десять, еще этот трупный запах. Брок не понимает откуда он, просто такого не чувствовал раньше, но клинтарц знает. Так воняют залежавшиеся сине-зеленые трупы, и их тут должно быть слишком много, чтобы начать морщиться от этого аромата.        — Мне это не нравится. Ты слышишь остальных? За все это время я не услышал даже шагов кого-то из наших.       — Все тихо, Моя любовь. Думаю, они в звукоизолированной зоне.        — Это что за зона?        — Мы туда отправляли тех, кто решил, что он более достойный кандидат для роли Капитана.        — Э-э-э.. И зачем отсутствие звука?        — Они бы напугали остальной экипаж криками.       Эдди в ответ молчит, слегка вжимая голову в плечи, ощущая, как же сильно сдавило грудь, вспотели ладони… Двигается дальше, замечая панорамный вид на относительно открытый космос, едва видневшуюся планету Земля и остальные. Земля, с последнего раза, как он смотрел на нее, стала более…кровавой, дымящейся, словно там проводят дезинфекцию от насекомых. Это место…кажется, он начинает вспоминать.        Его сон. Эдди почти забыл его, но только увидев это место, словно его откинуло в прошлое. Оружие опускает, идя даже слишком…флегматично на фоне волнения симбиота. Веном, разумеется, увидя мысль о том сне, принялся его искать. Теперь и он видит. Эдди вяло поворачивает голову влево — этот проём, через который он выходил во сне. Осматривает серые края, уже не работающую подсветку, те самые металлические плиты на стенах. Эдвард стоит ровно на том же месте, где на него накинулись.        Так это все-таки была тогда его фантазия? Или как он мог увидеть это место? Вступает в этот коридор, идя по памяти, и глаза вырисовывают новые подробности из того, что помнят, даже сам его облик в отражении. Увидя себя настоящего в нем, Брок ощутил..какую-то звенящую неправильность происходящего, что какой-то чужой у него дома, что этого чужого надо за шкирку вон отсюда!        Находит дверь, из которой выходил, и давит на нее. Не поддается. Снова и снова. Приходится включиться клинтарцу, у которого получается это с первого несильного нажатия на кнопку. Эдди слегка краснеет от того ушами, но старается не отвлекаться. Да, это именно то, где он якобы проснулся в новом теле.        — …Чья эта комната, Веном?        — Это наша бывшая комната. Комната Капитана. — в чужих словах слышится подозрение, какая-то терпкая горечь, от которой хочется блевать.        — Ты видел себя им? 

Run rabbit — run rabbit — Run! Run! Run!

Run rabbit — run rabbit — Run! Run! Run! 

Bang! Bang! Bang! Bang! 

Goes the farmer’s gun. 

Run, rabbit, run, rabbit, run.

      — Почему ты молчишь?        Руки трясутся, словно настала самая дикая в мире ломка, непонятная ненависть, боль в груди, как от раны, жар по щекам и в груди. Нутро черепа, будто вывалилось из него вниз по телу. Дыхание участилось, как при беге стометровки.        — Да…Да, Веном. Я был им. Во сне. — он чувствовал непонятный проклятый стыд, хотя он не был этим ублюдком, он не поступал так с симбиотом, Эдди не имел никакого отношения к этой твари!        Тогда почему Капитан приснился ему? Почему приснилось это грёбанное место, которое вмиг стало богомерзким, до одури знакомым приснилось ему? Слишком подробно, слишком правильные были детали, даже вся эта комната — он видел ее именно такой.        Глаза заслезились, будто туда задували каждую секунду дым от костра. Скорее покидает эту комнатушку, чувствуя разливающийся холод в груди. Веном смотрел даже в его голову, он знает. Снова замедляется в проходе, делая странный шаг вприпрыжку, от чего Веном вдруг резко замер. Включился монитор… Эдди от пилика вздрагивает, хотя помнит, что он тоже был во сне. Моментально включается видео, выставляясь на общий экран, заслоняя черноту и звезды.  Эдди вот-вот хотел спросить о том, что тут вероятнее всего кто-то да есть, раз включилось, но Веном опережает.        — Это ты его включил. Так же, как и Он.        Снова это чувство. Эдвард будто ощущал, как клинтарц сравнивает их у себя внутри, как его шкура начинает покрываться иглами, как он распространяет свои щупы по всему его телу, чтобы, казалось, схватить. Это ощущается, как жгучий голод симбиота, когда он голоден настолько, что готов разорвать буквально любого, как это было в самом начале..их. Тело заныло, голова затуманилась изнутри от чертового белого шума, который транслировался на экране.         И вдруг звук. Запустился видеоролик.        — ᛉᛞᚱᚨᚹᛊᛏᚹᚢᛃᛏᛇ, ᚾᛟᚹᛟᛒᚱᚨᚾᛜᛁ. — слышит он уже знакомую речь, да в голове появляется перевод каждого слова на английский. — «Здравствуйте, новобранцы.»       Голос был, даже кажется, приятным. Женский, слегка прерывистый, словно ее хватают под столом за бедра, сжимая слишком сильно. Это начался обучающий ролик? Появились мысли скорее удрать отсюда к остальным, но Веном предложил дослушать.        «Это не частопроигрываемая запись. Значит, кто-то недавно ее смотрел или загрузил.» — пояснил он, настороженно, но мягко обволакивая чернотой чужие плечи, пробиваясь сквозь тугой комбинезон-форму.        — «Этот ролик создан для того, чтобы освятить деятельность экипажа и его капитана, самой успешной команды в топе из трёх, отдел- ᛟᛏᛞᛇᛚ ᚢᛒᛁᛃᛊᛏᚹ» — к сожалению, Брок понимает далеко не все, в основном доверяя своему зрению, чем слуху. Свет пару раз моргнул, оставляя из освещения только экран, и то ближе к концу рассказа и интервью всех членов экипажа, кроме самого капитана, начала искажаться картинка. Непонятные помехи, эффект, словно какой-то грызун перегрыз пленку частями, оставляя основную дорожку.        Новый щелчок кажется почти зловещим, возвращая Эдди в реальность после просмотра короткого обучающего видео. Сначала яркий экран покрывается белым шумом и гаснет, погружая помещение в тьму. В этой тьме и тишине эхом раздаётся тот белый шум, то щёлканье, будто там, в темноте, в тот же момент включилось что-то ещё.       Скрипят покачиваюшиеся от лёгкого ветерка толстые кабели проводов, свисая с ржавеющих конструкций вниз.        Это всё? Вся случайная запись?        Не тут то было. Эдди не дают и минуты, чтобы обдумать, начать обсуждать увиденного с Веномом, как.. На экране снова белый шум, появляется искаженное изображение, а треск и шипение звука напоминают о давно забытых ужасах. Сначала всё кажется обычным: тусклый свет, расплывчатые силуэты, но вскоре атмосфера начинает меняться.       Картинка начинает пульсировать, как будто сама пленка боится показать то, что скрыто внутри. Среди размыленного изображения появляются яркие оранжево-жёлтые пятна, одно, другое. Мыльное изображение обретает чёткость, звук, уменьшая шипение, по всей видимости, сломанного микрофона, позволяет услышать треск, кашель и тихий стон оператора. Он выглядывает из развалин. Вернее, вытягивает камеру, чтобы проверить обстановку через маленький экран, оставаясь при этом в безопасности.       Внезапно, на экране возникает чёткое изображение — Синекожий, выше любых своих собратьев по кораблю, полноценный чернющий костюм в облипку, серая накидка на плечи, что скрывала и часть груди.       Множество всплесков крови на одежде, волосы далеко не такие ухоженные, какие должны быть, растрепанные, слегка магнитятся. Заметив камеру, губы исказились в отвратительно знакомой усмешке, открывая вид на зубы, и главное, острейшую пару клыков. Он добирается до снимавшего за какое-то мгновение…        Сердце замирает, а холодок пробегает по спине, когда Эдди будто сам, напрямую встречается с глазами существа с записи. Каждый звук — треск огня, треск и лопанье стекла, тяжёлое, испуганное дыхание оператора, — кажутся слишком громким в этой тишине. Эдди тянет руку вперёд, пытаясь остановить это, догадываясь что случится дальше. Словно остановка воспроизведения остановит и предотвратит случившееся....

Неправильный.

      Волнение нарастает, а дыхание становится тяжёлым. Внезапно застывшая на экране фигура совершает резкое движение вперёд. Камера падает на пол, снимая пламя, пока треск и скрежет начинают сопровождаться жуткими криками. Они стихают очень быстро, сменяясь звуком разрывающейся плоти и.. оператор захлёбывается собственной кровью. Падение. Упало что-то тяжёлое. Вероятно - тело.

Выбор.

      Несколько тяжёлых шагов. Камеру поднимают, разворачивают к лицу, и.. запись останавливается на том, как по линзе камеру пошли трещины, на несколько долгих секунд фиксируя в тьме этот последний кадр. Лицо, почти неразличимое в тени, из-за огня за спиной, перекрытое в значительной мере ладонью этого самого существа.       Щелчок. Видеоролик наконец заканчивается, экран гаснет, оставляя для Эдди короткий белый шум, и наступающую после тьму. Тишина становится оглушающей, слишком контрастируя со звуками, которые создавала запись, а Эдди остаётся один с теми образами, которые теперь навсегда останутся в его памяти.

Эдди.