Бездельник и без денег, но зато я твой

— Кислов Иван Антонович, все верно? Ваня морщится на это «Иван» и уж тем более на «Антонович». Иван Антонович, блять. Какой официоз. Всем встать, суд идет — вы обвиняетесь в краже моего сердечка. — Киса, — Ваня говорит на автомате, просто потому что ему уж слишком режет слух эта хуйня. А он вообще-то музыкант, ему слух беречь надо. Ментеныш на это бросает укоризненный взгляд исподлобья и чего-то ждет. Крутит ручку в руках и пыхтит над листочком, как добросовестный третьеклашка над сочинением про Муму. Тоже походу словами через рот не может. Ой, блять. Подавись ты. — Сука, да! Выплевывает на психе и трет запястья, которые этот мудак передавил, пока тащил на кухню. Здесь квартирка три шага налево, два шага вперед, но Ваня чет на пьяную голову завыделывался и теперь строит из себя главного страдальца на Руси. Кому тут жить хорошо? Точно не Кисе. Он на другое рассчитывал. Что его утащат, конечно, но в местечко поукромнее. Но в понимании ментеныша для этого только обезьянник подойдет. Щас протокольчик составят и помчат. Наскребет грешков по полной. У них явно там как в школе — чем больше напишешь, тем сильнее по головке погладят. Че там у нас? Загибаем пальцы. Пьяный дебош. Незаконное приобретение и хранение наркотических средств. Сопротивление сотруднику при исполнении. Ну все. Следующее, что он напишет, будет шансон. Покеда! — Кислов Иван Антонович. Восемьдесят восьмого года рождения. Не судим. Не женат. Завтра вечером свободен. Последнее он вкидывает чисто наобум. Тут и дебилу понятно, что ему нихуя не обломится. Можно сколько угодно стоять с протянутой рукой, но член в нее никто не положит. Просто хочется лишний раз побесить и позалипать на прискорбную «как же ты меня заебал» рожу. Какая же он очаровашка, когда хмурится. Бля, а эта складка между бровей! Она же буквально кричит: разгладь меня, пройдись по мне губами, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Губы же лучше, чем крем от морщин. Хотя. Хуй знает — у Вани никогда не было. Серьезный такой. Черкает что-то, кусает кончик ручки и явно не подумав говорит: — Это мы еще посмотрим. Дыхание перехватывает. Ваня хлопает глазами как кукла и глуповато переспрашивает: — Че посмотрим? Может, ему послышалось? Показалось? Он что-то не так понял? Ментеныш что-то не то имел в виду? Слишком сильно закинулся и отъехал в дивный новый мир, в котором пацаны спокойно предлагают друг другу сходить на свиданку? Заебись тогда че, Киса остается. Ему такое нравится — без лишней мозгоебли и стереотипов. Просто жить в кайф и не делить его на пизду и хуи. И с тем, и с тем можно работать, если руки из того места растут. У Вани вроде из того. Во всяком случае, никто пока не жаловался. Тут главное вовремя рот заткнуть. — Свободен ли ты завтра вечером. От двусмысленности сказанного кругом идет голова. Причем у них обоих. А Ваня еще сильно под чем-то. Не при менте будет сказано под чем. Неловко это все. Странно. Киса облизывается, потому что краснеющий до кончиков ушей ментеныш напротив выше его блядских сил. Это ж надо такое сморозить! Свободен ли ты завтра вечером. Ага, блять. Сначала жопу брею, ищу приличную футболку, а потом мы идем в самую пиздатую чебуречную нашего города отмечать один день с начала между нами чивава. — Я имею в виду… Он, сука, запинается. Вроде поднимает на Ваню глаза, подавая сигнал бедствия, но потом решает, что лучше гордо умереть. Опускает рожу в листок и обводит какое-то слово. Подпись вроде свою. С другой стороны — может оно само как-то рассосется? Ванин стояк на него же опадет. И тут как бы тоже замнется. Поиздеваться бы на самом деле. Выжать из ситуации максимум, чтобы у ментеныша покраснело вообще все, даже натруженная просиживанием штанов в мусарне жопа. Но Киса так не хочет. Охуеть. Охуеть, блять. У ментеныша взгляд такой щенячий. В нем буквально читается «не топи». Ваня же не чудовище и вообще собак любит. Затащить бы этого на коленки, потискать и дать погрызть косточку — с пальцами во рту он бы смотрелся на сто стояков из десяти. Но Киса сегодня слишком добрый. — Я понял. Это звучит так, будто Ваня реально спасает идущий ко дну корабль. Он двумя словами залатал все дыры и спас экипаж, лишив возможности в них присунуть. Ниче, ниче. И в его каюте будет праздник.