Бездельник и без денег, но зато я твой

— Все спросить хотел… Ваня отвлекается от увлекательного занятия — перестает считать сколько раз за вечер он подумал о том, что ментеныш красивый, но он все равно его рот ебал. Это же очевидно. Смотрит внимательно. Ментеныш. Хотел спросить. Ого! Обычно из него лишнее слово не вытянешь, особенно в такой интимной обстановке. Они вдвоем сидят на берегу и сосут вискарь из одной бутылки. Ваня старается слишком сильно горлышко не прихватывать, а то рискует, блять, увлечься и все — травмирует и так покоцанную ментовкой психику. Че он молчит ваще? Забыл как по-русски будет «ты выйдешь за меня?». Сука. Ваня чуть не давится — какой, нахуй, «выйдешь»? Их ситуация предполагает максимум «войдешь». — А чего вы тут, а не в Москве там или Питере? Ментеныш поворачивает голову и смотрит внимательно — Ваня еще не очень хорошо его знает, но чувствует, что это его реально волнует. Не просто любопытство, а что-то такое более глубокое и важное для него. Но ему, видимо, вопрос кажется дурацким, поэтому он дополняет: — Ну, как все. Ваня мнется и чешет черепушку. Между ними все идет в жопу, в которой застрянешь и не вернешься — не вытащит ни один хирург. Ваня это понимает. Ментеныш это понимает. А обстоятельства добавляют хуйни. Киса погряз в нем по самые уши. Киса сидит с ним на берегу и смотрит на звезды вместо того, чтобы фанаток ебать и писать об этом в песнях. Ваня готов сколько угодно ждать, когда он созреет, но времени у них до конца лета, один хуй. — Да мы в Питере. Как же тяжело это дается. Почти как переезд семь лет назад, ради которого пришлось разгружать вагоны ночами и выслушивать от всех подряд, что у них ничего не получится. Отсосите теперь, суки. — Просто летом приезжаем погреться, с корешами потусить, с родней повидаться. У ментеныша лицо такое сложное — Киса смотрит на него, но тут же хочет не смотреть. Это же нонсенс, ебать. Его обычно тянет как магнитом, хуй отдерешь. А тут просто смотреть больно. Ментеныш выглядит так, будто Киса ему «шашлычок под коньячок посвятил». Причем в роли шашлычка он сам — отжарили, сожрали и косточки выбросили. Курортный, сука блять, роман. Смешно. Вроде не было толком ничего, но он чувствует за эту печальную морду ответственность. Разгрузить бы его, как те вагоны, чтобы не смотрел так тяжело. Но с вагонами было легче раз в сто, хотя Ваня тогда сорвал спину. У Вани один только способ — болтать. Бессмысленная хуйня, которую заботливо нассали в уши, она отвлекает почти всегда. — Хорошо тут. Спокойно, сука. Почти без хуйни. — Ага. У Кисы отбирают бутылку. Ваня обнимает колени и смотрит то на воду, то на ментеныша, в уши которого он этой воды налил. Ну, не конкретно этой, а просто — хоть где-то, сука, все просто. Вода типа тоже успокаивает. Но есть одна маленькая, блять, проблемка — ментеныш и так выглядит спокойным, просто грустным до пизды. А Ваня в душе не ебет, что с этим делать. Он вообще так далеко не думал. Сначала хотел потрахаться, потом — рядом быть. Каждую ебаную секунду. Так бывает, если влюбляешься. Ничего страшного — как пришло, так и уйдет. Может, красивое что-то напишет. Такое типа настоящее — от души. Эти чувства того заслуживают. Как бы Ваня не прятался за шутками про еблю-ебельку, но это нихуя не то. Давно уже что-то большее. Огромное и бесперспективное со всех сторон. — Город покажешь, если приеду? Ментеныш старается улыбнуться. Получается у него хуево, поэтому он прячется за бутылкой. Алкоголь спасает как всегда — что морально, что физически. — Без пизды. Два дурачка, сука. Может и не надо тогда ничего начинать? Ладно Киса — он творческая натура и всякие драмы-хуярмы для него то, что доктор прописал. Искусство так-то нихуя не положительные эмоции вперед двигают. Потом, кровью и слезами. А ментенышу это нахуй не надо, да? Пусть живет себе спокойно, девочку хорошую найдет. Ваня же не мразь последняя, чтобы его жизнь с ног на голову перевернуть и через пару недель свалить в ебаный дождливый Питер подальше от яркого солнышка. Кстати, не от того, что на небе. Но блять — хочется же. Хоть раз. Хоть один ебаный раз, чтобы было потом что вспоминать длинными зимними наркотрипами. Не ему одному походу. Ментеныш пялится на его губы, как ДиКаприо на лодку, будто это его ебаный последний, сука, шанс. Ваня дышать перестает от осознания, что он тоже этого хочет. А нахер ему теперь дышать? Он уже походу сдох и каким-то хером в Рай зачесался. Ваня наклоняется, а на его лице, сука, все — страх, тревога и дикое, блять, желание. Ментеныш от волнения облизывает пересохшие губы, не понимая, блять, че творит. Киса после этого не остановится. Он, как хуй в смазке — теперь все точно, как надо пойдет. Противоестественно, но как надо. Дышат оба тяжело. Вроде целебным морским воздухом, но его в легких ноль. Там только щекочущие внутренности бабочки. Киса почему-то испытывает блядский трепет, когда прижимает ментеныша к себе. Его от эмоций потряхивает, а Ваню вместе с ним. — Это не страшно, Борь. Как комарик укусит. Только не комарик, а целый взрослый ебанутый котопес. Обычно тварь психованная, но сейчас чуткая и понимающая. Ловящая каждый чертов вздох, чтобы не налажать и не сотворить хуйни, после которой только драматично топиться и ждать, когда акула сожрет. Ну или, блять, совесть — должна же она у него быть. Он в ответ кивает и пялится, не моргая. Не страшно, но, блять, я за тобой слежу. Ваня старается сделать все так, чтобы ему за это не пришили статью за изнасилование. Мягко прихватывает губы, просто на пробу. Обнимает, но не держит, если он вдруг захочет уйти. Возит своим ртом по такому вкусному и почти уже родному, но языком не лезет — тело в руках в шаге от инсульта жопы. А жопа им еще нужна. Так сильно у него бьется сердце, так он напрягается и нелепо клюет в ответ. Но все еще не пиздит по роже. Киса поддается порыву — вскакивает на ноги и тянет его за собой безвольной куклой. Уже где-то в воде прихватывает Борины губы, заглушая его ворчливое «совсем ебнулся, Кис?»