Салам

— Знаешь, о чем я мечтаю? — спрашивает Картман. Стэн пожимает плечами. — Понятия не имею, — говорит он. — Не уверен, что хочу знать. Даже не уверен в том, что мне не похуй. — Да-да-да, — говорит Картман, и голос его такой привычный, такой обычный, словно доносится до Стэна из другого мира. Картман крошит кусочек булки для голубей рукой, затянутой в тонкую белую перчатку для гольфа. Он жалуется на экзему, но Стэн почему-то уверен, что на руках у него какой-то химический ожог, Картман просто не хочет говорить, чем занимался, может это незаконно, а может он облажался и признавать это не хочет. А голуби его, кстати, боятся. Или, может, они боятся Стэна — хуй знает. В любом случае Картман говорит: — Плохие голуби. Тем же тоном, каким в детстве говорил "плохая киса". Это мило. — Как скучно. Так вот, мои мечты. Знаешь, социология и психология стали ужасно нудными и бесполезными. Вся эта этика, эти бесконечные права одних и других, и никто не может сделать ничего по-настоящему научного, чтобы узнать, каковы мы, люди, на самом деле. — Хуево, — говорит Стэн. — Да-да, не мне тебе жаловаться на свои проблемы, но я все равно пожалуюсь, — говорит Картман. Он вытянулся, схуднул, его уже не назвать жирным, но в руках, в овале лица, осталась какая-то нездоровая и вместе с тем холеная припухлость. Стэн рассматривает его: капризный изгиб губ, тонкие, со злым изломом брови, глаза, как угольки, красивые и неестественно темные. Лицо чуть обрюзгшее, но красивое, изнеженное, довольное, самоуверенное. — Как скучно, — повторяет Картман. — Золотой век социальных наук ушел. Вот бы набрать людей на корабль, увести его в нейтральные воды, где нет законов и правил, и там устраивать самые грандиозные социальные эксперименты. На что люди способны? Где проходит граница? Как человек сходит с ума? Куча вопросов, но все только мямлят что-нибудь невразумительное, предлагая обратиться к травматическому опыту двадцатого века. Науку делают только те, кому насрать на все, кроме науки, понимаешь? — Нихуя не понимаю. — Оно и понятно, твое дело стрелять, а? Что твой ненаглядный дружок Кайл? Ты к нему уже заехал? Вижу, не заехал. Боишься? Стэн пожимает плечами. Он смотрит на Картмана внимательно, и думает вдруг, что Картман мог бы сыграть Нерона в фильме о древнем Риме — охуенно типажен, вот эта изнеженность и пресыщенность в сочетании со вспыльчивостью и некоторым безумием. Только у Картмана острый ум — это-то и плохо. А еще ему скучно. И он от этого, кажется, страдает. — Ты же сбежал, — говорит Картман. — Все тебя осуждали, и он, и Венди. В общем, печальная история. Неудивительно, что тебе так ссыково. Картман смеется, потом откидывается назад. Они сидят в городском парке, и Картман рассматривает людей с интересом и раздражением. А перед ними, но так далеко — синее полукружье озера, все козырные скамейки около него уже заняты. — Знаешь, — говорит Стэн. — Ты победил, ты прав. Он поднимает руки и улыбается, по собственному убеждению, обезоруживающе. — Я неудачник, и разрушаю все, к чему прикасаюсь. Всюду вышла хуйня. Может, мое место там, где и надо разрушать, вот что я подумал. Помнишь, как я тренировал мелких для соревнования по хоккею, а потом все полетело в пизду? Все всегда летит в пизду, надо быть готовым, теперь я готов. Слова странные, не все они вяжутся друг с другом, но других у Стэна нет. Картман, впрочем, вполне доволен. Он кивает. — Да уж. Сучья жизнь, а в конце еще и умираешь. Скучно, очень скучно. Кажется, он правда от этого страдает. Не притворяется, а на самом деле. И вот они молчат, Стэн смотрит в небо, где над ними пролетает гражданский самолет. — Скучно, — соглашается он. — Но что поделать? Такая штука жизнь. Что тебя опять не устраивает? Многие хотели бы оказаться на твоем месте. Непыльная работа, образование, ну и все дела. Я забыл, что там еще нужно для нормальной жизни. — Жена? Двое детишек? Дом за белым штакетником? Картман снова забавляется, потом добавляет: — Нет, ты подумай, когда закончилось детство, все стало таким убогим. Тебе так не кажется? — Но детство тоже было убогим. — Да-да-да, Стэн, вечно в депрессии или танцует голым в Сан-Диего. В детстве во всем был смысл. А сейчас все стало убогим. Люди скучные, не только люди, города, книги, фильмы, все на свете стало пиздец каким скучным. — О, — говорит Стэн. — Тебе уже выписали "Прозак"? — Депрессия для слабаков, Стэн. Но иногда я думаю: вот бы ты совершил военное преступление. Или Крейг, он же коп. Вот бы Крейг совершил массовое убийство. Хоть какие-нибудь новости, понимаешь? Но лучше всего было бы, если бы что-нибудь случилось с Кайлом. Или из-за него бы что-нибудь случилось. Он бы просто охуел. — Но с ним все в порядке? Картман пожимает плечами, кривит губы, потом нехотя отвечает: — Более или менее. Хотя так-то, конечно, все это слишком мелко. Для личности моего масштаба. Стэну вдруг становится его жалко. По-настоящему, без шуток. Это ж сколько сил нужно приложить Картману, чтобы каждый день выдерживать самого себя. — И какой эксперимент ты хотел бы провести в нейтральных водах? Картман облизывает губы, это выглядит чувственно, а потому, на улице-то, неловко, почти смущающе. Потом Картман делается похож на сытого кота. — Хочу посмотреть, как ведут себя люди, когда им все можно, — говорит он. — Вообще все на свете. Что угодно. Он замолкает, тоже смотрит в небо, взгляд его лениво скользит по пухлым, белым, совершенно барочным облакам. — Этот город бесполезнее пустой консервной банки, Стэн. Здесь никогда ничего не происходит. А у тебя есть военный опыт. Давай что-нибудь намутим, а? — Знаешь, если бы я не знал тебя с детства, я бы охуел. Таких предложений от изнеженных интеллектуалов мне еще не поступало. Картман говорит: — Странно. Ты же выполнял приказы изнеженных интеллектуалов. А еще Пол Пот был изнеженным интеллектуалом, он учился во Франции. — Все, у меня от тебя голова болит. — Кстати, часто повторяющиеся головные боли — это предиктор ПТСР. — Вот это удача. Стэн поднимается, а Картман остается сидеть. Тень Стэна падает на него, придавая ему зловещий вид. Картман говорит: — Все равно, приходи, если тебе все это надоест. Тебе же все это наверняка надоест. — Не могу тебя долго выдерживать. Картман поднимает руку, затянутую в белую перчатку для гольфа, складывает пальцы в благословляющем жесте, словно он гребаный Папа Римский. — Стэн, мы с тобой нужны друг другу. Господь Бог назначил каждому свою роль: Адольф — художник, Эрнст — солдат. — Совсем пизданулся? — спрашивает Стэн почти сочувственно. — Я прочитал эту пьесу из-за названия, — говорит Картман. — Она называется "Мой друг Гитлер", но ни слова об убийстве евреев там не оказалось. Я был разочарован. Ну да ладно, дружок, у меня тоже дела: мне еще надо написать кучу методичек. Вот если бы тебе приходилось писать методички, ты бы сам захотел разъебывать города. — Но я разъебывал города, — говорит Стэн. — А. Точно. Все-все, иди, куда шел. Он махает рукой, царственно и забавно одновременно. — Кстати, а куда ты шел? — Я шел бухать, — говорит Стэн. На самом деле, конечно, ему бы хотелось оказаться совсем в другом месте, но он опять передумал.