Салам

Музыка гремит изнутри и снаружи, слабая вибрация отдается внутри грудной клетки. Клайд говорит: — Вообще, конечно, все связано. Клуб, ну, и Твик, и Крейг, и... Тут он осекается. — Но я, если что, не говорил. — Да я не лезу. Хочешь помогать Твику толкать наркоту — давай. Твоя жизнь, тебе ее жить. — А про наркоту я тоже уже сказал? Стэн качает головой. — Бля-я-я, — тянет Клайд. — Что за идиот? И Стэн вдруг начинает смеяться, смешно ему ну просто до слез. Что за идиот! Что за идиот! Что за идиот! Он тоже. — Слушай, — говорит Стэн. — Я тебе сейчас расскажу историю про разъебанный музей. — Круто, — отвечает Клайд. — А трупы будут? — Будут, но мы не будем на них обращать внимание. Я же говорил тебе, что я Кайлу ничего не привез, а инжиры купил в супермаркете? А может и не говорил. Под кокаином никогда не знаешь, что ты говорил, а о чем молчал. Под кокаином это и неважно. — На самом деле это не так. Я привез штуку, которую мне стыдно отдавать. Я нашел ее в разъебанном музее. Стэн достает из кармана браслет, серебряный, черненый, со странным, причудливым, плодово-растительным орнаментом. — Мне там сказали, что он мужской. Элемент защиты вроде даже. Я взял его, украл браслет, которому две тысячи лет, из музея. Я думал, Кайлу понравится. Это восточно, а он еврей. Но, знаешь, наверное, он меня возненавидит — я же разъебал музей. И украл браслет. Которому две тысячи лет. Это ужасно! Последнюю фразу Стэн произносит с интонацией Кайла — получается очень похоже. Клайд говорил: — Мне отдай. Красивый. Стоит кучу денег, да? В этом весь он. — Нахуй пойди, Клайд. Я не могу ему отдать этот браслет, потому что это все ужасно хуево. Теперь у меня ничего нет. Кроме инжиров. Но я их купил в Денвере. Клайд кивает, быстро, так что становится похож на игрушку, которую прилепляют в тачке — кивающие кошечки и собаки, такие смешные. — А Крейг что такой продажный коп? — спрашивает Стэн, он спрашивает просто просто так, чтобы переменить тему. — Да нет, он делает свою работу, — говорит Клайд. — Просто иногда помогает. Все, все, это не твое дело, ладно? — Ладно. Хотя Твик вроде как предложил мне работу. — А. Все равно мы с тобой этой темы не касались? — Не касались. Браслет становится теплым в ладони, и Стэн снова прячет его. — Значит, твоя работа теперь убивать людей? — Меня выперли. Теперь у меня нет работы. Клайд снова готов выпить, он заказывает сладкий, густой коктейль. — И какие планы на жизнь? — Все спрашивают. Не знаю. Думал выпить жидкость для очистки труб. Клайд смеется, а потом перестает. Стэн говорит: — Или уехать куда-нибудь, где всегда война. Клайд кивает снова, потом вдруг говорит: — Знаешь, какая любимая теория Твика про инопланетян? — Ну? — Она называется теория темного леса. Кокаин действует быстро и быстро отпускает, но Клайд все еще говорит достаточно резво. — Теория темного леса. Инопланетяне не связываются друг с другом, потому что опасаются, что они друг друга уничтожат. Зачем с другими связываться, если ты не знаешь об их силе? Ты не знаешь, страшные ли они, да? Поэтому все тусят одни. И выгодно сидеть и не отсвечивать. Или убивать других инопланетян. А мы одни такие дебилы — запускаем инфу про себя в космос. Все равно что посылать по почте ключи от своей квартиры на рандомный адрес. Пиздец! Пиздец! Стэн задумчиво кивает. — И нет ничего, кроме темного леса, где все хищники или жертвы. — Интересно, конечно, но хуйня. Знаешь, что еще говорил Твик? — Что? — Что спасает любовь. Какая-то золотая любовь на букву "б". Или сияющая? — Не помню такое. — Он только что говорил. — Да? — Любовь спасает. Клайд говорит, что это повод поцеплять телочек. Раньше это удавалось Стэну легко, но только в том случае, если по-настоящему девушка ему не нравилась. Когда нет чувств — нет и никакой робости. Все-таки вспоминается: что надо говорить, чтобы снять девочку на ночь в клубе, куда за такими вещами и приходят. Они с Клайдом уговаривают двух подружек провести вместе время, едут на такси к Клайду домой, смеются, разговаривают, а дома снова нюхают. Стэну больше нравится брюнетка, чуточку похожая на Венди, и именно поэтому он кадрит блондинку. Блондинку зовут Линда, как маму Баттерса. Они с Линдой остаются в гостиной, а Клайд со своей пассией отправляются в спальню. Диван узкий и неудобный, а Линда Стэну не очень-то нравится, ему просто приятно погрузиться во влажную тесноту, которую обещает женское тело. — Поцелуй меня, — говорит она. — Ты меня совсем не целуешь. Секс выходит грубым, и когда они лежат после, едва умещаясь на диване вдвоем, Линда говорит: — Слушай, мне даже больно. Ты этого тысячу лет не делал? — Две, — говорит Стэн. — Прости. — Прощаю. Нюхали-то годно. — Хочешь еще понюхаем? — Нет, не хочу инсульт в двадцать три. И вот они молчат, и вдруг Стэн зачем-то говорит ей: — Я еще две недели назад был в Кабуле. Я делал такие вещи, которыми охуенно не горжусь. Я делал много вещей, которыми охуенно не горжусь. Меня вышибли из университета, и я поехал убивать людей. Не знаю, почему. Может, я хотел умереть. Я и сейчас хочу. Мне было совсем не страшно — мертвые люди меня не пугают. Мне не то чтобы нравится — но меня тянет к смерти, я не могу на нее не смотреть. Она всегда рядом. Я не знаю, почему? Может, потому что моя золотая рыбка убивала людей? Хуй пойми, почему. Все очень хорошо шло, а потом мои сослуживцы, они убили четырнадцатилетнюю девочку. Они трахнули ее и задушили, а потом они застрелили ее родителей и брата. Понимаешь? Я хотел, чтобы они сели, я сделал все, что нужно, я поступал правильно, я хотел добиться справедливости, а справедливость никому не была нужна. В итоге, знаешь ли, вышибли меня. А они, ублюдки, не сели. Не буду тебя утомлять, но у меня охуенные проблемы, и в армию я не вернусь. Но я все забыл, все остальное забыл, я больше теперь ничего не умею. Наверное, попробую двинуть к частникам, может, там я пригожусь, а, может, убьют меня нахер. Понимаешь? Я все поставил на то, что у меня получится, все, а у меня опять ничего не вышло, и так со всеми вещами на свете, всю мою жизнь. И теперь я вернулся, и два самых дорогих мне человека ненавидят меня за то, что я поехал убивать людей за деньги. Вот такая хуйня. Не люби либералку, не люби либерала, Линда, вообще никого не люби, собери вещи, отправляйся на войну и все забудь. Линда смотрит на него как на сумасшедшего. Не сказать, что она неправа. — Понятно, почему ты так грубо трахаешься, — говорит она. — Ты пока говорил — губу прикусил. — Да? Стэн вытирает кровь рукой, ему совсем не больно, только влажно и тепло. Он спрашивает: — У тебя между ног болит еще? — Немного. — Давай я тебе отлижу. Она смеется. — Полижешь и пройдет? — Именно так. С куни выходит лучше, чем с классикой, но Стэн так и не может сказать с уверенностью, кончила Линда или ей надоело. Он уступает ей диван, поспать, и идет на кухню, курить без конца. А что еще делать? По пути Стэн ненадолго останавливается у двери в спальню. Звук пощечины, потом голос Клайда: — Я тебя не слишком сильно ударил? Хочешь еще? Садомазерские игрища Клайда забавные, его пассия тоже над ним смеется. А Стэн вдруг перестает понимать, что он делает здесь сейчас. Зачем ему быть в чужом доме? Незачем, и поэтому Стэн уезжает.