Из жизни в жизнь ты будешь рядом

Арсений смотрит на то, как привольно веселятся юноши из жертвенного клана. Он им завидует, да, потому что они бегают и играют в салочки, пока ему стоять тут ещё и медитировать. Его клан – каратели. Именно они исполняют волю богов, принося в жертву тех самых, что сейчас перепрыгивают через костёр, наивно надеясь, что их огонь не заденет. Он давно знает, кого ему суждено лишить жизни во благо всего народа. Ещё с детских лет каратели показывают на того, кто будет его целью. Ведуны говорят, что для того, чтобы боги были благосклонны, жертву и карателя крепко связывают душами, чтобы при ритуале исполняющий волю, отдавал часть себя. Арсений же думает, что это бред полнейший. Да и увидев этого лопоухого кудрявого мальчика, вмиг понял, что не привяжется к нему как к человеку. Он лишь цель. Но выходит откровенно плохо. Арсений старательно не вступает в игры с детьми из соседнего клана, серьёзно хмурится, показательно ломает ветки об колено и прячется за большими камнями. Однажды он сидит и перебирает найденные кусочки цветных камней в своём укрытии, прячется от солнца, выкладывает мозаику. И тут раздаётся из-за спины: – Красный лучше к жёлтому положить. Арсений подпрыгивает на месте, чуть не сбивает уже сложенную часть картинки резким движением руки. Он смотрит на того, кто нарушил его одиночество. – Ты давно тут стоишь? – Арсений возмущён, всё-таки это его место. Недоволен тем, что этот мальчик ходит за ним по пятам. – Не знаю, но я наблюдаю с того момента, как ты разделил синие от зелёных, – пожимает плечами, простодушно улыбаясь. – То есть с самого начала? – Да, пожалуй так. Арсений закатывает глаза и молчит, перекладывая красный камень к жёлтому и.. да, это сочетание играет на солнце как-то правильно. – Ты разве не должен резвиться со своими друзьями? – Арсений ведь серьёзный, он должен держаться на расстоянии от таких, как этот мальчик. – Они очень не хотели идти на территорию карателей, – ковыряет ногой землю он, – говорят, что здесь живут жестокие, опасные люди. А я... давно тебя заметил, хотел подружиться. – Возвращайся в свои земли, мелкий, – выдавливает из себя Арсений, никак не находя правильное сочетание зелёного и синего камней, – каратели с жертвами не дружат. – Ты не похож на жестокого человека, – задумывается мальчик, продолжая стоять над душой, хотя Арсений не замечал несколько минут, пока он был рядом, – ты такой задумчивый и грустный, что мне хочется тебя развеселить. Я знаю много историй про то, как цветут разные цветы, хочешь... – Не хочу, уходи, – грубость точно должна оттолкнуть этого наивныша от него подальше. Мальчик только грустно вздыхает, но через мгновение пододвигает два зелёных камня вплотную к синей тройке, составляя идеальное сочетание. И уходит, оставляя Арсения в тоскливом понимании, что этот добродушный мальчик только что собрал ему мозаику. Становится сложнее с годами. Арсений наблюдает, как Антон вытягивается в росте, становится просто невыносимо милым молодым человеком, которого пытается соблазнить своей раскованностью его соплеменница, что зажигает ревностные искры в душе́. Но Арсений тут же успокаивается, когда напоминает себе, что Антон – его жертва. Даже если его сердце самонадеянная девушка завоюет, то не получит всецело. Он ведь заберёт его жизнь, Арсений усмехается, представляя её страдания. Но не проходит и половины дня, как Антон мягко отказывает даме, оглядываясь на Арсения с неподдельно искренним теплом. Нужно не давать себе размякнуть, всё-таки эта связь только для того, чтобы выполнить своё предназначение. Но Антон подходит к нему и смотрит в упор. – Чего тебе? – Не выдерживает Арсений, скрещивая руки на груди. – Ты всё также против того, чтобы повеселиться, о, серьёзный каратель? «Если бы ты знал, как сильно я хочу уже достигнуть возраста, когда я перестану нести этот камень обязанности» – думает про себя Арсений, глядя в ответ. – Да ну ладно тебе, Арс. Чем столько времени давить в себе желания, лучше бы расслабился и попрыгал с нами. Всё равно тебе придётся кого-то забрать в тёмный лес. Так вот, до того момента позволь себе быть свободным от этого. – Какой же ты наивный, Антон. И отворачивается, чтобы не поддаваться этому легкомыслию. Спины мимолётно касается тёплая ладонь. – Пусть так, зато я не упускаю возможности жить. Я ведь наверняка попадаю в число тех, кто скоро отправится к богам. Так что и тебе советую – не жалей свою будущую жертву, живи. Антон собирается уходить, до последнего держит руку на спине, но не чувствуя отдачи, сочувственно вздыхает и оставляет Арсения со своими мыслями в одиночестве. Арсению очень тяжело, потому что в душе́ всё ноет и воет, когда он видит счастливого, понимающего свою участь, смеющегося заливисто Антона. Ему совсем не хочется втыкать ему в грудь кинжал, лишая возможности вдохнуть. Больше тянет прижать руку к груди и послушать, как бьётся сердце, испить дыхание с его губ и поклясться его защищать ценой собственной жизни. Это жестоко, Арсений чувствует, как с каждым днём позволяет Антону постепенно нарушать его серьёзность одним своим видом, не говоря уже о мимолётных взглядах, полных искреннего стремления... к чему и чего, Арсений так и не разобрал. День жертвоприношения грозится стать самым ужасным днём в его жизни. Арсений слышал рассказы самых уважаемых карателей из их клана. Те гордо вещали, что, пролив на ритуальный стол первые капли крови своей жертвы, сила наливается в руки, красит опасным оттенком глаза, закупориваются страхи и сомнения. Ты становишься тем, кто вправе вершить судьбы, забирать и дарить надежду, отправляя к богам тех, кто был создан для этого. Но видя в ритуальном кругу поставленного на колени, связанного по руками и покрытыми глазами Антона, Арсений силы не чувствует. Только боль. Ведь в том и суть, что лишь каратель знает, кого лишит жизни. Жертва не должна знать, кто ей суждён, должна завершить свою жизнь в неведении. Арсений сжимает рукоять кинжала, дышит глубоко, наносит символы на земле рядом, завершая картину. Ритуал мог бы длиться несколько мгновений, но каратель не находит в себе сил, чтобы даже замахнуться на свою жертву. Нанеся последний символ, Арсений встаёт ровно перед связанным Антоном. – Не тяни с этим, – легко, как и обычно, произносит он, сжимая и разжимая пальцы, – я уже очень много раз подумал и проверил, всё ли я успел сделать за эту жизнь. Всё сделал, руби. Арсений вздыхает, жмурится, пытаясь представить на этом месте кого угодно, только не Антона. Внутри что-то рвётся, как нити для ловца снов, невыносим этот треск в груди. – Соврал, одну самую важную вещь не сделал, – сожалеюще склоняет голову жертва, – я не признался в чувствах тому, с кем бы хотел провести остаток этой жизни. Арсений вскидывается, приходя в себя. Что, как это возможно? Ведь он внимательно следил за Антоном, знал почти каждое его увлечение и друзей в лицо. Никого рядом с ним, кроме той самой девицы, не было. Он перехватывает кинжал удобнее. – Да и как ему признаешься, он же такой суровый, слова лишнего не скажи. Моей смелости хватало на то, чтобы изредка к нему подходить и увлекать за собой. Он не дал мне ни единого шанса. Арсений жмурится, силясь поверить в то, что слышит. Неужели... нет, быть того не может! Антон, всё это время... – Я бы сейчас всю магию божественную использовал, чтобы успеть ему сказать о том, как сильно я его люблю. Арсений теряет свою возможность стать сильным карателем, откидывая кинжал на песок, вставая на колени напротив своей жертвы, обхватывая лицо ладонями. – Что ты де... – Вопрос тонет в соприкосновении губ, Арсений хватается за чувство, за раскалённый воздух в его груди, но не может, не может больше врать себе. Он отстраняется, медленно ослабляя узел повязки, стягивает её и откидывает в сторону, куда-то к кинжалу. Арсений смотрит в глаза, которые уже и не надеялись увидеть свет. – Арс? Ты... это ты. – Я не мог дать тебе шанса, ты моя жертва, – Арсений гладит по лицу пальцами, шарит по телу, будто уже нанёс ему смертельные раны и теперь хочет их исцелить; он торопливо развязывает руки, чтобы ощутить их горячие касания на себе, – столько раз проклял эту связь, но боги видят, что я не могу... – Арс, – выдыхает горячо на губы Антон, – я рад, что это ты... я и надеяться не смел. Как же я люблю тебя. Арсений загнанно дышит в их поцелуй и цепляется за светлую ткань на плечах Антона, тянет на себя. Он хочет позволить ему всё на свете, всё, что не смог сказать, сделать за то время, что ему отведено. Антон мог бы прямо сейчас быть где угодно, но он с Арсением, целует его, прижимает к себе и безостановочно говорит, что любит. Он укладывает его на землю прямо в ритуальном кругу, нависает и с особым азартом прихватывает кожу на шее. Арсений в восторге от этого ощущения, его будто помечают и присваивают. Как же это нравится! Он стонет от ощущения правильности, от того, как Антон обнажает его, целует открывающиеся места, да только от взгляда приятно прокатывается жаркая волна под кожей, что говорить о касаниях! Арсений отдаёт инициативу, вручает себя, прогибается всем телом, показывает, что согласен со всем, что может сделать Антон. – Слишком нежный для карателя, – шепчет отрывисто Антон в приоткрытые губы, погружаясь глубоко, не встречая сопротивления. – Слишком наглый для жертвы, – растягивает гласные в стоне Арсений. И в тот самый момент, когда Арсений уже не различает, чьё удовольствие становится едва не криком, он наконец понимает, что это проклятая связь жертвы и карателя ничто иное, как предначертанность. В обоих кланах силу возвели в культ, одни должны повелевать, решать судьбу тех, кто покорно принимает их волю. Но именно сейчас, сливаясь с Антоном в единое тело в ритуальном кругу, обретая одну душу на двоих, Арсений клянётся в любви и становится куда сильнее, чем с занесённым ножом над тем, кого так обожает. Его выгибает в спине от острого, сладкого и такого долгожданного удовольствия, он кричит от счастья, от того, что земля впитывает капли их страсти, их единения. Арсений принимает поцелуи, дрожит и выдыхает в губы Антона, ищет защиты от этого неправильно слепленного мира, купается в его объятьях и почти скулит от этого чувства, что распирает его грудь горячим воздухом. Антон гладит его тело с таким трепетом, будто... да не будто, он знает, чувствует, что Антон ждал этого момента, ждал разрешения касаться так открыто, горячо и любовно. Если бы глаза могли светиться, то от этого восхитительного чувства зелёные глаза отблёскивали бы настоящей любовью. Арсений приходит в себя медленно, выплывая из приятных ощущений, припоминая, что за то, что они пренебрегли правилами, их могут убить. – Счастье моё, – шепчет Арсений на ухо лежащему на нём Антону, – нас покарают за неповиновение. – Нужно срочно сделать что-нибудь, что их заставит передумать, – Антон приободряется, натягивает приспущенное одеяние Арсения мягкими и плавными движениями, – может, бежим? – Старейшины бдят, они кинутся нас остановить,– подмечает Арсений, благодарно касаясь губами кратко плеча, – вполне возможно, что они уже в пути, чтобы это сделать. – Тогда... – Антон отвлекается, глядя в сторону сброшенных предметов, – ритуал слияния. – Что? – Арсений слышал про это таинство, но пугали его с детства, выполнившие сей обряд навсегда покидали мир живых. – То есть, завершимся вместе? – Нет, любовь моя, – Антон настолько счастливо продолжает целовать в перерывах между пояснениями, что Арсений едва поспевает за его мыслью, – это как обручение, только на это нужна воля богов. Дань платится кровью обоих. – Я уж думал будем сердца вырезать, – отшучивается Арсений, и правда чувствуя облегчение от слов своей... своего человека. Да, так мысленно его называть намного приятнее. – Жестокие шутки у вас карателей, – усмехается Антон, дотягиваясь быстрым, но не совсем грациозным движением за ножом, – так вот... поскольку в ритуальном кругу мы с тобой уже совершили соитие, то теперь нужно смешать кровь и обрисовать этот контур... – Ты... знал, что будешь это делать с кем-то? – Арсений в растерянности, ведь всё, что заботило его, как карателя, это не допустить сближения с жертвой. А Антон сейчас ему рассказывает о ритуале, который рассчитан на вечность. Его человек думал об этом, изучал, может даже надеялся на что-то. – Я хотел предложить тебе ещё в прошлое солнцестояние, но ты, как всегда, только карательно смотрел и неприступно отворачивался. Кидала... – Эй, – одёргивает его Арсений, притягивая близко к себе, дабы снова поцеловать, да ещё и так жарко, чтобы задрожало всё внутри от предвкушения. Антон отрывается, оглядываясь на тропинку сквозь заросли, весь напрягается. – Они идут сюда, – шепчет торопливо он, – давай, нужно успеть. Ты ведь хочешь жить со мной долго и счастливо? – Конечно, что за вопрос вообще? – Арсений надрезает ножом своё запястье и тут же проводит по антоновому, – я хочу быть с тобой всегда. Сколько ни прошло времени, где и кем бы мы ни были, я хочу быть с тобой. Антон улыбается смущённо, прикладывает их надрезы друг к другу, чтобы кровь смешалась. Арсений собирает капли свободными пальцами и начинает обрисовывать круг. Антон всё чаще оглядывается на заросли, что пропускают всё больше звуков. Он не торопит, лишь помогая замкнуть круг. Когда их пальцы соприкасаются, завершая кровавый контур, Арсений снова прижимается телом к своему избраннику, льнёт к его губам, вверяет себя. А после слышит хруст и ощущает горячую боль в спине, животе, расползающуюся по груди. Он смотрит в округлившиеся глаза Антона, хочет спросить, что не так, почему он опечален, ведь у них всё получилось. И лишь опустив взгляд между ними, понимает, что ритуал их не спас. Не смог бы. Потому что их проткнули одним копьём на двоих. Хотели слияния – вот оно, пронизаны связью, что противоречит всем обычаям их племён. И вот это в характере настоящих карателей. Арсений вдыхает с трудом, но держится крепко за Антона, из последних сил прижимаясь ещё плотнее. И это взаимно, это ответно, хвала всем этим жестоким богам, они любят друг друга. Антон точно сейчас думает о том, что «ничего страшного, у них будет шанс в следующей жизни». Быть бы Арсению таким уверенным, как его возлюбленный. Иначе зачем это всё.