Из Ада. Не стучи в мою дверь

Размеренно покачиваясь, последний трамвайный рейс разрезал сумрак зимнего вечера. За стеклом сменялись фасады жилых многоэтажек со светящимися жёлтыми окнами. Мелкий снег порошил тротуары. На автобусных остановках, в кольцах фонарных столбов, переминались с ноги на ногу прохожие: прятали носы в высоких, широких шарфах женщины, растирали и дышали на ладони мужчины. В трамвае было тепло. И приглушённое мерцание едва работающих ламп неумолимо клонило в сон. — Извините, — неуверенный шепот заставил Ману оторвать прилипшую к запотевшему стеклу щёку. — Это вы, да? Миниатюрная девушка, на вид не старше шестнадцати, стояла в проходе меж кресел. Её пуховик был вымочен в каплях растаявших снежинок, из-под съехавшей на бок шапки смешно торчало заколотое пирсингом ухо. Она смотрела большими, оленьими глазами, тёмными, как лесной омут, и дрожавшими пальцами держала потёртый блокнот. — Это я, да, — устало протянула Мана, приосаниваясь. — Ручки не найдётся? Едва не выронив скетчбук, незнакомка лучезарно улыбнулась и вытащила из пёстрого рюкзака художественный лайнер. — Вы такая красивая! Капец, — затараторила она, внимательно изучая, как скользит по бумаге изящная кисть. — И очень сильная. Я за вас голосовала! — Спасибо. Как тебя зовут? — Света. — Чудесное имя. Держи. Мана передала автограф и, сощурившись, взглянула на цифровое табло у кабины водителя. Красная строка сообщила: следующая остановка — «Памятник Танкистам». — Садись, — подскакивая на ноги, Мана покрепче перехватила увесистый пакет с эмблемой «Пятёрочка». — Мне выходить сейчас. — Так скоро? — помрачнела Светлана. — Я хотела вас заскетчить. — По памяти сможешь? — Постараюсь конечно. Но это не то. — Уверена, у тебя всё получится, — ободряюще подмигнула Мана и двинулась к выходу. — Сбрось мне потом в Телеграм или Инсте. Я обязательно выложу твою работу в своих социалках. Прежде чем юная девушка рассыпалась в благодарностях и искреннем восторге, тяжелые двери разошлись в стороны, и Мана выскользнула на январский мороз. Семеня по заледеневшим дорогам, едва усыпанным песком, она побрела вдоль привычных, серых девятиэтажек. Скрип снега под сапогами скрывался в порывах леденящего ветра. Из витрины маленького магазина девушку провожали лица приклеенных Снегурочки и Деда Мороза, сверкали гирлянды — остатки новогоднего убранства. В девятом часу вечера спальный район на границе города пустовал. Улицы были одинокие и тихие. В подъезде пахло жареной картошкой. Жадно втянув сладкий аромат, Мана ощутила, как засосало под ложечкой. За целый день она не положила в рот ни кусочка пищи, перебиваясь зелёным чаем из трехлитрового термоса. Не то, чтобы это было для неё привычным: обычно на работу девушка приносила домашнюю еду в контейнерах или, в случаях когда готовить совершенно не хотелось, забегала перекусить в кафе напротив эзотерического магазина, в котором была и владелицей, и директором, и порой продавщицей. Чаще Мана сидела в кабинете за кипой бумаг, но случалось подменять сотрудников из-за нехватки кадров. Не хватало их, впрочем, по вине её же придирчивости, поэтому плоды усталости Мана пожинала молча. Держать маленький бизнес в стальной хватке было делом принципа, поскольку прибегать к работе с клиентами и практиковать за красноречивые суммы девушка не любила, за заказы бралась редко, а финансовую стабильность ощущать привыкла. Выросшая в зажиточной семье, Мана никогда не наглела, не баловала себя излишней роскошью, но и понижать уровень жизни после сепарации от родителей не хотела. Победа в двадцать втором сезоне «Битвы Экстрасенсов» послужила хорошим стартом для открытия скромного, любимого дела, которое, Мана свято верила, если уж не превращало каждого второго в мага, то точно приносило в жизнь людей частичку магии. Негромко закрыв дверь, Мана плюхнулась на кожаный пуфик в прихожей, опустила к ногам пакет и прокричала: — Бабуль, я пришла! Привезла продукты! Из дальней комнаты, где горел свет и шумел телевизор, послышались торопливые шаги. Навстречу вышла статная женщина, с пепельно седой рябью в жидких, тёмных волосах. На плечах её лежал красивый, ажурный платок, подчеркивающий прямую, как игла, спину. И в чертах лица, тронутых морщинами времени, прослеживалась незримая угроза, горевшая пожаром в глубине серых глаз. — Я что же, немощная, по-твоему? — вскинула руками женщина. — Сама бы сходила. Нечего было тащиться в такую даль после работы. Чего сидишь? Раздевайся, проходи. Она суетливо взяла продукты и скрылась в кухне, причитая о глупостях, которые творит внучка вместо отдыха. Мана в монолог пожилой женщины предпочла не влезать, лишь смазано улыбнулась и повесила пальто на плечики. Бабушка всегда была такой: ругалась на поздние визиты, требовала, чтобы Мана отдыхала после трудового дня, а не слонялась по городу, ворчала подолгу за любую оплошность. «Для гостей и гулянок есть выходные. В будни же, будь добра поберечь себя!», — строго заявляла Елена Митрофановна и прихлопывала растопыренной пятернёй по лбу внучки. — День был утомительный, — уворачиваясь от крепкой руки, Мана прошмыгнула к холодильнику и стала выкладывать на полки свежие фрукты, овощи, масло. — Бумаги разобрала, с поставщиками связалась, вопрос о бракованном товаре закрыла. — Вот! После такого хорошо домой ехать. Кушать легонько перед сном, чай пить и на боковую. А ну отойди! — Елена Митрофановна отпихнула девушку к столу. — Ишь чего удумала! Ещё в холодильнике моём хозяйничать будешь! Руки лучше помой, да к столу садись. Ужин разогрею сейчас. И в жизни больше не напишу, что чего-то у меня нет в доме. Я ей про хлеб, а она мне тут натаскала всякого. — Ты по утрам кофе любишь с бутербродами. Если бы я не привезла, завтракала бы пустой тарелкой. — Яиц бы сварила. Всё, скройся с глаз. Давай-давай. Напускное раздражение бабушки, таящее в себе беспокойство, отозвалось в Мане приятным, домашним уютом. Она наспех чмокнула морщинистую щёку и отправилась мыть руки душистым мылом, напевая под нос незамысловатый песенный мотив. В раковине зашумела вода. Струя обдала замёрзшую кожу паром, и Мана приготовилась ощутить неприятное покалывание лопающихся капилляров. Она обильно намылила ладони, вымыла каждый пальчик, межпальчиковое пространство, запястья, ноготки с нюдовым маникюром. Сделала всё, как когда-то учили в медицинском колледже, а затем ничего не произошло. Сотня тонких игл не проткнула изнутри. Тёплая вода не разгорячила, не ускорила кровяной поток. Руки занемели и застыли под статичным напором. Мана подняла голову и в отражение зеркала встретилась с парой безжизненных глаз, смотрящих на неё с озлобленным голодом. Он стоял, как всегда, на расстоянии пяти шагов за спиной. Силуэт его плавал в чёрной дымке, но был достаточно отчетлив, чтобы различить фигуру, рост, длинные конечности. Он был выше Маны на считанные сантиметры, но ощущался огромным, необъятным великаном, нависающим над хрупким, женским телом. Его лицо было неподвижно, словно измазано воском. На шее выделялась яркая борозда. Он не дышал, но Мана чувствовала его дыхание между лопаток. Он не говорил, но она слышала его голос в сознании. Он не угрожал, но девушка знала: каждую секунду он пожирал её жизненную силу, её энергию. Он высасывал и опустошал её изнутри. И она была совершенно бессильна перед ним. — Я иногда забываю, как сильно ты изменился, — прошептала девушка. — Всё ещё помню тебя сгустком энергии. Мана вытерла ладони о полотенце и раздражённо бросила его в корзину для белья. Опёрлась о бортики раковины. Вслушалась в водяной ряд. Вода ничего не шептала, но Мана так отчаянно хотела услышать, что различила в потоке голос, завывающий от опасности. — Пойдём, — изнеможенно зачесав волосы, Мана на долю секунды закрыла глаза. — Я кушать хочу. Ей не надо было оборачиваться, чтобы знать — он следует за ней. Шаг за шагом, каждый день, час, минуту, мгновение, вот уже три года он не оставлял её. Связанный по рукам и ногам, пришитый, вклеенный в саму суть её существования. Проклятый на вечные скитания и прирученный обрядом — он стал её проводником в мир духов, связью с незримым. Её главным оружием, источником магии. Он стал для Маны лучшим другом, страшнейшим врагом. И на протяжении десятилетия оставался любимым мужчиной. — Знаешь, это иронично, — усаживаясь за накрытый стол, хмыкнула Мана. — Женщины сетуют, что мужчины их терроризируют, прыгают на нервной системе как хотят, а я одна, и всё равно силы мужику отдаю. — Ну, сама захотела, — упрекнула Елена Митрофановна. — Говорила я тебе, опасное дело духа самоубиенного привязывать. Он, видишь, как разошёлся! С тебя лицо всё спадает и спадает. Похудела сильно. — Хорошо, не осунулась. — И то верно. Будем сегодня обряд проводить? — А можно? — Мана боязливо посмотрела на пожилую женщину, отправив в рот ложку овощного салата. — Не делай вид, что не за этим приехала. Проведём, конечно. Но тебе пора искать выход из ситуации. Долго мы так не протянем. Я не молодая, сил осталось не так много. Что есть тебе отдаю. Сама даже карты раскинуть не могу, совета на день спросить. — Знаю. Извини, что прошу. Сейчас на ритуал времени нет. — Ох уж и странная ты у меня, — бабушка покачала головой и поставила на стол пузатую кружку со сколотым ободком, от которой поднимался приятный аромат жасминового чая. — Практиковать не практикуешь почти, от него силы не получаешь. А ему в полной мере отдаёшь, за то, что он есть. Неправильный обмен получается. Надо давать и брать в равной степени. Отпусти ты его, а? — Нет, — жестко отсекла Мана, метнув короткий, колючий взгляд в женщину. — Не хочу отпускать. Я знаю, что не просто так он закошмарил меня после смерти. Ему было страшно, он просил помощи. — Попой мне тут! Ты отпускать не хочешь, потому что к миру магии уже попривыкла. Умная, расчетливая. Знаешь, что его присутствие — твоя подушка безопасности. Всегда сможешь к нему обратиться, да люду за копейку помочь. Нравится тебе всё это. Ты и рыбку съешь, и сметанкой намажешься. Да только, раз уж вляпалась в этот жир, учись на нём не поскальзываться. — И что ты предлагаешь? — Мана в словах бабушки двойное дно ощутила, и заинтересованно откинулась на спинку стула. Пригубила чай, наконец согреваясь изнутри. — Сама знаешь, — Елена Митрофановна вздохнула. — Ты в прошлый раз на Битву ходила, чтобы родителям доказать, что не головой повредилась, а силу приобрела, да с ним работать научиться. А сейчас иди за знаниями новыми. — Господь! — взвыла девушка. — Зачем я вообще тебе про это приглашение рассказала? — Да затем! — хлопнула ладонью по столешнице бабушка. — Кто кроме меня в твою темень свет внесёт? Иди, говорю. Пообщайся с грамотными людьми, поколдуй с ними. А то только в телефоне сердечками обмениваешься! Может, кто поможет ужиться с твоим кровопийцей. Ты уже не махонькая, как два года назад. Пора ответственность брать. Сила дана не за тем, чтобы в городишке сидеть и в бумажках копаться. Используй, изучай, раз уж отказываться не хочешь. Я скоро помогать не смогу, что делать будешь? Ходить мужиков иссушать? Так мужиков на свете не хватит, жить-то тебе долго. — С такими прогрессами, не факт. — И то верно. — Елена Митрофановна замолчала и отвернула голову. — Извини, что упрямлюсь, ба, — тихонько буркнула Мана, принимаясь сдирать с ногтей лаковое покрытие. — Битва была крутым опытом, чтобы доказать себе и другим, что я не сумасшедшая. Мне понравилось участвовать в проекте, и верно, опытных людей там много. Но я не представляю, как их опыт может помочь мне усмирить нарастающую мощь неупокоенного духа. — Тебе не представлять надо, а делать. Мы, в конце концов, последние ведьмы на роду. Знаем мало, могём тоже. Не сохранилось ведь ничего толкового от прапрапрабабок. Чему могла я тебя уже научила, пора двигаться дальше. Бабушка тяжело вздохнула, и Мана стыдливо поникла. Она поднялась, обняла Елену Митрофановну. Своего единственного близкого человека. Своего наставника. Зарылась носом в тонкие волосы, вдохнула аромат травяного шампуня. Знакомая до мелочей ладошка ласково огладила Ману по спине. — Подготовь всё к обряду, ладно? — попросила девушка. — Я посуду помою. Когда бабушка скрылась в темноте коридора, Мана достала из кармана джинс мобильный. Среди сотни оповещений, пообещав разобрать почту на выходных, девушка быстро нашла диалог с личным агентом и, не позволяя себе одуматься, попросила о встрече. Ответ пришёл незамедлительно. — Мне сон снился, — возвратилась Елена Митрофановна, — ночью этой. В нём ты была. И свет от тебя лился. Ты спускалась по мраморной лестнице, красивая до невозможности, и сияла, как Ярило. — Правда? А меня девушка в трамвае узнала, когда к тебе ехала. Автограф взяла. Светой зовут. Нарисовать хотела. — Вот и пускай нарисует. В лучах победной славы на Битве Сильнейших. — Бабушка, — Мана усмехнулась. — Меня всего лишь пригласили, а ты уже лавры чистишь. — Потому что я внучку свою знаю. И с четверга на пятницу сны вещие.